Научиться жить заново

      Понятие бесконечности весьма неясно. Вечность всегда пугала людей столько же, сколько и манила. Кто-то желал жить вечно, кто-то желал навечно забыться спокойным сном. Каждому нужно что-то одно и каждому это что-то нужно лишь для себя. Абсолютно неважно сколько это будет стоить тебе или кому-то другому. Важно только лишь то, что ты получишь в итоге, ради чего это. Но Дазай с самого начала понимал, что его игра не стоила свеч. Каждый лишний взгляд, безобидная шутка — всё это постепенно лишь уносило его всё глубже и глубже, не давало свободно дышать, разрывало на куски. Но он был готов платить за это. У всего есть свой смысл, значит и у этого тоже.       — Ради чего ты это делаешь? — Вопрос разрезал темноту комнаты, и Осаму на секунду показалось, будто он наконец смог различить силуэт человека, стоявшего перед ним.       — Я не знаю. Наверное, мне просто скучно, — безразлично бросил он, пожав плечами. Дышать сложно. Сердце не бьётся. Ожоги на теле вдруг снова заныли. Странно. Он ведь не чувствует боли.       — Скучно? Обычно, люди не убивают других просто потому что им становится скучно. Ты ведь чего-то добиваешься, я прав? — Голос вкрадчивый и кажущийся знакомым. Но проблема в том, что Дазай уже не помнил. Его память странно менялась в последнее время. Он постепенно забывал обо всём том, что происходило в его жизни.       Осаму поднялся с места и подошёл к окну, распахнув его и выглянув наружу. Темно и холодно. И при этом ужасно тихо. Тишина первое время была его единственной и верной подругой, той, которую он любил всем сердцем и ни за что не хотел бросать. Но Мори его вытащил. Вытаскивал постепенно, хватаясь за любую ниточку. Всё, правда, оказалось намного проще. У Огая была Элис. Именно она и стала причиной того, почему юноша всё ещё не поджёг самого себя, хоть и пытался.       — Твой дар прекрасен. Тебя не будут мучать воспоминания, если ты продолжишь связываться с этим мальчиком... Как ты его назвал? С Чуей. Тем же методом. Ты ведь с самого начала общался с ним только потому, что хотел забыть.       — Нет, — отрезал Дазай, обернувшись на размытый силуэт. — Я начал с ним общаться, потому что скучал. Не по нему, но по тому, кто в тот момент бросил меня. Я ведь его простил. Я был готов простить его с самого начала, а теперь даже не помню сколько ему было.       — Но теперь ты им пользуешься, — вкрадчиво уточнил голос. — Поэтому и не хочешь вызволять его оттуда. Да и безопаснее это, не так ли?.. Там его никто не убьёт, такую жизнь он и проживёт, будет заточен в четырёх стенах среди таких же ненормальных. Но ты не думаешь, что можешь привязаться?       — Я ни к чему никогда не привязывался, — холодно соврал парень, переводя взгляд на улицу и поджимая губы. — Кроме, разве что, люстры. Да и нужен он мне только для того, чтобы забыть обо всём этом кошмаре.       — Пора прекращать. До добра тебя это общение не доведёт. Слышишь, как огонь трещит? Только тебя и жаждет сожрать. А ты не слышишь и не хочешь.       — Заткнись.

