Научиться жить заново

      — И как же ты оказался в этом месте? — Осторожно спросил Чуя, доставая из своей сумки старый учебник по английскому языку и кидая куда-то на заправленную кровать.       — История банальна, банальна до безумия! Может, моего, а может и твоего, — рассмеялся юноша, поправляя косу и склоняя голову на бок. — Один человек подумал, что я свихнулся и запихнул меня сюда, представляешь?       — Но как же так? Без справки от психиатра в психиатрическую больницу? Это ведь незаконно, — тихо добавил юноша, плюхая на кровать и подозрительно оглядываясь на нового соседа.       Гоголь в ответ на замечание лишь дёрнул плечами и усмехнулся. В его глазах плескалась усталость. Вселенская печаль медленно смешивалась с грустью и чувством полной отрешённости, непринадлежности этому миру. В следующий момент Николай снова смеялся, а в зрачках было заметно лишь полное безумие, плохо скрываемое и до жути реальное.       — А у тебя эта справка есть? — Весело спросил мужчина, подходя к окну и проводя тонкими пальцами по решёткам.       — Нет?.. — Удивлённо спросил Чуя, до этого искренне веривший в то, что всё происходит по закону.       — Да разве же это важно? Мы с тобой психически нездоровы для этого мира, — рассмеялся он, запрокинув голову назад. Местоимение в множественном числе здесь явно было лишним и только парень хотел сказать об этом… Хотя стоп.       Накахара ничего не ответил. Ему просто не хотелось, ему искренне не хотелось верить в то, что то, что с ним происходит, происходит только с ним и этим странным фриком. Такое ведь могло случиться с каждым... Так почему именно он?! Почему именно его ждёт такое ужасное будущее? Это просто несправедливо!..       Время шло медленно. Ползло, тащилось, текло… Сколько слов можно подобрать! Чуя читал учебник по английскому языку, Гоголь заснул. У Накахары сложилось такое ощущение, словно Коля спал в этом месте буквально двадцать четыре на семь, прерываясь на еду, ванную комнату и плетение кос — да и то, далеко не всегда. Обед принесли поздно. В это время за дверью послышались чьи-то крики, мольбы и просто стуки по стенам, словно и не больницей это место было, а какой-то тюрьмой, куда сажали не только преступников, но и всех, кто чем-то не угодил высшему обществу, в нашем случае — вампирам. А может, так оно и было.       — Приятного аппетита, — довольно спокойно сказала девушка, одетая в медицинский халат и джинсы под ним. На носу — очки, а волосы завязаны в высокий пучок.       — Миледи, как Вы себя чувствуете? — С вежливой улыбкой сказал только что проснувшийся Гоголь с растрёпанной косой. — Всё также молоды и красивы? Цветёте, словно лотос?       — Я сейчас принесу Ваши лекарства, Николай, — холодно сказала девушка и вышла из палаты, защёлкнув за собою дверь. Может, Чуе только показалось это, но услышав обращение к своей персоне из уст Коли, медсестра вмиг нахмурилась. Словно сопалатник Накахары был той самой тучей, закрывающей солнце в тёплый, летний денёк, когда хочется пойти на озеро и не вылезать из воды.       — И так каждый раз! — Воскликнул Гоголь, театрально падая на пол и поджимая губы, словно ребёнок, которого посмел обидеть (да-да, именно посмел) какой-то злой взрослый. — Она не стареет, не поправляется, она вечно молода! А я через несколько дней умру.       Чуя на слова нового «друга» никак не отреагировал. Это не его проблемы, это проблемы Коли. Да и вообще, с чего бы Гоголю умирать? Ну, разве что Достоевский его убьёт лично… Почему этого странного парня с длинной белой косой запихнули в психиатрическую больничку, Накахара не знал, но ни на секунду не сомневался, что это место — именно то, что нужно Коле.       — И с чего бы тебе умирать? — Раздражённо спросил юноша, чтобы не разочаровывать психически нестабильного человека. Всё же, кто знает, что этот ненормальный натворить может.       — Сам скоро узнаешь, — со странной усмешкой сказал Гоголь, склонив голову на плечо. По его губам расползлась зловещая улыбка и он абсолютно спокойно встал, хватая поднос со своей едой и с силой кидая его на пол. Его руки немного подрагивали, словно от ужасной злости. Чуя инстинктивно отпрянул, ошарашенно глядя на грязный пол.       — Ты что творишь?! — Вскрикнул Накахара в ответ на непредсказуемое действие сопалатника.       В комнату абсолютно невозмутимо вошла девушка с двумя небольшими мисочками с таблетками на подносе и двумя стаканами с водой. Она обвела комнату безразличным взглядом и закатила глаза, увидев еду на полу. Поставила поднос с лекарствами на столик и спокойно достала из кармана халата телефон. Быстро что-то напечатала и снова убрала, обратив свой взгляд на Чую.       — Выпейте таблетки и не обращайте ни на что внимания, — попросила она, обращаясь к Накахаре. — Почему Вы снова кинули еду на пол?       Она устало встала на проходе , теперь уже обращаясь к Коле и смотря на него. Чуя наблюдал за всем этим с молчаливым интересом, отложив свою порцию на стол. Есть не хотелось, пить тоже, но сейчас нужно каким-нибудь образом подлизаться к врачам этого места. Если они вообще врачи, конечно.       — Вы подмешали мне в еду снотворное, — грустно сказал Гоголь, прикрыв глаза и даже не смотря на неё. В следующий момент рассмеялся. — Я не буду есть еду с таблетками, вроде успокоительных. Я вам не пёс, чтобы ничего не заметить!       — Но если я дам Вам таблетки просто так, Вы ведь их не выпьете, — устало объяснила она, совершенно невозмутимо выходя в коридор. — Будьте добры, примите хотя бы витамины!       Дверь захлопнулась. Чуя глянул на таблетки и нахмурился. Они не выглядели как обычные лекарства или витамины. Когда-то давно, когда Накахара был ребёнком, он очень сильно заболел и ему пришлось на протяжении довольно долгого времени ходить на физиотерапию и приниматься витамины, рыбий жир и ещё что-то. Так вот те витаминки, которые он принимал, совсем не были похожи на эти странные пилюли, которые ему принесла медсестра.       — Не пей их, — посоветовал Гоголь, смахивая таблетки на пол (только одну из них он оставил и незаметно сунул под подушку, где, как успел заметить Чуя, уже была небольшая горка таких же лекарств) и разливая воду из пластикового стаканчика на пол. Потом огляделся по сторонам. На его лице отразился ужас и Коля быстро стал ходить по комнате вперёд назад, не обращая внимания на осколки тарелки, впивающиеся в его босые ступни.       — Что-то случилось? — Осторожно спросил Чуя, отстранённо наблюдая за происходящим и перекатывая мнимые витамины из одной руки в другую.       — Да. Он здесь. И он ещё долго, ох, он очень долго будет здесь! — Крикнул парень, падая на колени и хватаясь руками за голову, отдёргивая волосы в разные стороны. По его щекам покатились слёзы. Прошло три минуты, и Коля резко поднялся. Его губы искривились в болезненной улыбке. Чуя наблюдал исподтишка, совсем не желая стать кем-то, похожим на странного товарища по комнате. Или по несчастью. — И чего ты так на меня смотришь? На-ка-ха-ра Чу-я.       Гоголь произносил чужое имя нарочито медленно, по слогам. Чуя отполз подальше к стене, хватая стакан с водой и кидая таблетки в рот. Может, они избавят его от общества Коли рядом?.. Это ведь должно помочь, не правда ли? Снотворное, среди этих «витаминов» наверняка должно быть снотворное! И правда. Прошло всего несколько минут, а Чуя почувствовал, что скоро отключится. Последним, что он увидел, были глаза Гоголя, блестящие и безумные. И его улыбка. Сухие, обкусанные губы. Ужасно тонкие, изогнувшиеся в жутковатой ухмылке, но, если оглядеть его лицо полностью, можно заметить какое-то сострадание, сочувствие Накахаре.

