В борьбе роковой

      Из блаженной тьмы меня вырвала боль, адская, невыносимая боль. Складывалось ощущение, что меня бьют розгами или десятками тонких хлыстов одновременно, безжалостно калеча хлёсткими ударами и обжигая болью каждый сантиметр тела. Это было натуральной пыткой, и я сама не заметила, как не сдержала полного отчаяния крика… Нет, полухрипа-полустона, на большее попросту не хватало сил и кислорода.       Боль стихла так же резко, как и началась, и я наконец смогла судорожно вдохнуть: до этого грудную клетку словно стискивало что-то тесное и очень крепкое, не позволяющее лёгким работать нормально, а сердцу — стучать в необходимом для организма ритме. В ушах звенело просто беспощадно, но я смогла разобрать мужской голос, в котором нотки раздражения смешивались с… облегчением? Нет, нет, мне показалось… Он пытается ввести меня в заблуждение, он пытается всех обмануть, иначе и быть не может…       — Ну вот. Задышала, а вы тут устроили истерику.       Мужскому голосу вторил тонкий голос Гермионы, смешанный с всхлипами:       — Почему… Почему она не открывает глаза? Сьюзи! Сьюзи…       — Успокойтесь, мисс Грейнджер, — в этот раз раздражения в тоне мужчины было намного, намного больше, и эти интонации заставили меня напрячься.       Спасения нет. Этот… Этот, верно, держит в плену святую Грейнджер и собирается её мучить так же, как только что мучил меня, а может, и намного хуже, ведь это — одна из Погибших Вождей… Нет! Лучше пусть меня! Только не ее!       — Не… Не мучайте Гермиону, — лихорадочно зашептала я, по-прежнему не открывая глаз, и зашлась хриплым кашлем.       — Мисс Боунс, никто никого мучить не собирается, — кажется, Ужас, являющийся многим детям моего поколения в кошмарах, удивился, но это было совсем не искренне, это было ложью. Я ведь всё знаю, я знаю правду, я ее чувствую.       Это — не человек, это — монстр, самый настоящий монстр, не способный сопереживать и сочувствовать… Как и все они, чистокровки и клеймённые Тем-которого-нельзя-называть. Чужие страдания для него — самое желанное на этом свете, он упивается болью, которую причиняет, он наслаждается страхом, отчаянием и ужасом окружающих его грязнокровок. Его воображение — намного более извращённое, чем у всех остальных чистокровных, его фантазия не знает границ, и он даже страшнее Хозяев…       Но тут я ощутила ласковое, нежное прикосновение, призванное защитить и успокоить, а не навредить или напугать. Так обнимать меня могли только два человека — мама и Гермиона… Святая Грейнджер. Она должна бежать, бежать так далеко, как только может, и прятаться, ведь тогда появится шанс, что Ужас решит воспользоваться только мною.       Я хотела сказать ей это, хотела закричать, умоляя её спасаться, но дыхание перехватило. Я не могла вымолвить ни слова, я не могла даже двинуться, словно меня лишили всякой возможности контролировать тело. Получилось только со страхом открыть глаза: Ужас стоял далеко, я почти не видела его облачённой в чёрное фигуры, но точно знала, что он здесь. Он не мог просто уйти, не забрав свою цену… Меня обнимала Гермиона, чьи кудрявые волосы щекотали мою шею. По раскрасневшимся щекам святой Грейнджер катились слезы, и мне стало очень стыдно, ведь я была виновата в каждой секунде страдания Погибшего Вождя.       — Прости меня, святая, — с трудом прошептала я, чувствуя, как по вискам скатываются крошечные капли холодного пота. Неприятных ощущений добавляли прилипшие к покрытому испариной лбу пряди чёлки.       — Глупая… Как ты меня напугала, — Гермиона запнулась и всхлипнула, а затем просто прижала меня к себе. Святую била мелкая дрожь, но от такого простого жеста внутри внезапно стало очень приятно и тепло, словно под рёбра кто-то крошечных светлячков запустил.       — Мисс Грейнджер, отойдите, я подниму ее, — раздался сзади напряжённый и перепуганный голос Смер… мадам Помфри. К моим плечам прикоснулись руки целительницы.       — Отпустишь меня? Я никуда не пропаду, — прошептала Гермиона, вытирая мокрое от слёз лицо вытащенным из кармана мантии платочком.       — Только не пропадай… — тихо, не веря собственной смелости, попросила я, а потом добавила на грани слышимости: — Ужас еще здесь?       — Он не ужас, он просто профессор, не бойся его, он не навредит студентам, — вздохнула святая, невесомо, но очень ласково гладя меня по щеке.       Спустя некоторое время я опять оказалась в Больничном крыле и только там, лёжа в мягкой постели, на пахнущих свежестью простынях, осознала, что Ужас ушел, так и не взяв свою цену. Боль, от которой я проснулась, вряд ли была достойной для него платой — она длилась не так долго, как должна была… Наверное.       А потом, когда лазарет начал окрашиваться багряными отблесками заходящего за горизонт солнца, из вспыхнувшего изумрудным пламенем камина вышла мама. Гермиона поздоровалась и, видимо, смутившись, захотела отойти от моей койки, но я дрожащими и ещё не очень послушными пальцами вцепилась в ее запястье. Заметив это, мама улыбнулась, а святая вернулась на прежнее место, но на её щеках разливался румянец.       — Малышка, — мама села рядом с моей кроватью, глядя на меня с лаской и нежностью, а затем положила свою руку поверх моей ладони, выражая таким образом свою поддержку. — Как ты всех напугала. Что случилось?       — Простите, мадам Боунс, — вмешалась Гермиона, понимая, что я и сама особо ничего не знаю. — Сью… Как бы сказать… Очень боится. Сначала были зелья, и Сьюзан оказалась в Больничном крыле, а потом нас отправили на трансфигурацию, и…       — И что было на трансфигурации? — тихим голосом поинтересовалась мама, уловив заминку Гермионы, а затем окинула девочку внимательным взглядом и мягко улыбнулась оробевшей гриффиндорке: — Кстати, как вас зовут, юная леди?       — Это святая Грейнджер, мама, — хрипло прошептала я, и мама, услышав это, вздрогнула.       — Вот, — Гермиона вздохнула, все ещё смущаясь. — На трансфигурации профессор сказала, что Сью недостаточно старается, и начала угрожать наказанием, а Сьюзан просто потеряла сознание и перестала дышать, я очень напугалась…       — Спасибо, мисс Грейнджер. Пожалуйста, идёмте со мной, — мама кинула на меня настороженный взгляд, и я едва заметно кивнула, сжимая её руку. — Я вам все расскажу.       — Мама, надо еще Поттеру, потому что они… — я поморщилась и на секунду прервалась — в горле запершило, как перед приступом кашля. — Они должны знать.       — Чудо ты мое, — вздохнула мама. — Хорошо, мы позовём мистера Поттера.

***

      Когда Сьюзан упала и перестала дышать, все замерли в шоке, но Гермиона первой пришла в себя и кинулась к однокурснице. Лихорадочно вспоминая всё, чему её учили в школе на уроках оказания первой помощи и о чём рассказывали родители, Грейнджер начала действовать. Руки предательски дрожали, от страха всё внутри холодело, ведь одно дело — отрабатывать реанимационные действия на учебном манекене, и совсем другое — удерживать на грани реального человека, чья жизнь прямо здесь и сейчас зависит только от тебя и от того, правильно ли ты выполняешь сердечно-легочную реанимацию. Кто-то побежал звать на помощь мадам Помфри и профессоров, а остальные студенты просто застыли в ступоре, не зная, что предпринять. МакГонагалл также просто стояла и смотрела на происходящее, а потом… Потом эта… Профессор, с позволения сказать, сняла баллы с факультета львят. Когда в кабинете, наконец, оказались авроры, ведомые профессором Снейпом, разъяренная Грейнджер сказала Минерве… Много чего сказала.       Вежливо дождавшись, пока Гермиона выговорится, стражи порядка вывели из помещения преподавателя трансфигурации, а Снейп тем временем склонился над Сьюзан, чьё лицо из-за удушья приобретало синюшный оттенок.       — Энервейт! — резко взмахнул палочкой зельевар, и Сью вздрогнула, словно от удара. — Энервейт!       Младшая Боунс коротко вскрикнула, как от боли, и Гермиона моментально бросилась к ней. А потом… Потом были транспортировка в Больничное крыло и встреча с мадам Боунс, забравшей их троих, включая Гарри, с собой. По какой-то причине Сью не могла ходить, поэтому в просторном светлом помещении, которое представляло собой кабинет главы ДМП, её просто осторожно уложили на диван. Спустя некоторое время к светловолосой девочке, рядом с которой сидели Поттер и Грейнджер, подошёл высокий мужчина в чёрном плаще. Разглядеть лицо незнакомца не представлялось возможным, да и в целом сфокусировать взгляд на его фигуре было сложно, словно что-то отводило от его тела чужие взгляды.       