***

      На кровати лежали сушёные цветы. Оранжевые, с ярко выраженными жилками; прекрасные, но мёртвые. Чуя безразлично поднял один из них на уровень глаз и спокойно выдохнул. Они были прекрасны, да только значения он не знал. А названия — подавно. Прошла чёртова неделя. Или больше? Несколько ночей он лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть. Ему казалось, он и вправду сходит с ума. Белые стены давили, запах лекарств давно приелся, витамины, коими их пичкали каждый день, вызывали горькую сонливость и успокоение, длящееся от силы пару часов, но не более.       — Наверное, не быть человеком намного лучше, чем быть им, — тихо вздохнул юноша, стряхивая с кровати цветочки и прикрывая глаза.       — С чего ты взял? — Уже долгое время молчавший Гоголь внезапно поднял на него заинтересованный взгляд. В последнее время, он был сам не свой. Не в своём уме, как и многие вокруг. Но в отличии от них, Коля был не в своём уме только ночью, днём же, ведя себя вполне адекватно. Даже слишком адекватно для такого, как он.       — Я не знаю. Просто не нужно думать о том, что в любой момент придут люди, готовые сделать всё, что угодно, лишь бы тебя не существовало, да и в вечной жизни, наверное, есть какие-нибудь плюсы. Может, совсем незначительные и плавно перетекающие в минусы, но есть ведь, — нахмурившись, ответил Чуя. Он уже довольно долгое время ни с кем не контактировал и пообщаться даже элементарно с соседом по палате оказалось очень даже кстати.       — Хочешь, расскажу тебе историю?       Гоголь перевёл скучающий взгляд на Накахару, расплывшись в странной ухмылке. Хотя, по сравнению с жизнью Чуи в целом, это было похоже на обычную улыбку. Может, у него просто уже какая-то фобия развилась из-за которой он видит то, чего на самом деле нет? Вполне возможно. Юноша вопросительно приподнял бровь, внимательно глядя на Колю и готовясь слушать. Ему было интересно. Правда интересно. Что он вообще может ему рассказать? Хотя, Гоголь наверняка знал намного больше Накахары.       — Ты считаешь, что бессмертие это хорошо, но, знаешь, не для всех, — задумчиво начал он. — Для одного человека это было проклятием. Его обратили против его воли, но поделать он тогда ничего не мог. В те далёкие времена всё ещё традиционно считали, что вампира ничем не убить. И про особые способности не знали. А у того человека она была. И была получше всех остальных.       Гоголь задумчиво подошёл к окну, прикусив губу и на несколько секунд остановившись. Ему ужасно хотелось курить, но сигарет или сигар не было, да и не положено такому, как он. Запрещёнку пронести проблемой не было, к тому же, любое его желание могло бы исполниться в тот же миг — ему нужно было всего лишь попросить об этом. Но вкус никотина ассоциировался с тем, кого вспоминать ему хотелось меньше всего. Если бы он только смог приставить пистолет к собственному виску и нажать на курок... Нет, не так. Если бы это ему реально помогло, спасло от вечной жизни.       — Но узнал он о ней слишком поздно. Случился пожар. Ничего необычного, всего лишь свеча упала на паркет и пламя разрослось по всему особняку. Так думали все остальные. Но не он. Потому что виной пожару была его неосторожность. Тогда... Он, бродя по пустым сгоревшим залам увидел сердце. Бьющееся, обливающееся кровью. Но ещё живое. Тела рядом не было. Только одно сердце, всё в пепле, лежащее посреди залы. Он не знал, что с ним делать, но что-то внутри подсказало. Он был новообращённым вампиром, и ему всё ещё ужасно хотелось есть. И он съел это чёртово сердце.       Накахара передёрнулся. Эти слова были настолько мерзкими, что он внезапно подумал, что не стоило ему соглашаться на эту историю. Слишком уж отвратительной она была. Гоголь обернулся на него, запрыгнув на небольшой подоконник перед зарешёченным маленьким окошком. Он не говорил ничего, наблюдая за реакцией сопалаточника. Но, не дождавшись от того ни слова, продолжил.       — На следующий день ему от всей души хотелось стать кем-то другим. И он им стал. Пробрался в деревню и, не устояв, убил троих человек. Семью. Только один из них ещё дышал, когда он ушёл. И начал охоту. И новообращённый решил скрыться. И скрывался долго, умело. Обращал тех, кто был ему должен и помогал кому-то только если мог получить с этого какую-никакую выгоду. Иногда притворялся человеком. И однажды это его погубило. Вечная жизнь, многолетний опыт, огромное окружение... И всего лишь одна неосторожная связь с человеком всё разрушила. Привела к смерти. Но он жалел только об одном. Он жалел лишь о том, что тот, из-за кого это произошло, всё ещё жив.       — И какая мораль? — Чуя не понял ничего. Рассказ был смазанный, нелогичный. Словно бы его пытались обмануть. Или наоборот, рассказать правду, приукрасив детали. Гоголь легко подошёл к нему и поднял с пола засушенный цветок.       — Канатник. Кто-то просит тебя ещё тысячу раз подумать, прежде чем принимать поспешные решения, — усмехнулся Коля, и легко вышел из палаты через приоткрытую дверь, усмехнувшись и оставив Чую одного размышлять над его словами. Накахара поднял один из цветочков с пола и неосторожно сжал его в руках. Канатник тут же рассыпался в его пальцах на тысячи мелких песчинок.       Внезапно захотелось спать. Раньше подобного желания даже под витаминами не возникало, но сейчас Чуя просто не мог сопротивляться. Он прекрасно знал, к чему подобное приведёт и всё равно проваливался в сон. Постепенно, по секундам его сознание рассеивалось по крупицам — словно бы оно тоже было хрупким сушёным цветочком, коему одного лёгкого прикосновения хватало, чтобы исчезнуть.

***

      Солнца не было. Тучи заслоняли всё небо, медленно проплывая у него над головой. В голове, казалось, тоже была облачность. Довольно большая, если верить прогнозам, она ожидалась и завтра и послезавтра и всю его жизнь потом тоже. Вся его жизнь будет сопровождаться чёртовым туманом и полным непониманием происходящего. А может, так оно и лучше? Юноша перевёл взгляд на окружение. Прямо перед ним — небольшой деревянный домик в один этаж и несколько деревьев. На траве сидит мальчик. Лет одиннадцати-двенадцати, наверное. Совсем ребёнок. Рядом с ним женщина. Кажущаяся совсем молодой ещё, но у глаз уже залегли небольшие, едва заметные морщинки-лучики.       — Мам, — тихо зовёт мальчик. — Я же могу звать Вас мамой? А что там, в лесу?       — Конечно можешь. Мы теперь семья. А в лесу никого нет. И волки там не бродят, и медведя не встретишь. Только безобидные змейки проползают иногда, но их и у нас на участке хватает, верно? Вон, посмотри, одна ползёт, — улыбается женщина и указывает рукой на Чую.       Юноша напрягается, но и правда чувствует вместо себя длинные извивающиеся кольца. Чувствует, как против собственной воли ползёт к мальчику и сворачивается рядом. Внимательно наблюдает за ребёнком. Проходит несколько длинных секунд, и юноша чувствует, как его, точнее нет, не совсем его, тело выгибается, а в зубах сжимается чужое тонкое запястье. Громкий крик матери мальчика, и та хватает сына на руки, в панике оглядывая два изящных, небольших следа от укуса змеи.