***

      — Котёнок, — голос знакомый, хочется кричать, но Чуя не может. Его глаза то и дело смыкаются. Кажется, он где-то в лесу. — Я же обещал, что мы сможем увидеться.       — Осаму? — Накахара широко распахивает глаза. Они стоят на небольшой поляне рядом, под раскидистыми ветвями какого-то странного дерева, кажущегося Чуе знакомым. Словно он уже видел его, но… но не в этом времени. — Где мы?       — Мы там, где нужно.       Чуя удивлённо смотрит под ноги. Он босиком, в своей одежде. Он такой, каким помнит себя. И каким его, должно быть, помнит Дазай. Юноша подносит к глазам прядь своих волос и переводит взгляд на лес. Верхушки деревьев едва заметно покачиваются на ветру, все цветёт и зеленеет, словно это… лето?..       — Я рад тебя видеть, — улыбнувшись, наконец проронил юноша, смущённо наклонив голову и пялясь в землю.       — Взаимно. Рассказывай, где ты хоть? — Усмехнувшись, спросил парень, гладя Накахару по волосам и прижимая к себе. — Твоя сестра, кстати, куда-то делась, я не видел её весь день после того, как тебя увезли. А Артюр, — его ведь так зовут? — сам не свой, жутко волнуется.       — Это странно, Коё никогда не пропадает без предупреждения, — задумчиво произнёс юноша, утыкаясь в чужую грудь. Кажется, словно чужое сердце бьётся… словно бы оно живое. — У меня всё более-менее нормально. Правда, поселили с каким-то ненормальным, причём русским, видимо, парнем, но переживу.       — Дай-ка угадаю, Николай Достоевский? — С усмешкой спросил Осаму, улыбнувшись, и вдруг резко прикусил себя за губу, поморщившись. — Николай Гоголь. Извини, немного перепутал… Гоголь. Конечно, Гоголь!..       — Подожди, откуда ты?..       Осаму не дал Чуя договорить, просто пожав плечами и осторожно положив руку на чужую щёку, нежно поглаживая. Накахара слегка нахмурился, удивлённо глядя на Дазая. И что это сейчас происходит? Тонкие пальцы легко скользнули по коже, прошлись ниже, по подбородку… И как только они оказались достаточно близко к губам, Накахара сделал то, что в здравом уме ни за что бы не совершил. Чуя осторожно облизал чужие пальцы, захватывая их в ротик, не прерывая зрительного контакта. Осаму смотрел холодно, немного отстранённо даже, но парня это впервые не трогало. Только на самой глубине теплилось удивление и непривычная вампирским неживым глазам теплота. Но теперь Чуя почему-то вдруг узнал, что такой взгляд — привычное состояние вампира, многие ведь на него так смотрят. Многие люди. И многие не-люди тоже.       — И что же ты делаешь? — Усмехнувшись, спросил Дазай, закусив губу. На этот раз несильно, просто для вида.       — Да так… Ничего такого, — с невинной улыбкой ответил Чуя, отстранившись и оглядываясь по сторонам. Только сейчас он заметил цветущие, сиреневые цветы, окружающие их со всех сторон. Словно они оказались в декорациях какого-то очередного глупого романтического кино, честное слово! Накахара был готов поспорить, что раньше этих цветов здесь не было.       Осаму взял Чую за руку и несильно потянул на себя, падая на свежую траву. Накахара упал рядом. Боли он не почувствовал, это ведь сон. Иногда, это так прекрасно — жить во сне. Когда кажется, словно здесь намного лучше, чем в реальности, словно этот мир был создан специально для таких, как они — глупых влюблённых детей, не знающих проблем. Или знающих и просто притворяющихся, словно их не существует. Нет ведь таких проблем, которые разрешить нельзя. Только одна действительно важна и действительно может причинить ужасающую боль — и имя ей Смерть. Да только один из них о смерти не думает, а для другого она, словно родная матушка.       — Сколько времени я здесь нахожусь? — Растерянно спросил юноша, оборачиваясь на Дазая. Его губы тронула лёгкая улыбка. Отрицать любовь глупо и бессмысленно, но почему люди до сих пор пытаются делать это?.. — В смысле… В реальности. Сколько прошло с того момента, как я уснул?       — Пара часов, не больше, — Осаму прикрыл глаза, сжимая чужую ладонь. Они лежали на цветущей полянке летом, вдыхая едва ощутимый аромат цветов вокруг, и каждая секунда казалось вечностью, каждое мгновение было бесценно. "Именно так и должен жить человек", — внезапно подумал Чуя, крепче сжимая ледяную ладонь в пальцах. — Да и разве должно тебя это волновать?       — Я не хочу проспать всю свою жизнь. Даже если моя жизнь будет такой ужасной. Да, здесь, во сне с тобой, намного лучше, чем в реальности, но несколько минут здесь — значит несколько часов там, верно? Да и цена слишком высока. Я не хочу, чтобы из-за меня ты окончательно потерял память.       — Моя память это расчётная валюта. У всего в этом мире есть своя цена, и если я могу себе позволить заплатить за тебя, почему бы мне этого не сделать?       Чуя усмехнулся. Их диалог сейчас не был похож на диалог двух друзей, не был похож на диалог двух врагов. Скорее, это было битвой философов, даже не так, не битвой. Больше — простой беседой, кажущейся для всех вокруг лишь пустой болтовнёй, но имеющей странный смысл для этих двоих, так спокойно философствующих на такие темы.       — Каждый человек может заплатить за себя сам. И я смогу. Прости, мне правда нравится проводить с тобой время, но мне пора вернуться в реальность. Правда, прости, — Накахара грустно улыбнулся. Дазай кивнул в ответ. Он понимал. Он прекрасно понимал, почему Чуя так говорит, он не раз сталкивался с проблемой под названием нехватка времени. Ему нужно было сказать парню столь многое, столько всего пояснить… А в итоге он не сказал ничего.       — Я… — Он замялся, поджав губы.       — Да? — С необъяснимой надеждой в голосе переспросил юноша, оборачивая голову на Дазая и смотря прямо в его глаза.       — Нет, прости, ничего, — безмятежно улыбнулся Дазай, наклоняя голову на бок. — Ну что ж, если ты так рвёшься в реальность, то… пока?       — Да. Пока. Мы ведь ещё встретимся? — Спросил он, поднимаясь, но всё ещё не отпуская чужую руку из своей.       — Котёнок… Обещаю, мы ещё встретимся, Чуя. Обещаю, — очертания сна стали размываться, проступили образы реальности. Накахара искренне жалел о том, как поступил. Ему хотелось остаться в сладком сне, не хотелось никуда оттуда исчезать. Хотелось остаться там на вечность, на сладкую вечность, такую манящую и неправильную. Но он сделал свой выбор и выбрал реальность. Да только… Правильным ли это было решением?..

