С клубникой в декабре

      Питер открыл кран с холодной водой и умылся, лицо нестерпимо горело, он похлопал себя по щекам, ущипнул за руку. Не сон. В коридоре были слышны еле различимые шаги. Другой Питер был в его квартире, еще полчаса назад ел его неумело приготовленную еду и лучезарно улыбался, словно каждый день оказывался в другой реальности. Они не знали сколько у них времени, не знали, как скоро все вернется на круги своя и вернется ли. Последний вариант был самым заманчивым, хоть и эгоистичным. У него есть… жена, которая ждет возвращения своего мужа. Наверное, она сейчас не находит себе места, или это стало для нее привычным явлением. Муж — супергерой — отстойный муж.       Грудная клетка болела, кожа будто плавилась. Пит задрал футболку, провел пальцами по груди с маленьким рисунком бумажного кораблика с клубникой. Его метка, как символ, что где-то в мире существует его родственная душа с точно таким же отличительным знаком. Интересном а у его Питера есть метка, и есть ли метки в его мире?       — У тебя все в порядке?       — Да, все отлично, — крикнул Пит, опуская футболку.       Черт, ему о стольком хотелось спросить, что язык предательски прилипал к небу.       Другой Питер сидел на его кровати, разглядывая развешенные над ней фотографии. Паучок проследил за его сосредоточенным взглядом, остановившимся на фотографии Гвен.       — Она красивая.       — Она замечательная, была, — горько ответил он и прислонился спиной к стене.       — Что произошло?       — Я не успел ее спасти, мне не хватило всего лишь секунды. Я… никогда не прощу себе ее смерть. Знаешь, а ведь я… я обещал ее отцу, что огорожу ее от супергеройской жизни, но не смог. Поверил в себя и облажался. Ее отец тоже умер у меня на руках. Иногда мне кажется, что там где я — всегда смерть.       Питер молча подошел к нему и обнял, словно пытаясь забрать его боль себе.       — Я могу представить, что ты сейчас чувствуешь, — его рука скользнула между лопатками, чуть сжала футболку, — я вижу смерть близких мне людей каждую ночь, из-за этого почти не сплю. Раньше я постоянно твердил себе, что это моя вина, моя ошибка.       — И что случилось потом? — сипло спросил Пит.       — Пришло… смирение? Я знаю, что не верну их к жизни, но я храню каждое воспоминание, даже самое незначительное, и пока я жив — живы и они.       — Я стал жестоким, непохожим на себя.       — Боль пройдет, — Питер отстранился, — время притупит ее, не избавит до конца, как бы сильно ты этого не хотел. Но ты должен двигаться дальше. Представь, сколько еще жизней ты можешь спасти? Сколько еще людей нуждается в твоей помощи? Я уже говорил это и скажу еще раз: ты — удивительный. У тебя есть огромная сила и большое сердце. А если захочешь поговорить, я всегда тебя выслушаю, даже если меня здесь не будет.       — Это невозможно.       — Возможно, если ты в это веришь. Мы же Питеры Паркеры. Я — это ты, а ты — это я.       — Спасибо.       Пит сморгнул выступившие слезы и подошел к окну. От столь искренних слов ему стало чуточку легче, буквально самую малость. Может теперь он сможет, наконец, найти себя?       — Ты говорил, что у тебя был лучший друг. Гарри Осборн?       — У тебя тоже?       — Да, как ни странно, он еще жив.       — Это же замечательно!       — Он болен, — Пит повернулся, — я не дал ему свою кровь, отказал в помощи, когда он так в ней нуждался, потому что боялся, пытался его защитить, а вышло, как всегда.       — О чем ты?       — Мой отец работал вместе с его отцом над лекарством. Они изучали пауков и их способности к регенерации. Пока мой отец не понял, что сыворотка является биологической угрозой. Тогда его убили.       — Гарри стал Гоблином?       — Да, — Пит потер шею, — разработки основывались на крови моего отца. Только Паркеры могут без последствий пережить укус паучка, — он усмехнулся, — Гарри сошел с ума.       — Мы можем его вылечить. Попробуем на нем сыворотку.       — Я пытался вывести формулу, но я не могу с уверенностью сказать, как она подействует. Я боюсь сделать только хуже.       — Теперь я здесь, две головы лучше одной.       Питер задумался, прикусив нижнюю губу, а затем решительно кивнул. Его лучший друг сейчас страдает, а он жует сопли, как ребенок.       — Давай, попробуем.