***

      Чуя проснулся спустя каких-то полчаса. Мысли, навеянные странным сном, быстро исчезли, оставив его совершенно одного в пустой палате. Гоголя рядом не было. Юноша откинулся на простыни и перевёл взгляд на небольшое окошко. Где-то там, за ним, за этими прутьями, существует что-то помимо белых больничных стен, что-то помимо неясного отчаяния и витающих в воздухе запахов медикаментов. На столе лежат таблетки. Накахара взял их и просто положил под подушку, выпив стакан воды просто так. Да, витамины дарили успокоение и ощущение странной прострации, но только на какие-то ничтожно маленькие часы. Или дни. Или недели. Он потерял счёт времени. Вот и сейчас — может быть, он проснулся через час после того, как погрузился в сон, а может и через сутки. Часов в палате не было, телефона под рукой тоже. Оставалось определять время по приёму лекарств и тому, когда встаёт Гоголь, чтобы в очередной раз оставить Чую наедине с собственными мыслями и страхами.       Внезапно, по палате разнёсся странный дым. Чуя закашлялся, вскакивая с постели. Он ничего не слышал. Понятие "звенящая пустота" всегда было для него пустым звуком, но сейчас, ощущая, как по телу пробегают мурашки, а на фоне что-то происходит, он наконец осознал это. В голове что-то загудело, за дверью кто-то что-то крикнул. Пахло огнём. Пожаром. Накахара не знал, почему, не знаю, как и зачем, но он просто не мог пошевелиться. Страх. Чёртов страх. Не перед будущим, нет, перед прошлым. Раньше ему ведь так нравилось ощущать, как спичка догорает в руках, грозясь обжечь кончики пальцев, так почему же сейчас он замер в нерешительности, не зная, что делать?       Он забрался на кровать с ногами, отполз к стене ещё дальше и закрыл уши руками. Может, это просто сон и он сейчас проснётся?.. Не может ведь что-то с ним произойти, верно? Просто не может, чёрт возьми! Чуя зажал рот руками, жмуря глаза. Зачем? Зачем это происходит именно вокруг него? Внезапно стало легко. Он больше не мог находиться в подобном состоянии и просто упал на кровать, зарывшись пальцами в мокрые рыжие кудри.

***

      Очнувшись на кровати, он ещё долго не мог понять, что происходит. Кто-то тормошил его за плечо и громко что-то говорил, кажется, чуть ли не кричал. Но он всё ещё был один. Несмотря на людей вокруг, он был абсолютно один. Заперт в ловушке из собственных мыслей и переживаний. Наконец найдя в себе силы, он поднёс руку к щеке и обнаружил, что она мокрая. Он плакал? Оглянулся по сторонам. Никакого дыма, ничего не было. Но и он сам ничего не чувствовал. А был ли это сон? Или он спит сейчас?..       — Чуя! Накахара Чуя, мать вашу! — Громко крикнул кто-то совсем рядом, и Накахара не без изумления узнал голос Гоголя. — Ты спишь третьи сутки, если не больше!       Рядом стояла обеспокоенная медсестра с подносом со стаканом воды. Она непонимающе оглядывалась, явно желая скрыться отсюда куда глаза глядят, но не могла даже слово наперекор Коле сказать. Протянула стакан пациенту, и Чуя благодарно принял его, ощущая мерзкую сухость во рту. Гоголь помахал головой из стороны в сторону, громко что-то говоря медсестре и та, энергично закивав, быстро убежала.       — Ты меня слышишь? — Окончательно из транса юношу вывела сильная пощёчина. Он проморгался и ошарашенно глянул на сопалатника. — Неужели. Спящая красавица соизволила проснуться.       — Что произошло? — Слабо спросил юноша. Голос сильно хрипел после столь продолжительного сна.       — Ничего такого, — саркастично усмехнулся Коля. — Ты всего лишь проспал несколько суток, не просыпаясь, и все вокруг всего лишь подумали, что ты всего лишь умер!       Чуя сжал губы, оглядываясь по сторонам. Ничего необычного, всё также, как и было до этого. А может и правда почудилось? Заснул, а проснуться не смог, бывает ведь так. Только мерзкое послевкусие какое-то осталось, словно помимо горячей больницы, он видел что-то ещё. Важное до одури, но теперь уже забытое. Ну и ладно. В теории, ничего ведь не произошло... Накахара лёг обратно, но только он попробовал закрыть глаза, как его за руку потянул обратно Гоголь.       — Ну уж нет. Сейчас заснёшь, а проснёшься уже в гробу, погребённый заживо. Как тебе такое, а? Нравится перспектива на жизнь подобная? — усмехнулся он, поднимая Чую на ноги. Тот еле-еле устоял, держась за чужую руку, как за спасение.       В палату вбежала медсестра, несущая в руках пару бокалов и довольно большую бутылку. Коля благодарно кивнул и забрал у неё абсолютно всё (незаметно залез в карман и вытащил связку ключей заодно, чтобы запереть их вдвоём было посложнее). Чуя выдохнул и сел обратно на кровать, непонимающе уставившись на парня, истерично поправляющего косу одной рукой, а другой пытаясь налить тёмно-красную жидкость в бокалы. Получалось у него плохо, но Накахара всё ещё пребывал в слишком раскаченном, пограничном состоянии, чтобы что-то соображать.       — Ты знаешь, что со мной произошло? — Наконец спросил Чуя, принимая бокал из чужих слегка подрагивающих рук.       — Есть одна теория, но тебе она, ой как не понравится... У нас в России, — ты же слышал про Россию? Страна такая короче в Евразии есть, — ходила легенда, что существуют не-люди, которые могут удерживать обычного человека в подобном состоянии. Может, не нарочно, можно и специально. Кто их поймёт? Для своего блага, или нет, но такое может быть. Ты бы присмотрелся, кто может подобное вытворять, — юноша хмыкнул, опрокидывая в себя тёмно-красную жидкость, даже не поморщившись. — Обычно, это делают для собственной выгоды, но, кто знает, может такое и случайно произойти может.       Чуя лихорадочно соображал что-то, в голове крутились мысли, спутываясь и хватаясь друг за друга, как за спасение. Возможно, если бы он на секунду прекратил думать, паниковать, решение само пришло бы в голову, но только что очнувшийся мозг видимо решил нагнать упущенное время. Кто ж его поймёт. Коля напротив внимательно наблюдал за ним, перекладывая бокал из одной руки в другую, пальцы его едва заметно подрагивали, глаза будто бы дёргались — или это только так казалось?       — Да ну нет, кому это могло понадобиться? — Нахмурившись, спросил Чуя, осторожно пригубив напиток. Тепло разлилось по всему телу, кончики пальцев резко закоченели, но уже в следующий момент приятно потеплели. — Или это такое развлечение у них?       Гоголь в ответ лишь пожал плечами, снова наполняя свой бокал до краёв. Капелька вина пролилась на стол, и парень на автомате смазал её указательным пальцем, тут же сунув его в рот, как будто бы поранился. Его глаза на пару секунд потемнели. В следующий момент Гоголь без сознания упал на пол.       Чуя ещё долгое время не мог прийти в себя. Происходящее было диким, странным, словно бы он ещё не проснулся и всё происходящее было игрой его больного воображения. Ну и ладно. Юноша не знал, чему можно верить, чему нет, он не знал, что делать и когда его сопалаточник просто провалился в глубокий сон без всякого объяснения причины. Правда, через пару секунд Накахаре тоже захотелось спать. Глаза слипались, поэтому он на всякий случай отставил бокал на пол, осторожно разминая затёкшие суставы, и попытался дойти до двери, чтобы позвать медсестру. Стоило бы закричать, но голос не слушался, да и привлекать лишнее внимание совсем не хотелось.       Не дойдя до коридора каких-то пару шагов, парень почувствовал, как его колени подкашиваются, и он оседает на пол. Осознание пришло за несколько секунд до обморока. Снотворное. Кто-то подмешал снотворное в вино.

