В борьбе роковой

      Хирургическая бригада, некоторым из которой пришлось вернуться в больницу с отдыха, а кому-то и вовсе из дома, спешно готовится оперировать ребенка. Торопливой скороговоркой докладывается анамнез юной пациентки, красными огнями мерцают мониторы; зажигают хирургическую лампу — на её поверхности словно вспыхивают десятки крошечных солнышек.       С пациенткой начинают работать еще в коридоре, потому в блоке она оказывается уже подготовленной; подают анестезию, тем самым совершая первый штрих в сложнейшем искусстве исцеления…       — Дыхания нет, — меланхолично сообщает анестезиолог. — Интубирую. Дыхание по ИВЛ, ритм адекватный, до режима три минуты.       — Отлично, — говорит самый главный, на каждой операцией чувствующий себя так, как и на самой первой. Он уже опытен, он знает, что и как нужно делать, но это не отменяет того факта, что мужчина пойдет на все ради спасения ещё одного своего пациента. — Девочка, одиннадцать лет, острый инфаркт, анамнез — панические атаки и синкопе, других сведений нет. Грейнджер полагает ВПС.       — Грейнджер не ошибается, — так же меланхолично говорит анестезиолог.       — Работаем с расчетом на ВПС, — кивает, подтверждая вышесказанное, самый главный. — Как пациентка?       — В режиме, — голос и интонации анестезиста неизменны.       — Готовы? Работаем.       И ложится первый разрез. Рассечение грудины… А вот и сердце. Эта операция подразумевает его остановку, значит, жизнь в малышке некоторое время будет поддерживать не её собственный организм, а совсем другой аппарат. Переключение, взгляд на анестезиолога, кивок, и вот сердце останавливается. Ещё один разрез, и…       — Вашу мать! Куда доктора смотрели? — самый главный возмущен. Это происходит не впервые на его практике — но каждый подобный случай шокирует.       — У меня другой вопрос, — бормочет кардиохирург. — Как она умудрялась жить?       — Зато понятно, откуда инфаркт… — хмыкает анестезиолог.       Врачи работают, чинят маленькое сердечко девочки, которая абсолютно точно будет жить. Да, ей будет непросто, но она будет жить, потому что сейчас эти ангелы в зелёных одеждах делают все, чтобы отобрать ее у смерти, чтобы сегодня здесь никто не ушёл за грань.       Обратное переключение, запуск сердца происходит далеко не с первого раза, но вот оно стучит почти в руке, оно бьётся, качая кровь. Измученное сердце совсем ещё маленькой девочки. Ложатся швы, врачи идут в обратном направлении, скрепляя грудину металлическим шовным материалом. Наконец выводится дренаж, кладутся кожные швы, становясь последними точками над каждой «i» в этой сложнейшей операции; сердце бьётся, ИВЛ работает, девочка живет.       Перевод в палату, переключение, быстрые, уверенные, отточенные движения врачей. На мониторе мелькают кривые. С малышкой остается дочь Грейнджера, девочка, сумевшая уговорить персонал допустить ее в палату. Короткий инструктаж, внимательный взгляд огромных карих глаз, робкая, но полная надежды улыбка Гермионы, осознавшей, что всё будет хорошо, что жизнь её милой Сьюзи оказалась спасена. Врачи уходят, а две девочки остаются наедине друг с другом.