***

      — Очнулся? — Первый вопрос, который юноша услышал после пробуждения сразу ввёл его в небольшой ступор. Голос был безразличен и холоден, но этим обжигал. Накахара раскрыл глаза нехотя. Реальность казалась мерзкой, до отвращения существующей и ранящей. — Вставай.       — Зачем? — Недовольно пробурчал Чуя, обнимая подушку руками и пытаясь вновь провалиться в мир иной, в мир более приятный ему и кажущийся даже более знакомым, чем тот, где он вырос и жил всё это время.       — Карты, — с усмешкой отвечает голос.       Накахара приоткрывает глаза. Он не знал, почему, но странное тепло разлилось по всему телу, как только он дотронулся до своего запястья. На нём был подвязан небольшой браслетик. Чуя помнил его, помнил как получил его, но только не понимал, зачем ему такое чудо в виде странного подарка главы неизвестности, главы той группы, того клана, что является самым ужасным врагом. Не только врагом Накахары, но и Дазая тоже. И не понимал, почему Элис его ему вернула.       — Откуда? — Юноша поднялся на кровати, оглядываясь по сторонам. В сознании теплилась надежда, что это всё сон, вся его жизнь… Может, в той аварии он на самом деле впал в кому и сейчас это лишь бесконечный поток странных мыслей его воображения?.. — Разве в больницах не запрещены азартные игры?       — Многое запрещено, знаешь ли, — задумчиво-серьёзно сказал Гоголь, доставая из-под подушки колоду карт. Новых, словно ещё и неиспользованных ни разу, хоть это и маловероятно. Наверное, просто иллюзия такая.       — И жизнь с не-людьми тоже запрещена?.. — С некой горечью в голосе спросил Чуя, считая, что эти слова были лишь мыслью. Произносить такое вслух в его планах не было.       — Кажется, мы с тобой сможем подружиться, — хмыкнул Николай, вмиг повеселев. Он подошёл к двери, три раза ударил по ней и та распахнулась, словно по мановению волшебной палочки или чего-то столь же магического.       Накахара нахмурился, вставая с кровати и свешивая босые ступни на пол. Ему ещё немного хотелось спать, но интерес и интрига быстро отгоняли это желание на дальний план. Чуя шёл вслед за Гоголем, раз за разом вздрагивая от малейшего шума, от малейшего движения, кажущегося лишним в подозрительной темноте и пустоте больничного коридора. Неужели здесь никого нет?.. Да ну, невозможно… Юноша склонил голову на бок, оборачиваясь на свет, падающий из-под щели между закрытой на замок дверью и полом.       — Чего, боишься, что ли? — Усмехнувшись, спросил Гоголь, поправляя косы и пряча карты за пазуху. — Нет тут никого сейчас, можешь мне поверить.