***

      В кабинете было безумно холодно, и Фёдор невольно передёрнулся, перебирая документы в руках. Пространство казалось абсолютно пустым, но он знал, что где-то совсем рядом с темноте затаился другой, но такой же как он, готовый наброситься в любой момент. Одно неверное движения, один неправильный взгляд, направленный не в ту сторону — и тебе конец.       — Сколько их всего? — Осторожно спросил Достоевский, подписывая очередной приказ, даже не глядя на его название. Это давно вошло в привычку — подданные пишут, чего бы им хотелось, глава отбирает значимые и стоящие чего-то просьбы, а Фёдор просто подписывает. Даже не смотрит.       — Ещё около двадцати, — скучающе ответил некто из темноты. Некто никому не показывал истинного лица. Некто всегда предпочитал скрываться в тени. Некто не любил, чтобы кто-то видел, как он выглядит. Некто вообще мало что любил. Не любил лето, не любил зиму. Не любил тепло или холод. Не любил, когда кто-то его ненавидел, не любил, когда кто-то его обожал.       — Про что они? — Якобы вовсе и не заинтересованно, скорее скучающе, спросил Фёдор, ставя очередную заковыристую подпись на очередную бумажку. Ему не нужно было видеть, куда ставить привычные закорючки, ему не нужно было видеть сам документ. Он знал всё наизусть.       — Доносы, — кратко ответил Некто. В темноте блеснули глаза и белоснежная усмешка. Достоевский едва заметно поёжился, настороженно продолжая делать вид, что ужасно заинтересован документами. Слово донос было настолько привычным, что никто не обращал на него никакого внимания.       Фёдор положил ручку на стол, потянувшись к заметно уменьшившейся стопке бумаг. Не успел он схватиться за очередной кусок пергамента, как в дверь кто-то застенчиво постучал. Дверь, по незаметному во мраке комнаты движению руки, распахнулась. На пороге стояла мертвенно бледная девушка, держащая в пальцах свечу. Она поспешно поклонилась в темноту и оставила свечу вне пространства комнаты. В тонкой и щуплой фигуре девчонки, Достоевский узнал одну из медсестёр собственной (ну, почти) больницы. Обычно, никто не смел отвлекать его от важных дел, так что же случилось на этот раз?..       — Извините за моё вторжение, — осторожно начала она. В темноте было заметно, как девушка снова судорожно кланяется, пытаясь привыкнуть к полумраку комнаты.       — Мисс, как Вас зовут? — Напущено вежливо начал Некто. Фёдор мысленно перекрестился, прекрасно ознакомленный с подобной манерой поведения собственного Босса. Если сейчас несчастная немного ему понравится, то её смерть, может быть, и не будет столь болезненной. А если нет — то Достоевский обязательно помолится за упокой её бессмертной души.       — Харума Миямаки, — скромно ответила Харума, неловко топчась на месте и пытаясь разглядеть чужое лицо. Федя мысленно чертыхнулся. Ещё одна непоправимая ошибка — это пытаться узнать внешность, лицо Главы. — Я от больницы святого Луки. Это в окрестностях, Вы знаете... Меня просили сообщить, если с... с ними что-то случится. И что-то случилось.       — Ха-ру-ма, — по слогам произнёс Некто. Фёдор не видел чужого лица, но чувствовал, как чужие губы расползлись в мерзкой ухмылке. — Какое красивое у Вас имя, милая.       Достоевский всегда наблюдал молча. Ему нельзя было говорить, пока говорил Глава. Ему нельзя было смотреть Главе в глаза. Всем было нельзя. Мужчина не вслушивался в слова бедной девушки, он заранее знал, что даже если она и скажет что-то важное, Глава этого не заметит. Глава никогда не знал, что такое пощада. Глава никогда не знал, что такое сострадание. Слова Харумы пролетали мимо ушей, но запоздало всё же проникали в голову расплывчатыми обрывками. И больше он не думал ни о чём. С ними что-то случилось. С ними — не с ним. Не просто с Чуей.       — Извините, мне, наверное, пора идти, — смущённо пробормотала девушка, снова неловко кланяясь во все стороны.       — Значит, мой план сработал? — В пустоту спросил Некто, словно бы обращался к самому себе. — Они спят. Пора нести спички. Что ж, Федя, скоро здесь будет очень жарко.       Некто хрипло рассмеялся, на пол с шелестом упала какая-то бумажка, Достоевский поставил на очередном приказе заковыристую подпись и резко поднялся со своего места. У него не было никакого желания служить Главе дальше. Его держал здесь только долг, да глупая клятва, разрушить которую можно только с согласия с обеих сторон. А Некто договор разрушить не захочет. Для него он выгоден. Фёдор сделал это только ради Коли, только ради него он был готов на происходящее. Даже когда они находились на расстоянии, осознание того, что Коля находится в безопасности, хоть и вдали, всегда приятно согревало его. А теперь безопасности не было. Его предали. Говорят, человек всегда предаёт первым, если ждёт предательства от другого. А Глава ждал предательства от каждого, как и Федя. Так что, это было лишь вопросом времени. Досадным обстоятельством, которое должно было произойти в любом случае.       — Извините, я должен проведать их, — холодно ответил Достоевский в ответ на вопросительный взгляд, направленный на него.       — Смотри не ошибись в своём выборе. Цена за ошибку будет велика. — насмешливо протянул Некто, всё ещё скрываясь в темноте. — Но мне ведь не придётся заставлять тебя выбирать, верно?       Вопрос отлетел от стен во мраке. Фёдор спешно поклонился и вышел за дверь, невольно зажмурившись от света, ставшего непривычным глазам, привыкшим к полной темноте. Но думать об этом было некогда. Мужчина вышел на улицу, бросая полный ненависти взгляд на главное здание небольшого городка где-то в Японии. Только одно окно выделялось среди других странной темнотой, словно бы там не просто не было света, но там находилось нечто, этот свет поглощающее. Впрочем, так оно и было. Достоевский доехал до больницы за считанные минуты, отворяя двери и проносясь мимо медсестры, сторожащей вход, словно бы грозовая туча. Чёрный плащ, отделанный белым мехом сверху лишь придавал его виду некой таинственности, мрачности. Замерев перед приоткрытой дверью в знакомую до чёртиков палату, он вспомнил слова Главы.