***

      Амелия не знала, сколько прошло времени с того момента, когда её малышку повезли вглубь больницы, но в один миг на крыльцо вышла одетая в небесно-голубой брючный костюм Гермиона. Девочка молча потянула Амелию за собой, она выглядела подавленной, всё произошедшее не могло не сказаться на её состоянии, но в глазах малышки плескались надежда и уверенность, уверенность в том, что все будет хорошо. Эта уверенность словно перетекала и в саму Амелию, разрушая тот дикий страх, который терзал её душу. Девочка всё шла вперёд, уверенно ступая по коридорам больницы, и казалось, что её хрупкий силуэт светился в ярком свете ламп. Гермиона… Святая. Ведь именно она привезла Сьюзан туда, где доченьке обязательно смогут помочь, иного исхода и быть не может.       Возле одной из стен они увидели Гарри — он сидел на больничном стуле, но тут же вскочил с места, заметив свою однокурсницу и идущую рядом с ней мадам Боунс. Действуя по странному наитию, мальчик шагнул вперёд и робко прижался к Амелии, обнимая её, а затем к женщине потянулась и сама Гермиона — эти маленькие дети своими непосредственными, но такими искренними действиями дарили старшей Боунс какой-то неземной покой, успокаивая её тревоги и внушая уверенность в благополучный исход происходящего.        А потом из-за больших дверей вышли улыбающиеся врачи, и Гермиона, моментально поняв что-то, тут же расслабилась, улыбаясь взрослым в ответ.

***

      Когда Амелия увидела свою малышку, эту маленькую хрупкую девочку, на больничной койке, в окружении каких-то проводов и с торчащей изо рта трубкой, женщина просто расплакалась, не в силах больше сдерживать эмоции. Магглы спасли самое дорогое, то, за что мадам Боунс была готова пожертвовать чем угодно — жизнь доченьки, спасли ее маленькое сердечко, которое приговорили целители мира магии. И тут случилось еще одно чудо — Гермионе разрешили остаться в палате Сью.       — Мадам Боунс? — обратился к женщине какой-то врач, отвлекая её от тяжёлых мыслей. — Все в порядке, ваша дочь будет жить. Предстоит трудный восстановительный период, но она точно будет жить, вы вовремя обратились за помощью.       — А что с ней случилось? — Амелия обняла себя за плечи, словно пытаясь согреться и растопить тот лёд страха, который всё ещё ощущался где-то в глубине души.       — У нее произошел острый инфаркт миокарда, — не очень понятно объяснил целитель. Заметив недоумение на лице мадам Боунс, он кашлянул и перешёл на более понятный язык: — Хм… Кусочек ее сердца омертвел, а учитывая, что у девочки оказался не обнаруженный раньше врождённый порок… Ох. Сестра!       Услышав так много неизвестных ей, но, несомненно, очень страшных слов, Амелия предпочла упасть на пол больницы без сознания. Кардиолог пожал плечами и решил поговорить с женщиной в следующий раз, когда она будет находиться в более стабильном эмоциональном состоянии.       Старшую Боунс привели в себя достаточно быстро, но она решила не возвращаться к разговору с незнакомым целителем, понадеявшись, что всё происходящее ей сможет объяснить Гермиона… «Святая Грейнджер», как называла её малышка Сью.       А Гермиона в это время поймала на себе ещё чуть размытый взгляд едва-едва очнувшейся от наркоза Сьюзан. В первый миг Сью испугалась, не понимая, где она, но затем к девочке пришло осознание, что рядом с ней сидит Грейнджер, и Сью улыбнулась, насколько ей позволяла торчащая изо рта трубка, а затем сильно закашлялась. Гермиона среагировала моментально, нажав на кнопку вызова.       — Сьюзи, все хорошо, — произнесла Грейнджер успокаивающим голосом, а затем осторожно погладила подругу по плечу. — Просто потерпи, сейчас тебе помогут.       Считанные мгновения спустя дверь открылась, и в нее вошёл мистер Грейнджер. Улыбнувшись Сью и Гермионе, он несколькими точными движениями разинтубировал светловолосую малышку, убедившись в том, что теперь она без проблем дышит самостоятельно.       — Как-то очень быстро ты в себя пришла, неужели волшебство Гермионы помогло? — Марк улыбнулся, но затем застыл в немом шоке, услышав тихий шёпот Сьюзан:       — Она святая.