//Тебе?.. А не обернётся ли мне эта вера боком?//

      Но парень всё равно поверил, ступая уже более уверенно. Нет, может, конечно, это только так казалось, но какая-то уверенность всё равно присутствовала. Слабая, но уверенность. Да и почему-то в голове возникла мысль о том, что даже если его и поймают, какой толк от этого будет? Запихнут обратно в больничную палату, вколют успокоительное… А Чуя только за. Заснёт — увидит того, кого видеть хотелось намного больше, чем раньше. И с чем же это связано? Раньше, Накахара и подумать о том, что хочет, чтобы Осаму всё время был рядом, боялся, а теперь только рад был бы, если… Яркой вспышкой чувств и ощущений вспыхнул в памяти уже полузабытый сон. А следом вспыхнули щёки Чуи. Слава Богу, в этой темноте никто ничего не заметит.       — Мы пришли, — Гоголь резко остановился перед комнатой, дверь в которую была немного приоткрыта. Оттуда слышался чей-то смех, кто-то играл на гитаре. Коля резко распахнул дверь, лучезарно ухмыляясь тем, кто находился за ней. Там были все. От детей до подростков и от подростков до совсем взрослых. Все в одной комнате. Не особенно большой на первый взгляд. Несколько столов, расставленных по бокам комнаты, жёсткие стулья вокруг одного из них, пуфики, какие-то игрушки по полу разбросаны, ковры мягкие... Видимо, это было зоной отдыха. Куда Чую с Гоголем явно не отпускали никакие медсёстры или врачи.       — Мы? Кто с тобой? — Повисла тишина, все вокруг смотрели на них пристально, с некоторым подозрением, засевшим глубоко в печальных глазах. Но грустнее всех выглядели дети. Одна маленькая девчонка в белой больничной пижаме выглянула из-за взрослого юноши и прищурилась, осматривая Чую прозорливым взглядом маленьких глазок. Тёмно-карих, в таких и потонуть можно. Они напомнили Накахаре глаза чужие, желанные, хоть те и были чуть посветлее и смотрели на Чую всегда немного по-другому.       — Он новенький. Прошу любить и жаловать, примем к себе? — Со смешком спросил Гоголь, проходя вперёд и садясь прямо на стол. Его осанка сейчас напоминала королевскую, а во взгляде читалось то ли презрение, то ли высокомерие короля, с каким он смотрит на своего подчинённого. Но в комнате, полной незнакомых людей, юноша, в отличии от Коли, чувствовал себя какой-то игрушкой, заморской побрякушкой, какая раньше в этих краях не встречалась, на какую каждый с интересом и удовольствием смотреть будет.       — Конечно примем! — Первым воскликнул какой-то мальчик. Взрослые, достаточно насмотревшись на Чую просто кивнули в ответ. И снова вокруг зашумели голоса, кто-то громко запел, чей-то звонкий голосок вторил первому. Гоголь занял один из столов под карты, раздал их тем, кто хотел играть.       Чуя сидел среди них и чувствовал себя абсолютно лишним. Все вокруг сначала смотрели с подозрением, а потом и вовсе внимание перестали обращать какое-либо внимание. Подумаешь, какой-то левый мальчишка, очередной ненормальный среди них. Но с каждой минутой, с каждой секундой, проведённой рядом с ними, Накахара чувствовал себя всё более и более некомфортно. Чей-то голос рядом распевал старую песню группы ABBA, дети тоже пытались подпевать, не попадая в ноты, но стараясь; кто-то совсем рядом с Чуей недовольно кинул свои карты на стол, крикнув, что он так не играет. Из Накахары игрок был не самый лучший, но, как оказалось, и не наихудший. Даже странно. Судя по тому, сколько раз в своей жизни парень играл в дурака, ему подозрительно везло.       Но выиграть Гоголю? Это, как оказалось, просто невозможно. Коля был лучше всех, играл словно мастер, и также мастерски мухлевал, подмешивая нужные карты себе, а ненужные — вроде троек-пятёрок, — сливал остальным участникам. Но то, что поразило Чую больше всего, так это то, что никто не мешал Коле выигрывать. Добровольно сдавались, кидали карты на стол, но ни один из них не хотел играть один на один, не хотел соревноваться с Гоголем. Это был тот самый тревожный звоночек, который первым повлиял на восприятие Чуей этого места.       — Нет, ну я так не играю! — С ноткой паники сказала некая девушка со светлыми волосами, подстриженными под каре, и кинула свои карты на стол. Чуя нахмурился. Те масти, которые были у неё, вполне могли бы помочь ей выиграть, и тем не менее, она всё равно сдалась, оставляя «новенького» в их странном «шабаше» (как юноша успел мысленно окрестить это сборище психически-ненормальных людей) играть против Коли один на один.       — Сдавайся, чувак, тебе не выиграть, — шёпотом предупредил Чую какой-то мрачный парень-подросток, сидящий рядом. — Если проиграешь, он невозможное попросит… Не надо.       — Да ладно, что мне будет?.. — Прошептал Чуя в ответ, едва заметно пожав плечами.       Дальше было сложнее. Две королевы, — одна козырная, — Коля отбил её козырным тузом, а другую обычным королём. Кинул Накахаре какие-то лёгкие карты, которые побить слишком просто. Чуя нахмурился, пока Гоголь брал оставшиеся три карты из колоды, включая козырную тройку, и начать гадать, что же за карты попались противнику. Юноша кинул короля, а следом, после королевы, неосторожно выкинутой Гоголем, ещё одну королеву. Шанс побить у Коли небольшой, но он выкинул джокера. Парень думал до этого, что играют они без джокеров, ибо правила никто для новенького вновь не обговорил, считая это лишней тратой времени, и осознание того, что они оба у Гоголя проходятся длинными когтями по мозгу, и Накахара ощутил очередной прилив сильной головной боли. Нет-нет-нет! Здесь выиграть становится практически невозможно. Юноша осознал, что всё это время, давая призрачную надежду на победу, Гоголь лишь раззадоривал чувства Чуи, заставляя играть всё азартнее и азартнее, совсем не ощущая подвоха. И теперь, когда Коля выложил на стол перед Накахарой свою последнюю карту, в то время, пока парень держал в своих руках уже штук десять, а то и больше, юноша почувствовал жгучее разочарование в самом себе.       — Ну что ж, Чуенька, на тебе теперь должок, — насмешливо протянул парень, с усмешкой наблюдая за паникой, растущей с каждой новой секундой в чужих глазах.       — Что ты хочешь? — Устало выдохнул он, сжимаясь и чувствуя мурашки, пробегающие по коже, столь же чётко, сколь видел перед собой эту чёртову ухмылку и длинные волосы, распущенные детьми и сейчас тщательно расчёсываемые ими же.       — А это мы узнаем попозже! — Радостно воскликнул юноша. В его глазах больше не было того, что вселяло дикий ужас во всех подряд, осталось лишь безумство, к которому все вокруг, как успел заметить Чуя, уже вполне попривыкли.       Гоголь поднимает маленькую девочку, до этого расчёсывающую его длинные волосы на руки и сажает на свои колени, пока Накахару увели куда-то резким движением сильных рук. Юноша не посмел даже обернуться посмотреть, кто это такой смелый — он неотрывно наблюдал за лёгкими движениями Коли, что вырвал расчёску из рук малышки и теперь сам заплетает ей две косички.       — И какого это было, играть с ним один на один? — Вырывал Чую из размышлений чей-то странно-взбудораженный голос. У мальчишки, которого он увидел перед собой, такие же рыжие волосы, как и у Накахары, только, пожалуй, немного посветлее, заинтересованный взгляд и странно-сильные руки. — Марк Твен. Приятно познакомиться.       — Чуя Накахара, — немного смущённо пробормотал парень, не понимая такого внимания к своей персоне. Между ними повисло неловкое молчание. Хотя, неловким оно, видимо, показалось только самому Чуе, а потому тот и постарался нарушить её, как можно скорее. — Ты здесь сколько времени?       — Ну, где-то года два-три... — Задумчиво протянул он, склонив голову на бок и всё ещё не отпуская чужих ладоней. — Я всех уже здесь знаю! А тебе ещё придётся познакомиться с ними.       — Не горю особым желанием, если честно, — фыркнул парень, не заметно для самого себя. Как-то слишком часто стал он говорить то, что думает, вслух. И это напрягало. Определённо.       Марк в ответ на эту фразу лишь неопределённо мотнул головой, что-то быстро шепча мальчику лет пяти-шести, подошедшему к нему и неуверенно дёрнувшему за штанину. Неадекватным или, тем более, ненормальным, Твен Чуе не показался. Разве что чувствовалась в нём какая-то искорка, поджигающая всё вокруг него таким же ярким пламенем, каким горели его волосы. Более прямые и короткие, чем у Чуи, но от этого не менее красивые. В голове Накахары невольно пронеслась мысль о том, влюбился бы Дазай в него также, как влюбился в Чую, если бы встретил. Да и влюблён ли вообще Осаму в Накахару? Может, это всего лишь его воображение сыграло с ним такую злую шутку?.. Странная мысль, она поразила парня своей искренностью и содержанием. Думать о таком?! Да ни за что в жизни!       — Пойдём выйдем отсюда, а? Я тебе расскажу о том, что здесь, да как, — добродушно бросил Марк, протаскивая своего нового знакомого сквозь толпу людей к небольшой двери, которую парень сначала и не заметил за группой других «ненормальных», загораживающих её.       — Давай, — улыбнулся он в ответ, совершенно легко следуя за новым другом. Никаких подозрений этот парень у него не вызывает, лишь странное чувство того, что что-то в это дружелюбии неискреннее, не настоящее. Но и оно со временем, а точнее буквально через пару минут, притупляется.       — Ну смотри. Это клиника вся — лишь огромнейший фарс, разыгранный для наших родственников ради того, чтобы уберечь их от правды, — заговорщицким шёпотом говорил Твен, когда они наконец оказались за дверью, на свежем воздухе. Оказывается, она вела не в какую-то небольшую каморку, а в довольно просторный сад. В голове у Накахары сразу появляется мысль о том, как было бы классно прямо сейчас сбежать, но она исчезает с невероятной скоростью, когда в его обозрении появляется высокая стена с колючей проволокой.       — Фарс? Что ж, так я и думал.       Его голос сквозил горечью от понимания того, что все, кто здесь оказался, оказались здесь лишь из-за того, что связались не с теми (не)людьми, лишь из-за собственной глупости или глупости вампиров. Ведь жестокость всегда была присуща всей нечисти, так почему же упыри не должны получить ещё и её, взамен вечной жизни? Кроме странных способностей и жуткой потери всей своей прошлой жизни. Хотя, быть мерзким вурдалоком кажется и не такой уж плохой идеей, когда Чуя вспоминает, сколько всего можно сделать, имея в запасе столь долгую жизнь.       — Рад, что у тебя хватает ума не делать из себя ненормального, — хмыкнул Марк, ведя плечами от холода. — Многие ведь и правда считают, что спятили. Говорят, их держат в специальных камерах, запертыми, а иногда даже еду не приносят, успокаивая вечными уколами со снотворным, а когда пациент просыпается — это повторяется и повторяется бесконечное множество раз, пока в один день и просыпаться-то там нечему уже.       Чуя слушает этот шёпот, всё больше и больше погружаясь в ужас. Самые восприимчивые к словам и действиям люди — это маленькие дети. И сколько же таких «ненормальных» эта больница на тот свет отправила?.. Нет, никогда Бог не простит этих вампиров, и никогда Чуя не сможет простить себя за то, что ничего не может сделать для освобождения бедных детей. Те малыши, что были в той комнате… Кто знает, какие муки им пришлось вытерпеть. И почему они иногда вдруг так счастливо улыбаются, откуда у них берутся силы на смех?.. В голове у Накахары появляется мысль о том, что, наверное, каждому, кто попадает сюда, говорят, что это ненадолго и скоро их выпустят… Подростки и взрослые сразу понимают, что это ложь, а дети свято верят. Пока не начинают терять надежду.       — Как это ужасно, — тихо проговаривает Чуя, переводя взгляд на небо. Оно всё засыпано звёздами, облаков нет. Ночь выдалась довольно прохладной, но ветер ещё совсем тёплый, хоть и заставляет поёжиться. Наверное, и снега здесь никогда не бывает, лишь осень на долгие шесть месяцев обретает власть над всей живой природой.       — Это не всё. В каждой больнице есть ведь своя элита, верно? У нас это Гоголь. Николай, тот, с кем ты так опрометчиво решил сыграть в карты, — добавил Марк, видимо, думая, что Чуя не знал, как зовут того, с кем пришёл. Да уж. — Ты с ним поосторожнее будь, тот ещё психованный.       — Так если психованный, почему его в ещё в камере не закрыли и снотворным не отравили?.. — Удивлённо спросил Чуя, готовый услышать что-то ужасное, вплоть до статьи за убийство или типа того.       — Да сам не знаю… Он здесь уже лет пять, а то и все шесть сидит, и всё никак отпустить его не могут. Кого-то ведь и правда отпускают! Только неизвестно про них ничего с этого момента, хоть и обещают письма каждую неделю писать. Или в катастрофу какую попадают. Врачи говорят, мол несчастный случай, а наши сразу всё понимают, да молчат. Не хватает только на Доста наткнуться!       — Ты про Фёдора Достоевского сейчас? — Накахара удивлённо приподнял бровь, переведя взгляд с осеннего неба на своего собеседника. На улице и дышится лучше, и мозг лучше соображает. И странная длинная фамилия наконец не ускользает из его пальцев, как песок или вода.       — А про кого ж ещё! — Фыркнул он в ответ, прикусив губу и задумчиво переводя взгляд на Чую. — Как я понимаю, вы с этим чертом русским уже знакомы, верно?       — Ближе, чем хотелось бы, — отстранённо отвечает парень.       На самом деле, не так уж и хорошо они с Фёдором знали друг другу. Накахара был уверен, что Достоевский знает про него всё, а вот сам юноша не знал практически ничего. Всё, что удалось выяснить из туманных слов Дазая, так это то, что Федя русский и очень опасный. А из собственных наблюдений была лишь внешность и странно-успокаивающе-бархатный звук его голоса. Может, его способностью был морок?       — Ого… Это странно, — хмыкнув, подметил Марк скорее даже для себя самого, нежели для того, чтобы потом объяснить что-то Чуе.       — И почему же? — Самому Накахаре кажется, что его глаза сейчас прямо сквозят холодом, но то вовсе не его желание. На самом деле, никакими пугающими взглядами собеседника парень одаривать не хотел, Твен показался ему довольно приятным юношей, но перед глазами всё расступалось, а в голове стали появляться совсем, вроде бы, и не его мысли. По крайней мере размышлять о таком раньше Чуе и в голову бы не пришло! Хотя, многое, что было раньше сейчас остаётся для него в этом самом раньше.       — Последний раз, когда Фёдор приходил сюда был, насколько мне рассказывали, года два назад. Я-то сам в эту не лезу. Но если говорить уже совсем честно, — его голос понизился до заговорщицкого шёпота. — Коля тут кто-то вроде короля. Достоевский пару раз заглядывал и после этого, но единственный, к кому он ходил, так это к Гоголю. Да и то, было это так давно!.. А теперь вдруг тебя привёл. Говорят даже, что Фёдор руки марать не хотел, чего ему ненормальных сюда доставлять… И вдруг ты появляешься!       — Но откуда все знают о том, что он приходил? Разве вас не держат в комнатах по два человека и не выпускают никуда? — Удивлённо спросил Чуя, в очередной раз бросая грустный взгляд на забор. А может всё-таки получится перелезть через него, сбежать отсюда?..       — О, крики Гоголя услышать невозможно. Каждый раз, когда слышится слишком громкий смех или какие-то мольбы с его стороны… Все знают, что происходит. И тем не менее, несмотря на ту ненависть, которая от Доста прямо исходит, все просьбы нашего короля всегда исполняются, — он пожимает плечами.       