//Цена за ошибку будет велика.//

      Готов ли он заплатить подобную цену за дорогого человека? Вопрос риторический. Конечно, готов.

***

      Артюр метался по комнате уже не первый час. Он допустил ужасную ошибку и теперь понимал это. Его сын был абсолютно нормальным, это он — наиабсолютнейший идиот, который повёлся на столь очевидную ложь. Если бы его жена была жива, она бы этого не допустила. А он допустил. И вернуться в прошлое уже нельзя, и исправить что-либо — тоже. Коё пропала несколько дней назад, а с Чуей связаться было невозможно. Он и сам не знал, как так получилось, но... Он заснул. Просто провалился в сон прямо в кресле. В голове осталась лишь мысль о том, что он теперь один. Ни дочери, ни сына, ни любимой жена рядом не было. И впервые за относительно спокойные годы он снова увидел тёмный лес и тот самый кошмар, мучавший его всё его детство.       Проснулся мужчина спустя каких-то двадцать минут от фантомной боли в руке и собственного крика. Только-только затеплившаяся где-то в районе сердца надежда похолодела и исчезла. Рембо снова был один. Одиночество преследовало его всю жизнь, одиночество давно стало доброй подругой, одиночество любило и уважало его. А он ненавидел в ответ и мысленно умолял, чтобы оно поскорее исчезло. За окном кто-то смеялся. Артюр обернулся к лесу и горько усмехнулся. Кроны древних елей полыхали огнём.

//Говорят, кошмары никогда нас не покидают. Они всегда где-то рядом и когда-нибудь тебе всё равно придётся с ними встретиться. Лицом к лицу.//

***

      — Принесите воды, пожалуйста, — ласково промурлыкал Фёдор, перебирая длинные, седые пряди, пропуская их между пальцев.       За внешним спокойствием и, кажется, даже умиротворённостью, скрывалась ярость. Слепая, глухая и резкая ярость на произошедшее. Он знал, кто сделал это с Колей. И весь ужас ситуации заключался в том, что не мог ничего сделать. Малейший протест, сопротивление... Достоевский за них поплатится. Гоголь прямо сейчас лежал у себя на кровати, безжизненно свесив тонкую кисть к полу. Он не был мёртв — Фёдор легко различал запах смерти, парящей в воздухе, но сегодня его давняя подружка вновь обошла из с Колей стороной.       Медсестра в белом халате быстро вернулась в палату, зажав в руке поднос с прозрачным графином, наполненным питьевой водой и несколькими стаканами. Она поставила ношу на стол и, зажато поклонившись, ловко и тихо выскользнула из палаты. Новость о том, кто именно лично сейчас находится в психиатрической клинике разнеслась по этажам молниеносно. Обычно шумные и иногда даже смеющиеся пациенты заперлись в палатах, не смея высовываться оттуда без веской причины, персонал бродил по коридорам бледнее смерти, пытаясь изображать хоть какое-то подобие деятельности.