Мужчина тихим, совсем никаких эмоций не выражающим голосом попросил у Сью разрешения скопировать ее воспоминания. Девочка сказала, что ей не жалко, а затем спросила, что нужно делать; невыразимец велел ей вспомнить о своём детстве и обо всём, что она в принципе знала о прежнем своём мире. Дождавшись кивка младшей Боунс, мужчина осторожно поднёс к виску девочки волшебную палочку, а затем плавно отвёл артефакт в сторону, вытягивая из сознания Сьюзан воспоминания, материализующиеся в виде полупрозрачной серебристой дымки.       Сью держалась изо всех сил, но как только невыразимец извлек все воспоминания, рассортировав их по крошечным стеклянным флаконам — просто тихо расплакалась, закрывая лицо ладонями. Заметившая это Гермиона рванулась вперёд, желая успокоить подругу, но мадам Боунс удержала гриффиндорку за плечо и не отпускала, пока мужчина в чёрном не кивнул, подтверждая завершение своих действий.       Амелия пригласила присутствующих в помещении взрослых погрузиться в Омут памяти, напоминающий глубокую чашу артефакт, а Гермиона в это время успокаивала Сью, в чём ей неловко помогал слегка смущённый происходящим Гарри.       Взрослые вернулись из артефакта примерно через час, когда Сью уже полностью пришла в себя. Амелия, глаза которой были на мокром месте, кинулась к дочери и рухнула перед ней на колени, обнимая девочку и не обращая внимания ни на кого из присутствующих. Сцены из воспоминаний малышки шокировали женщину, которая в своей жизни за время работы в Министерстве успела повидать немало боли и насилия.       — Не надо такого детям видеть, — тихим, каким-то усталым голосом произнёс невыразимец. Даже ему было сложно держать себя в руках. — Такого бы вообще никому не видеть… Кстати, что-то мне места знакомыми показались…       — Малышка, — обратился Сью другой невыразимец, чуть ниже ростом, чем его сослуживец. — Где находился ваш питомник?       — В Азкабане, — прошептала Сьюзи, прижимаясь к маме, изо всех сил пытавшейся не расплакаться и не напугать своего ребёнка ещё больше.       — Гарри, Гермиона, — женщина глубоко вздохнула и подняла взгляд на сидящих рядом детей, находившихся, судя по их виду, в крайне взвинченном состоянии. — Вы можете посмотреть, если не боитесь, но предупреждаю: это очень, очень страшно. Вам ещё никогда не доводилось видеть ничего подобного, маленькие. Это может сильно травмировать…       — О чем вообще речь? — напряжённо произнёс Гарри, нервно растрёпывая свои и без того взлохмаченные волосы — он всегда повторял этот жест, когда нервничал. Гермиона просто прикусила губу: её мучил тот же вопрос, что и Поттера.       — Сьюзан обрела память того будущего, где мы проиграли войну Волдеморту, — ответила ему глава ДМП, неосознанно прижимая к себе дочь покрепче в желании защитить её. — Вторую войну, Гарри.       — Вторую? Значит… — задумчиво изрёк мальчик, которому не удавалось сконцентрироваться на своих мыслях из-за ужасного волнения.       — Вторая — это мы, — лаконично ответила однокурснику Гермиона. Терзающее девочку любопытство оказалось намного сильнее её страха. — Мы для нее святые мученики, Гарри, понимаешь? Я должна увидеть всё!       — Да и я должен… — прошептал мальчик, а затем, помявшись пару секунд, решительно подал Гермионе руку.       