И это ещё один повод задуматься для Накахары. Для всех остальных — скучная обыденность, а вот для парня довольно интересная деталь биографии Фёдора. Может, имел место быть бурный роман или дружба другого рода? А может Достоевский должник?.. Смотря на то, как ловко Гоголь орудует с картами, можно и о таком подумать. Хотя, Чуя не знает, как играет Фёдор. Вполне возможно, что это их такая особенность, как двух гениев.       — И если ты чем-то не угодил Гоголю, то?.. — Юноша оборвал предложение, сам прекрасно зная окончание. Марк грустно кивнул в ответ.       — Да. Именно тех, кто как-то ему насолил и отпускают на мнимую свободу. Так что, я бы на твоём месте, даже не думал как-то ему помешать или не сделать того, чего он просит. Опасно обернуться может, — грустно подвёл итоги Твен, и в его глазах на секунду промелькнула такая печаль, что Чуя сразу понял, что и у него есть какая-то история, которой он ни за что не хочет делиться. — Ну ладно, не будем о грустном. Пошли назад, как раз самое веселье сейчас начнётся. Медсёстры наверняка заснули, можно и телевизор теперь включить. Да и каждый вечер разное происходит, может и сегодня развлечёмся.       Парень в очередной раз удивился вседозволенности в этой больнице. Вслед за новым "другом" (а другом ли?.. Или это только Чуя так считал?) он вновь вернулся в душную залу, наполненную толпой людей в больничных, и не только, одеждах. Гоголь сидел на столе, вокруг него расположилась группа детей самых разных возрастов, а на неровно заплетённых волосах лежала карточная корона, весьма умело склеенная кем-то скотчем из всё тех же игральных карт.       — Подходите, подходите, люди добрые, сейчас начнётся представление! — Вдруг вскрикнул он, цепким взглядом выхватив Чую из толпы. Он легко соскочил со стола, таким же лёгким движением руки разгоняя детей. Щёлкнул пальцами — и какой-то парень, лет четырнадцати-пятнадцати, включил музыку. Какой-то танец, довольно быстрый. Все вокруг, с сочувствием смотря на Накахару, отступали от него, расчищая «королю» дорогу. — Потанцуем?       Предложение лёгкое, совсем смешное, но Чуя, как загипнотизированный положил свою руку в его, позволяя вести себя и поддаваясь странному соблазну. Люди вокруг отступались, давали больше места, отходят всё дальше и дальше, хотя казалось бы, куда?.. Видимо, это только на первый взгляд, помещение кажется таким маленьким. Они кружились в немного безумном танце, глаза Гоголя напротив горели немного безумным огнём, когда он в очередной раз немного безумно кружил Чую чуть ли не до потери сознания. Накахаре хотелось плакать, каждая нота уже приевшейся мелодии отдавалась резким ударом реальности о кожу. В голове всплыла давно забытая сказка, рассказанная его матерью когда-то в раннем детстве. Про ведьму, которая танцевала со своими жертвами до того момента, пока они не умирали от усталости. Но танец с Колей на это не был похож, нет. Скорее, лишь пародия, желающая свести с ума. Все смотрели с ужасом, кто-то шептался, и, вопреки приятной музыкой, так и тянущей взяться за руки и пуститься в пляс, оставались на своих местах, желая быть лишь свидетелями этого странного действа, но никак не участниками.       — Ты хочешь, чтобы мы оба прямо сейчас сошли с ума от этого кружения? — Шёпотом спросил Чуя, когда их лица оказались слишком близко друг к другу, в очередной раз подмечая, что с Дазаем было бы приятнее.       — Я уже сошёл, — сказал он, внезапно заливаясь звонким хохотом и умело вертя Накахару в своих руках, так, что тот в конце концов потерял равновесие и упал на пол на колени. Когда он поднял взгляд на Колю, от смеха и безумной улыбки и следа не осталось. Лишь холодная отстранённость. Он приподнял лицо Чуи за подбородок тонкими пальцами, заставляя поднять голову выше, смотреть прямо в глаза. — Ты меня разочаровываешь. Танцуй.       Резкий рывок, и юноша снова на ногах, и снова его держат в силках крепкие, хоть и не кажущиеся таковыми, руки Гоголя. Теперь танец из более плавного превращается в неистовый. В поединок, и только один из них знает, за что борется. Каждый раз оглядываясь на окружающую их со всех сторон толпу людей, парень раз за разом улавливал уголком глаз едва заметную усмешку или до его слуха доносился призрачный смех, который едва ли мог быть правдивым. Но он всё равно слышал. И вслушивался. Нет-нет, это всё так глупо… В голове всё слилось в один большой ком. Чуя уже даже не мог вспомнить как здесь оказался, словно его мозги вытащили из головы, хорошенько прооперировали и стёрли все ненужные воспоминания, которые могут принести хоть какой-то ущерб.       И Накахара осознал, что начинает сдаваться. Его движения перестали быть резкими, он не пытался вырваться. Перед глазами плясала чужая улыбка, больше похожая на откровенно-издевательскую ухмылку, какой хищник одаривает свою жертву, перед тем, как растерзать на мелкие кусочки. И Чуя отчётливо осознал, что что-то здесь не так. Что этот танец не просто шоу, не просто глупое представление ради представления. Что у него тоже есть свой смысл. В памяти обрывками всплывает школа, пустые коридоры, чей-то вкрадчиво-бархатный голос. Но он не может вспомнить главного. Что-то ведь на том мероприятии тогда произошло… Что-то важное, какое-то предупреждение… Ещё один резкий поворот, и это воспоминание тоже уходит в небытие. Парень вновь потерял равновесие, но на этот раз не упал, ловко ухватываясь за чужую руку и смотря на Гоголя с вызовом, с устрашающей гордостью и упрямством. В его голове воссоздавалось впечатление ловко провёрнутого обмана, эксперимента, чей смысл не был понятен никому, кроме Коли.       — Благодарю за танец, — холодно ухмыльнулся он, смотря прямо в небесно-голубые глаза, помутнённые столь долгим кружением по залу, когда музыка наконец замолкла. Раздались аплодисменты. Накахара наконец отнял свои руки от чужих, растерянно глядя на ладони. Всё перед ним расплывалось, контуры смывались разноцветными потоками мутнеющего сознания.       — Я могу пойти в палату? — Слабо прошептал Чуя, не в силах произнести что-либо более осмысленное.       — Зачем же? Веселье только начинается, — Гоголь отряхнул руки о больничные штаны и поправил карточную корону на растрёпанной макушке, вновь щёлкая пальцами.       Люди вокруг отмерли, разошлись по комнате, и кажется, словно никакого неистового танца только что и не было, что всё как обычно. Никто даже сочувственного взгляда на Накахару не бросил, разбредаясь по своим делам. Словно его и вовсе не существовало. А их, кажется, не существовало для него. Он видел их словно бы без улыбок, словно без глаз и носа, лишь гладкая поверхность лица и ничего более. Чуя осел на пол, не в силах больше держаться на ногах. Его взгляд ухватил во всём этом какую-то, уже ставшую закономерностью, странность. Ничто не происходит просто так, за всё нужно платить.       Была ли это плата за проигрыш в картах, или она его ещё только ждёт впереди? А может это кто-то другой получил наконец свою долгожданную месть за то, о чём Чуя уже даже и не вспомнит? Цепкий взгляд ухватил дежурную улыбку медсестры, вошедшей в помещение и то, насколько люди вокруг её не замечали. А Накахара заметил. Он долго и пристально наблюдал за ней, а она, в ответ, — за ним. Словно бы игра в гляделки, только один сидит на полу, а другая не понимает, чем привлекла внимание появившегося из ниоткуда нового пациента. Оборвалось всё тихими словами Гоголя, подошедшего сзади и склонившегося над Чуей. Его голос вкрадчиво и тихо произнёс:       — За всё своя цена. И ты ведь не особенный, так что придётся платить, — белые волосы немного щекотали щёку Чуи, но он не сопротивлялся, не в силах даже просто повернуть голову на звук знакомого голоса. — Рано или поздно, но у всего своя цена, и кому, как не тебе, знать это?