      //Впрочем, Фёдору на этот цирк было решительно наплевать.//

      — Просыпайся, — прошептал он, осторожно наливая воду в стакан и добавляя в неё какое-то вещество из небольшого флакончика, принесённого с собой. Достоевский до бабочек в животе нежно приподнял чужое лицо за подбородок, вливая в Колю подозрительную жидкость и заставляя проглотить. Гоголь по прежнему не шевелился. Федя знал, что парень уже проснулся, и знал, чего тот ждёт. Но он просто не может. Не может ведь?..       — Знаешь, мне кажется, твоя помощь в этой комнате нужна далеко не мне, — хитро прошептал юноша, приоткрывая глаза, но всё ещё ничего перед собой не различая. — Или обо мне ты просто больше беспокоишься?       Достоевский, тяжело выдохнув, наконец перевёл взгляд на второго мальчишку в палате. Он дышал через раз, губы болезненно побледнели, на щеках выступил нездоровый румянец. Он сжимал и разжимал простынь в пальцах, то и дело судорожно вздыхая. И почему Федя услышал это тяжёлое дыхание только сейчас?.. Что же ему снится такого? Что-то определённо неприятное. Судя по влажным дорожкам на щеках, Чуе снится кошмар. И он не может выбраться из сна — это не в его силах.       — Федь, — тихо зовёт Гоголь, поднимаясь на локтях, но чувствуя несильный толчок в грудь, заставляющий упасть обратно. — Почему именно он? Ты думаешь, он и правда это всё заслужил?       Достоевский молчит. Он прекрасно знает ответ — нет, конечно не заслужил, — но он не может сказать это вот так просто и открыто. Если скажет, просто так точно не отделается. Гоголь кладёт свою ладонь поверх чужой руки несильно сжимая. Фёдор мгновенно отдёргивает ладонь, словно боясь, что может обжечься о чужое прикосновение. И отчасти это правда. Отчасти — самоубеждение, вымысел... Но Достоевский верит в то, что одно лишнее касание может разрушить эту хрупкую взаимосвязь, может разрушить всё.       — А заслужили ли того, что происходит мы? — Хмыкнул Фёдор, глядя в чужие глаза. Они разные. И как же это, чёрт возьми, прекрасно.       — Да, — немного помолчав, всё же осмелился ответить Коля, первым отводя взгляд и прикрывая глаза. — Мы заслужили. А он нет. Сколько ему? Семнадцать, девятнадцать? Это не имеет значения. Любви все возрасты покорны, ты ведь помнишь? Но если ты не покорен ему, любовь отвернётся. И все остальные тоже. Ты же видишь, ты прекрасно видишь. Его используют.       — Кто? Кто может использовать такого как он? Это не кажется правдой, — улыбнулся Фёдор, вставая с краешка кровати и отходя к Чуе, уже намереваясь разбудить его.       — Не буди, — внезапно остановил его Гоголь, глядя на метания Чуи по кровати. — Пусть лучше он сам всё узнает. А когда узнает, нас здесь уже не будет, правда?..       Достоевский несколько секунд промолчал. Он не знал, что ответить, чтобы Коля не сошёл с ума ещё больше, чтобы не возненавидел. Но другого шанса у них уже нет, и не будет. Фёдор поступил опрометчиво, связавшись с этим мальчишкой. Фёдор поступил опрометчиво, продолжая напоминать ему о себе и появляться здесь. Фёдор вообще всегда поступал опрометчиво по отношению к Гоголю. Но он мог признать свои ошибки. Так почему же сейчас стало так больно?..       — Нет, Коля. Я уйду. А ты останешься здесь, — внезапно жёстко отрезал он, не оборачиваясь. У дверей он замер и улыбнулся. Как-то глупо выходит, не правда ли?.. Они, кажется, могут больше и не увидеться никогда. А он всё никак не может попрощаться. — Я... Прости.       В воздухе повисла мерзкая недосказанность, и Фёдор мрачной тенью выскользнул в коридор. Он поднёс ладонь к щеке, чувствуя, как она горит. Дотронулся пальцами до мертвенно холодной кожи. По щеке прокатилась одинокая слеза сожаления.