Лишь значительно позднее они оба поняли, как были неправы, пожелав увидеть своими глазами воспоминания подруги. Это была не память — это была концентрация боли и страха, ужаса и отчаяния. Здесь показывалась изнанка будущего, вся та грязь, переполняющая питомники, на стенах которых красовались покрытые пятнами крови портреты Ужаса, очень похожего на профессора Снейпа. Школа… Знания там вбивались в детей безжалостно, максимально жестоко и цинично, вбивались в прямом смысле этого слова, подавались на одном блюде вместе с травмами и бесконечной болью, от которой не было спасения. И сами знания, от содержания которых волосы вставали дыбом… А вот и знакомые по школе Уизли. Вот почему, оказывается… А потом уже другие Уизли — не менее уродливые в плане моральном, считающие своим долгом издеваться, унижать, причинять боль и ломать чужую волю. Дальше… Дальше — вступление в Сопротивление одиннадцатилетней девочки, осознание другой истории, которую скрывали Хозяева и питомники; почитание Павших Вождей, попытка хоть что-нибудь сделать, хоть как-то изменить ситуацию, всеми силами поддержать таких же грязнокровок, как и она сама. Дети… Там были одни дети с не по-детски серьёзными и полными боли глазами. Дети, являющие собой беспримерный героизм, дети, в глубине души которых не угасала надежда, хранящая огонёк желания жить…       А затем — предательство. Обрывающее всё в единый миг предательство, сто́ящее жизни десяткам детей, виновных лишь в том, что их родители не владели магией.       Ожидание пыток и смерти в сырой и холодной тюрьме, где даже покрытые плесенью каменные стены не могли заглушить истошные крики замученных до смерти детей. Снова Уизли… И наполненная закипающим маслом ёмкость.       Когда Гермиону выкинуло из артефакта, девочка, больно ударившись коленками об пол кабинета, ощутила подступающую к горлу тошноту. Перед глазами всё плыло от слёз; даже не пытаясь скрыть своего состояния, она просто мёртвым голосом попросилась в уборную и покинула помещение в сопровождении одного из невыразимцев. А Гарри сидел прямо на полу, прижимаясь к стене спиной, держась за сердце и тихо плача.       — Как она такое выдержала? — прохрипел мальчик, мотая головой в тщетной попытке избавиться от увиденного кошмара. — Как? Это же немыслимо!       — Она и не выдержала, — тихим, безжизненным голосом произнесла вернувшаяся в кабинет Гермиона, устраиваясь рядом с однокурсником и прижимаясь к его плечу своим. Это было какой-никакой, а поддержкой — знать, что ты не один, что кто-то совсем рядом переживает те же эмоции, что и ты. — Ты же видишь, как она реагирует. Маккошку бы в этот котел… Вот же… Тварь…       — Так, дети, об этом пока никому не рассказывать, хорошо? — произнесла мадам Боунс, гладя волосы задремавшей, по-видимому, Сьюзан. Женщина уже взяла все чувства под контроль и вновь выглядела достаточно сурово.       — Как я умер, я понял, а как Гермиона? Не видел этого момента, — пробормотал Гарри, обнимая себя за плечи.       — Они любили друг друга больше жизни, — внезапно для всех ответила Сьюзи — она не спала, просто лежала с закрытыми глазами, наслаждаясь нехитрой лаской со стороны матери. — И когда Темный Лорд убил Вождя Поттера, сердце святой Грейнджер остановилось, потому что не могла она дышать в мире, где нет его.       Это было сказано негромким голосом, в котором читались воодушевление и грусть одновременно. С такими интонациями обычно озвучивают… молитвы.       Гарри, к щекам которого моментально прилил жар, кинул быстрый взгляд на Гермиону и чуть заметно вздрогнул, поймав на себе ответный взор крайне смущённой девочки. Всего в нескольких словах Сьюзан рассказала им историю такой сильной, просто сказочной любви…       — Подрастем — посмотрим, — неожиданно строго произнесла Гермиона, но её покрытые румянцем скулы полностью выдавали истинные чувства девочки. — Мадам Боунс, нам ведь готовиться надо к его приходу, да?       — Я не знаю, что случилось в том прошлом, — ответила тихо, но с явной угрозой в голосе Амелия. — Однако в этот раз мы подобного не допустим.

***

      А в одной из камер Аврората вёлся допрос профессора трансфигурации, которую служители закона задержали в Хогвартсе несколько часов назад.       — По какой причине вы пытались убить мисс Боунс?       — Я… Я не пыталась этого сделать!       — У вас имеется личная неприязнь к мисс Боунс в частности или вы испытываете ненависть к детям в принципе?       — Но я… Я всего лишь…       — Вы стояли и смотрели, как на ваших глазах умирает ребёнок. Вы не просто не оказали необходимую помощь — вы попытались помешать оказанию этой самой помощи. Повторяю вопрос, по какой причине вы пытались убить мисс Сьюзан Боунс?