//Кому, как не тебе, знать это?//

      Последний вопрос пронёсся в сознании вихрем, тормоша каждое воспоминание и вытаскивая из всего этого вороха одно единственное, чертовски важное. В руках горящая спичка. Кожа сидения машины неприятная. Футболка липнет к телу. Жарко. Маленький мальчик не успевает потушить огонёк привычным движением, о руку, роняя куда-то на пол. Стоящая в ногах корзинка вмиг вспыхивает. А мальчик молчит, не пытается даже слова вставить в диалог родителей, слыша мамин звонкий смех. Отец на секунду оборачивается на сына, наверное, хочет спросить очередной глупый вопрос, или рассказать что-то. Но от вида огня рука дрожит и соскальзывает с руля. Слышится громкий звук взрыва, а дальше — как во сне. Больничная палата, приборы, слова сестры, какие-то швы на груди и лекарства. Чуя на автомате прикладывает руку к сердцу. К своему сердцу, бьющемуся с невероятной скоростью. А точно ли оно принадлежит ему?.. Сознание меркнет, и всё, что Чуя видит перед собой, прежде чем упасть в обморок — быстро сменяющиеся образы прошлого, давно забытого и туманного, словно бы и никогда не принадлежащего ему по-настоящему.

***

      — Я сделал всё так, как ты просил, — шёпот отлетал от стен закрытого помещения. Темнота вокруг окутывала его мягким пледом, хотелось спать. Четыре утра. За окном дул ветер, немного более холодный, чем был вчера, но не ему судить об этом. Мужчина напротив ничего не ответил. Встал с места и открыл форточку, запуская в комнату порывы неугомонного ветра, желающего снести всё на своём пути, раскидать предметы по комнате. — Я получу обещанное?       — И как же ты это сделал? — С насмешкой, легко читаемой в чужих глазах, спросил мужчина, снова садясь напротив и складывая руки в замок на столе. На вопрос собеседника ответа он не дал, лишь выразительно сверкнув в темноте фиалковым цветом глаз.       — Способность. Моя способность помогает восстановить то, что было утеряно, вновь соединить две детальки чего-то разломанного, — быстро затараторил юноша в ответ, поправляя длинную косу. — Но иногда она может работать и по-другому, помогая сломать.       — И какие же воспоминания ты столь милосердно вернул нашему пациенту, покопавшись в его мозгах? — В темноте сверкнули белые зубы, губы изогнулись в довольно улыбке. Он видел, как волнуется его собеседник, видит, что от безумия (безумия наигранного, нереального) в светлых гетерохромных очах напротив не осталось ничего.       — Те, что он старался забыть, — легко прозвучал ответ в темноте закрытой комнаты. Безмятежный голос никак не сочетался с дёрганными движениями рук, с желанием как можно скорее выпутаться, вылезти отсюда, и такой же безудержной просьбой, легко прочитанной собеседником в его глазах, остаться наедине подольше.       — И чего же ты хочешь взамен, Коленька? — Обращение насмешливо-ласковое, заставляет поёжиться. Холод, только холод и смерть исходили от мужчины, сидящего напротив.       Повисло молчание. Гоголь стянул с косы завязку, распуская волосы и разрешая им лёгкими волнами, полученными в результате этой самой косы, литься по плечам. Он оглянулся по сторонам. Цепкий взгляд в темноте мог распознать лишь очертания предметов, но не мог добраться до сути. Так и глядя на мужчину, он никак не мог понять, о чём тот думает, что скрывается под вечной издёвкой, вечно-холодным взглядом васильков-сиреневых глаз.       — Я хочу свободу, Феденька, — прошептал он в ответ, перегнувшись через стол и заправив шелковистую прядь чужих тёмных волос за ухо. Фёдор в ответ на этот странный жест лишь едва-заметно дёрнул плечом. Николай усмехнулся этой реакции, явно добившись желаемого эффекта.       — Свобода… Насколько же это растяжимое понятие, — хрипло ответил Достоевский, откидываясь на спинку стула и переводя взгляд на потолок, не в силах больше смотреть на собеседника.       — Я хочу именно ту свободу, которую не могу дать себе сам, — по губам расползлась безумная улыбка, а на щеках появились едва заметные ямочки. Почему-то, именно их замечал только Фёдор, иногда задерживая взгляд на Гоголе на лишние несколько секунд.       Коля встал из-за стола, обходя его и оказываясь за спиной Достоевского. Его тонкие пальцы перебирали тёмно-шёлковые пряди волос, заплетая их в косички. Он заметил, как напрягся мужчина перед ним, как выровнялась его осанка, как взгляд неживых глаз бессмысленно уставился куда-то перед собой.       — Я всё ещё не понимаю, о чём ты говоришь, — почему-то шёпотом ответил мужчина, сжав руки в кулаки.       — О нет, ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю, — тихо усмехнулся Гоголь, наклонившись к уху Фёдора.       — Скажи прямо, мне надоели эти игры, — резко отрезал Достоевский, внимательно следя за осторожными движениями Гоголя за своей спиной. Кто знает, что он может выкинуть?.. — У тебя есть вседозволенность, ты можешь делать здесь всё, чего только не пожелает твоя душа.       — Свет мой, делать всё, что угодно, ещё не значит хотеть этого, — он резко сжал чужие волосы, заставляя мужчину откинуть голову назад и смотреть прямо в глаза. — Мне не нужно это место, мне нужно в этом мире лишь одно. То, что он у меня отнял, запихнув сюда в обмен на вечную жизнь.       В воздухе повисла ненависть. Гоголь вливал в каждое слово свою душу, в то время, как в его собеседнике души давным-давно не было. Когда же это было? Семь лет назад. Ровно семь лет назад случилось то, что разломило их жизни на до и после.       — Эту жизнь даровал тебе я, мне и расплачиваться, — прозвучал ответ, напитанный горечью и ненавистью к самому себе. — Ты сам хотел, чтобы я разделил всю свою жизнь с тобой одним.       — И, тем не менее, ты всё равно меня бросил, — усмехнулся Коля. — Помнишь, когда это было? Когда мы с тобой заключили сделку? Это было сто шестьдесят шесть лет назад. И только сто пятьдесят девять из них ты посвятил мне.       — Разве же этого мало, душа моя? — Обращение слетело с губ само собой, Коля отпустил чужие волосы и осел на пол. По его щекам потекли молчаливые слёзы. Он не хотел этого, но по губам сама по себе расползлась глупая улыбка. Фёдор встал со своего места, опустившись на колени рядом с Гоголем. — Проси всё, что угодно. Я знаю, какая свобода тебе нужна. Я бы тоже хотел избавиться от всех этих воспоминаний… Но хочешь ли ты этого по-настоящему? Хочешь ли ты по-настоящему забыть всё, что нас связывало всё это время? Хочешь ли перестать любить?..       Последние слова пронеслись в тишине комнаты стрелой. Николай резко поднял голову, грозно смотря на Федю. С чего он вообще это взял?.. Слёзы высохли. Мужчина резко поднялся с пола, подошёл к окну, закрыл его и одним ловким движением завязал волосы в высокий хвост.       — Мне ничего от тебя не надо, — твёрдо сказал Гоголь, осторожно отходя к двери. Он положил руку на дверную ручку и нерешительно обернулся. — Я не хочу тебя забывать. Я всего лишь хочу быть свободным.