//Я люблю тебя.//

***

      Холодно. Ветер пронизывает до костей, по телу пробегают мурашки и хочется зарыться в большой клетчатый плед, да больше и не вылезать оттуда никогда. Или до конца холодной, сухой зимы. Чуя поёжился. Он не знал, где находился, что происходило до этого. Перед собой он видел только лишь огромный столп костра. Первой ассоциацией, как ни странно, был Салем. Кажется, ему на несколько секунд даже почудились крики ведьм, медленно сгорающих в пламени яркого кострища.       — Ау? — Неожиданно тихо крикнул Накахара. Голос пронёсся по зимнему лесу, но быстро потонул в голых кронах тёмных деревьев. — Есть тут кто-нибудь?       Никто не ответил. Чуя оглянулся. Он был не один. Вокруг стояла целая толпа людей, но никто из них, кажется, не обращал на него никакого внимания. Никто ничего не говорил. Они просто смотрели прямо перед собой, вглядываясь в огонь, словно пытаясь разглядеть там что-то своё, какой-то образ, только им одним и известный. Накахара никогда не любил большое количество народа. Но осознание того, что не он один наблюдает за тем, за чем, казалось бы, наблюдать ему не положено, немного согрело его.       — Дорогая, не смотри, — раздался голос совсем рядом. Какой-то мужчина аккуратно закрыл девочке, стоящей прямо перед ним, глаза. Но она не повиновалась, резко скинув с глаз чужие ладони.       — Но я хочу посмотреть! Почему им можно, а мне нет?! — Раздражённо спросила она, обиженно поджав губы. Мужчина беззащитно поднял руки и просто кивнул ей в ответ, мол твоя воля.       — Церемония закончена, можно расходиться по домам, — прозвенел чей-то голос совсем рядом. Чуя вздрогнул от неожиданности, оборачиваясь, но не увидел за спиной никого. Люди несколько раз поклонились в сторону костра и начали медленно расходиться по домам. Только мужчина с маленькой девочкой никуда не собирались уходить. Они молча наблюдали за тем, как пламя костра становится всё тише и тише, а под конец и вовсе погасает. На обгоревших поленьях и среди них не осталось ничего. Наверное, Накахара и не ожидал увидеть что-либо, но всё же выдыхает более спокойно. — Ваш подопечный меня весьма разочаровал.       Теперь голос звучит тихо, почти шелестяще. Мужчина осторожно толкает девочку в плечо, заставляя опуститься на землю на колени и сам кланяется. Ему страшно, это чувствуется. Напряжение повисает в воздухе, это странно, неестественно, глупо. Но Чуе внезапно становится жаль неизвестного мужчину и маленькую девчонку, преклоняющих колени перед кем-то неизвестным.       — Мне очень жаль. Подобного больше не повторится, — он тяжело сглатывает и позволяет себе поднять взгляд. Накахара смотрит туда же, куда и неизвестный, но не видит ничего. Словно того, кто должен там стоять, замазали, вырезали. Попросту спрятали с глаз долой.       — Мне бы очень хотелось в это верить, — в воздухе послышался щелчок пальцев. Гора обгоревших брёвен вспыхнули в новой силой. — Ещё один подобный проступок, и Вам придётся заплатить.       Девочка, пока мужчина отвернулся, подбежала к костру, достав откуда-то сухую, короткую палку. Она сунула её в костёр, завороженно наблюдая за тем, как тонкие язычки пламени медленно пожирают древесину. Было странно наблюдать за происходящим, казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Ничего страшного не происходило, Чуя прекрасно знал, что многие дети любят поджигать всякую солому, забавы ради, да и сам раньше любил подобное. Огонь ведь искажает реальность. А держать его у себя в руках было сродни повелевать им. Сродни быть властителем мира. Небольшого, пока что состоящего из небольшого домика, старшей сестры, мамы и папы... Но значимого, родного и единственного. Другого ведь не существует, верно?       — Какова будет цена? — Безнадёжно спросил он, не смея поднять взгляда и совсем не глядя на девочку.       — Упс. Кажется, обманул. Заплатить придётся сейчас, — и тишина.       Чуя не знал, что происходит. Он стал видеть всё, словно сквозь пелену, заволакивающую его глаза туманом, скрывающую всё самое главное. Он слышал сначала неразборчивый вздох и чувствовал, как мужчина наконец решился взглянуть на происходящее. Он заметил всполохи пламени, услышал тонкий детский вскрик, а потом плачь.       — Папа, папочка, помоги, пожалуйста! — Голос, полный отчаяния. Девчонка плакала, кричала, кажется, упала в снег. Земля ледяная.       — Не умирай, только не умирай! Потерпи немного, милая, сейчас всё будет хорошо, ты меня слышишь?! Всё будет хорошо! — Без конца повторял он, пытаясь согнать огонь, потушить его даже элементарно снегом. Но пламя не успокаивалось. Словно заколдованное, оно продолжало медленно перекидываться с накидки на платья, облизывая острыми тёмно-красными язычками кончики волос, пробуя на вкус...       Накахара почувствовал, как падает. Словно мимолётное помутнение разума, по ощущениям длящееся глупые секунды. Но когда он проснулся огня не было. На небе горела одна одинокая звезда, а на поляне сидел один единственный человек (если не брать во внимание присутствие Чуи). Он глубоко несчастно глядел прямо перед собой, по заплаканному лицу скатывались льдинки-слёзы. Он не знал, что делать. Была бы его воля — он бы не делал ничего.       — Прости меня, — внезапно проговорил он в пустоту, пряча что-то в руках. — Это моя вина. Ты не виновата, помни... Не уберёг, не спас... Ты ведь всё равно останешься со мной, да?.. Ты ведь не умрёшь... Я же знаю, никто не умирает, верно?.. Так останься со мной, пожалуйста...       Мужчина осторожно отнял одну ладонь от странного свёртка и посмотрел куда-то вверх. С неба медленно опускались снежинки. Они кружились, замирали в воздухе, приземлялись на горячую кожу и тут же таяли. В одно мгновение, словно их никогда и не существовало. Но ничто не исчезает бесследно. След всё равно остаётся. Всегда, даже если кажется, что оно пропало навечно, всё равно ведь какая-то частичка осталась!       — Ты была права. Ты всегда была права, это я, дурак, не слушал тебя. Мне не стоит больше оставаться здесь. Ты была права.       Чуя наблюдал молча, да и говорить он, кажется не мог. Человек перед ним скинул с плеч накидку и оголил руки. Прямо поверх вен был выжжен знак. В мыслях сразу всплыла метка пожирателей смерти из Гарри Поттера, только здесь она была другой. В символах нельзя было угадать какое-либо животное, букву или просто цифру. Словно бы это был просто набор неясных даже их создателю закорючек и переплетений.       — Простите меня. Вы отняли у меня самое дорогое. Я не потерплю такого, — мужчина достал из кармана чистый клинок и резко резанул по метку. Накахара готов был зажмуриться, мысленно представляя, как на белый снег прольётся ярко-красная кровь, ярко контрастирующая с фоном. Но нет, этого не случилось. Вместо этого, по чужим пальцам поползла словно бы сама тьма, стекая вниз вязкой массой. — Я готов принести в жертву всё, что угодно. Только, пожалуйста, живи...       Он раскрыл непонятный свёрток и достал оттуда... Чуя пригляделся получше. Нет, ему не показалось. На ладони неизвестного размеренно билось сердце. Горячее, алое сердце. Как только на него попала капелька вязкого нечто, стекающего с чужих кистей, оно словно бы засветилось ещё ярче, принимая каждую вязкую каплю в себя. Накахара наблюдал за действом не моргая. Ему хотелось узнать, чем всё закончится. Хоть в то же время вовсе не хотелось быть свидетелем подобного действа.       — Если она не досталась мне, то пусть тебе тоже не достанется, — уверенно и твёрдо сказал мужчина, резко сжимая сердце в своих пальцах. Кажется, оно бьётся всё яростнее, задыхается, хочет жить дальше, но не может. Слишком уж тверда чужая хватка.       И сердце рассыпается. Чёрным жемчугом рассыпается в чужих ладонях, падает на белый снег. Мужчина бережно собирает их в небольшой холщовый мешочек и убирает за пазуху. Он снова плачет. Поднимает взгляд в небу и тихо что-то шепчет — Чуя уже не может ничего расслышать. Начинается снегопад. Снежинки словно бы хотят утешить незнакомца, укутывая его в белый иней. Но он безутешен. Горячие слёзы падают на холодный снег, превращаясь в снежинки. А звезда над ними с каждой секундой светит всё ярче и ярче. Загорается на секунду и стремительно несётся вниз. Она падает. На падающие звёзды ведь обычно загадывают желания? И Накахара просит, чтобы этот несчастный обрёл счастье.

***

      В заброшенном домике посреди леса горела одинокая свеча. Прямо перед ней на коленях стоял мужчина и тихо молился. Он не знал, что делать, он не знал, что ему останется, когда это всё закончится. Он не знал, сможет ли он вообще сделать что-то до того, как это закончится. Сердце подсказывало, что не сможет.             Запястье плотно облегал лёгкий браслет, сплетённый из редкого чёрного жемчуга. О его происхождении не знал никто, а он всегда прятал, прятал и не хотел, чтобы о маленькой тайне узнал кто-нибудь, кроме семьи. Мало кто сможет назвать пару из двух одиноких людей семьёй, но он мог. Да и парой их назвать было сложно. Мужчина знал одно — тот человек, которого он любил больше собственной жизни, покинул его и больше никогда не вернётся. Он стоял на коленях перед медленно угасающей свечой и шептал глупую молитву. Что ему ещё оставалось делать?..       — Милая, милая моя, разве же что-то может помочь тебе вернуться?.. Ты оставила меня одного. Я тебя не виню, ты всего лишь ребёнок, полезший играться с огнём. Я просто безумно по тебе скучаю, — прошептал он, вставая с пыльного пола. Дом казался заброшенным. Словно его хозяева покинули это место лет тысячу назад, не меньше. Но здесь жили. Раньше жили спокойно и счастливо, не зная горя, теперь жили размеренно и уныло, зажигая по вечерам одинокую свечку и рассказывая ей все мысли, все свои грехи. Словно бы это могла быть какая-то лечебная терапия, где тебя слушают и не перебивают.       За окном что-то вспыхнуло. Как будто раздался взрыв. Мужчина подорвался с места к стеклу. В мире идёт война, мало ли, что может случиться... Но нет, это не бомба, никаких двигателей не слышно. Может, всё ещё обойдётся?.. Он вышел на улице, медленно оглядывая свою территорию. Люди сюда не суются — когда её не стало, он будто бы обезумел. Каждого, кому (не)счастливилось забрести в самую глушь, ждала одна и та же участь. Участь ужасная, какой даже врагу не пожелаешь. Лет прошло не мало, но боль всё ещё терзала его сердце. Говорят, время лечит, но они не знают, какой тварью оно может оказаться. Для всех ведь по-разному.       — Нет, пожалуйста, одумайся! — Голос явно человека. Отчаянный и, кажется, заплаканный. — Я ведь не виноват, что ты делаешь?!       — Я? Разве, я сделал что-то плохое? — Задумчиво спросил кто-то. Очередная вспышка огня где-то совсем рядом. — Нет. Это ты всё это время путался у меня под ногами и мешал! Так сдохни уже наконец!       — Ты влюбил меня в себя, завёл сюда... Моя семья думает, что я один. Слышишь, один! Так вот знай, теперь я тоже так думаю! Бездушный ублюдок! — Громко крикнул второй голос, явно отчаявшись. Ответа не последовало.       Лес полыхал ярким пламенем. Мори наконец опомнился. Надо бежать спасать, не хочется ждать пожарных. Это опасно, это безумно опасно, огонь может повредить, огонь может убить его. Но что-то в голове, какое-то воспоминание упорно твердило, что так нельзя, что там дети, а дети должны жить, дети не заслуживают подобной участи! Конечно, дети должны жить!.. И она... Она тоже должна была выжить.       В лесу безумно жарко. Он слышит, как кто-то задыхается совсем рядом и пытается помочь, но мальчик, — безумно красивый мальчик, с яркими рыжими волосами и веснушками, — он задыхается прямо на руках незнакомца. По щекам ещё бегут слёзы, когда неизвестный юноша перестаёт дышать. И тут появляется он. Совсем ещё ребёнок на вид, лет семнадцати-двадцати, не больше. На первый взгляд и не определишь сразу, сколько ему. Мужчина видит, что парень вот-вот свалится, и осторожно подхватывает его на руки, пытаясь вывести из огня и при этом не пострадать самому. И чудо случается.       — Как тебя зовут? — Спрашивает мужчина, видя, как чужие щёки при виде сгоревшего леса оплетают тонкие паутинки слёз.       — Осаму. Осаму Дазай, — беспомощно шепчет парень, нелепо пытаясь стереть со щёк солёную влагу.       — Дазай, значит. Чего ты хочешь сейчас больше всего? — Немного глупый вопрос сейчас, но это важно. Говорят, вампир получает такую способность (или, как говорят, проклятие), какую хочет.       — Сейчас? Я хочу забыть, — просит он, в последний раз глядя на мужчину умоляющим взглядом, но в следующий момент падает на землю навзничь.       Мужчина тихо чертыхнулся в тишине ночного леса. Он знал, что иногда память спасает человека лучше всяких средств, лучше всяких лекарств. А жить в неведении — хуже всего. Особенно, если ты не помнишь свою прошлую жизнь.

***

      Накахара просыпается на кровати в холодном поту. По телу бегут мурашки, он не может понять, приснилось ему то, что он видел, было это лишь плодом воображения его больного мозга, или и правда существовало?..

//Погрузившись в свои мысли, юноша даже не замечает, как пол окутывает пелена сизо-серого дыма.//