      //И дверь за ним тихо закрылась.//

      Фёдор на секунду замер, глядя вслед медленно удаляющемуся парню. Снова босиком. По губам скользнула нежная улыбка. Достоевский знал, что он манипулирует, ловко манипулирует Гоголем, из раза в раз повторяя одни и те же вопросы. Они оба знали, что не хотят друг друга забывать, но вместе быть тоже не могут. Больше не могут. Но чья же это вина на самом деле? По щеке скатилась одинокая слеза и мужчина осторожно дотронулся пальцами до своих волос, всё ещё ощущая нежные касания холодных пальцев, перебиравших эти самые пряди. Когда они ещё смогут встретиться? И встретятся ли вообще?..

***

      Она очнулась в светлой комнате на большой кровати. Ничего, кроме этой самой кровати вокруг не было — лишь голые белые стены и яркая лампа под потолком, освещающая помещение непривычно-больничным белым светом. Быть может, она просто спит?.. Попробовав пошевелиться, девушка почувствовала, как её запястья оплетает нечто холодное, не давая лишний раз дёрнуть рукой. Где-то на глубине сознания появилась паника, сковывающая всё тело, оковывающая похлеще любых цепей.       — Эй! Кто-нибудь! Где я?! — Крики в пустоту никогда никого не спасали, но на несколько секунд всё же вселяли надежду на то, что кто-нибудь откликнется и всё будет хорошо. Она продолжила кричать, пытаться дёргаться, но ни к чему это так и не привело. Только голос осип, да запястья отдавались ноющей болью.       Но только тишина и послужила ответом. Она обернулась, хотелось уцепиться взглядом хоть за что-то, кроме бесконечно-пустых стен. Даже пол, казалось, был такой же стеной, отражением потолка, но без лампы. Ни окна, ни двери, не за что было ухватиться. Только за слишком яркий свет сверху. Это место всей своей сутью напомнило девушке операционную, предназначенную не для обычных операций, но для трансплантации чьих-нибудь органов. А скорее всего, судя по тому, что под светом лежала именно она — её органов. И девушка просто в изнеможении зажмурила глаза, пытаясь вспомнить, каким образом оказалась здесь, что такого сделала, чтобы быть прикованной к кровати самыми настоящими цепями.       — Так-так-так, — она не помнила, сколько времени прошло, пока просто лежала вот так вот, без всякого действия и, кажется, без сознания в этом странном месте. — Посмотрим, кто же это.       — Что происходит? — Слабо спросила девушка, не размыкая глаз. Голос показался ей ужасно знакомым, но ей не хотелось смотреть на неё, не хотелось, чтобы произошедшее оказалось правдой. А точнее то, о чём она вдруг стала переживать.       — Неужели до сих пор не догадалась? — Слышна насмешка, ухмылка, по телу пробежали мурашки. Верить в то, что произошедшее и правда имело место быть… Нет, это казни подобно. — Коё Озаки… Такая умная девочка, а совершила такую глупость. Побежала за братом в тёмный лес. Негоже девушкам одним в ночи гулять.       И Коё наконец открыла глаза. Перед ней стояло что-то отдалённо напоминавшее человека. Может, кто-то и скрывался за складками тёмного плаща, так сильно контрастирующего с белой комнатой, да только Озаки была готова поклясться, что человеком тут даже не пахнет. Только лишь его слабое подобие, только лишь его тень.       — Что Вам нужно? — Устало спросила она, пропуская слова странного человека мимо ушей. Перед ней явно стояла девушка, невысокого роста, да и всё. Никаких других примет Коё не могла увидеть. Тело скрывал чёрный плащ, спускающихся к земле и струящийся по ней же — достаточно свободный, чтобы скрыть от лишних глаз телосложение. Лицо и волосы были закрыты капюшоном, а на губах такая же чёрная, как и всё остальное одеяние, маска. То ли для того, что скрыть нижнюю часть лица, то ли для того, чтобы голос звучал иначе.       — Я здесь с очень выгодным предложением для тебя, — и вновь усмешка, холодная расчётливость и явное неуважение к собеседнице. — Твоя… Как же мне её назвать? Подруга у нас. И мы можем делать с ней всё, что угодно.       — Это не похоже на выгодное предложение для меня, Вы просто угрожаете, — спокойно возразила Озаки, вновь прикрывая глаза. От слишком яркого света зрение очень быстро уставало.       — Может и так. Но выбор у тебя будет, поверь, — хмыкнул незнакомец, убавляя неким небольшим пультом яркость освещения. — Так вот. Мы можем пытать её, заставляя тебя смотреть на эти муки, а можем отпустить.       — Но?       — Но тебе придётся забыть и о своей семье и обо всём, что здесь произошло, — окончание фразы прозвучало жёстко и резко, словно бы человек не просто ставил её перед, казалось бы, очевидным выбором, но и говорил, что уже и сам прекрасно знает, что Коё выберет.       — У меня есть время подумать? — Она пошевелила скованными запястьями, выразительно намекая на то, что в таком состоянии не то, что думать неудобно, но и просто лежать.       — Да, конечно, — усмехнулся голос, щёлкая пальцами. Оковы вмиг спали на пол, словно их и не было никогда. Ещё один щелчок и показались две двери. — Одна дверь в ванную, другая на кухню. Ох, да, и ещё кое-что.       Прямо перед Озаки возник большой экран. Прямо на нём она видела Акико Йосано, лежащую на такой же кровати с кляпом во рту. Её глаза были все в слезах, но возможности закричать, как у Коё, у неё не было. По рукам вниз стекала ярко-алая кровь, резко контрастируя с бледной кожей девушки. Рядом с ней на небольшом столике лежали скальпель и ещё какие-то хирургические принадлежности. Озаки резко зажала рот рукой, наконец в полной мере осознавая, что происходит. Выбор был сделан за неё.       — Это чтобы ты не расслаблялась. Попробуешь как-то увернуться, экран всё равно последует за тобой. За всё нужно платить, милочка. Даже за такое благородное желание спасти родного брата, который, если ты вдруг забыла, отнял у вас двоих мать. Подумай об этом.

//И фигура медленно растворилась, оставляя Коё наедине с собственными размышлениями и переживаниями//