***

      Я сразу поняла, что это сон — таким он был невозможно-волшебным. Когда я снова увидела тот котел, в котором оборвалась моя прежняя жизнь, то, конечно же, очень испугалась, но никто не собирался пытать и убивать меня. Ёмкость была наполнена совсем не маслом, в ней находилось что-то другое, пахнущее очень приятно, сладкой карамелью и какими-то пряными специями. Затем, оглядевшись, я поняла, что вокруг меня стоят мама, святая Грейнджер, Вождь Поттер и милая Луна Лавгуд. Они больше не были непонятными, но могущественными лицами из истории; они были знакомыми, такими родными, они мягко улыбались мне, из-за чего на душе становилось очень тепло. Затем Святая Грейнджер повела рукой — и в котле оказались ухмыляющиеся Уизли. Их улыбки померкли, и они за считанные мгновения будто растворились в жидкости, как кусочки мыла, а потом Вождь Поттер протянул мне учебник из питомника и молча указал на котел, продолжая улыбаться. Я не без страха подошла к чану, но никто не собирался швырять меня туда, а содержимое ёмкости всё ещё пахло специями и карамелью. Погрузив туда учебник, я почувствовала, что жидкость горячая, но не причиняющая боль, а лишь приятно согревающая. Страницы книги распахнулись — с них исчезали, растворяясь без следа, Проклятые Уизли, Малфои и даже Темный Лорд.       Ошейник на моей шее внезапно рассыпался оседающим на землю прахом, даруя ощущение пьянящей свободы, а святая Грейнджер протянула мне появившееся из ниоткуда светло-синее платье, идеально выглаженное и совсем не застиранное, со множеством прозрачных пуговиц и красивым тонким поясом на талии. Сама Гермиона была одета в небесно-голубое: этот цвет, несмотря на необычный пошив одеяний, делал девочку еще прекраснее, даруя ей абсолютно неземной и ангельский вид. Я поначалу даже не поверила, что это прекрасное платье, больше похожее на сшитую на заказ для коллекционной фарфоровой куклы одежду, теперь действительно моё, но святая чуть нахмурила тёмные брови, и я быстро оделась, чтобы не разочаровывать ее. А потом мы просто развернулись и неспешно пошли вперёд по улице. У окружающих нас грязнокровок исчезали рабские ошейники, стягивающие горло до невозможности, на детях появлялась очень симпатичная одежда, а затем их обнимали подходящие сзади родители-магглы. Бывшие рабы и рабыни смеялись, плакали и снова смеялись, обнимали друг друга и таких дорогих им людей, не понимая, что происходит, но очень радуясь мгновениям освобождения и воссоединения с семьёй.       Мальчики, ну те, которых искалечили ещё в питомнике, все им отрезав и заменив странными трубочками, снова выглядели нормальными, одетыми, и их шеи уже не стягивали потрёпанные ошейники. Детские лица больше не уродовала печать горя и боли — они улыбались, я никогда в своей жизни не видела столько искреннего счастья. Люди кричали, что мы победили и больше никогда не будет рабов, люди кланялись, добровольно преклоняя колени перед святой Грейнджер и перед мамой — маму тоже называли святой, потому что она избавила нас всех от Темного Лорда.       Мы шли по улицам, и жестокие чистокровки менялись — с их лиц сходило выражение презрения, и они с ужасом выбрасывали моментально растворяющиеся в воздухе хлысты и плетки. Они становились обычными людьми и спокойно подходили к грязнокровкам, заводя разговор первыми, больше не считая таких, как я, грязью. Это было настоящим волшебством… Из моей души уходили остатки страха, сменяясь воодушевлением и яркими искорками радости, потому что здесь, в этом сне, все сложилось иначе. Исчезли черные знамена, пропала без следа страшная Метка на руках чистокровок, и даже страшный Снейп, которого мы встретили, улыбнулся мне. Снейп! Улыбнулся грязнокровке! Я даже посмотрела на безоблачное небо, не падает ли оно? Но нет, все было в порядке, и никакой апокалипсис не наступал, а ласковое летнее солнце светило по-прежнему ярко, слепя глаза и окутывая уютным теплом каждого из нас.       А потом мы оказались в каком-то белом помещении, Луна меня обнимала, непонятно, но очень ласково улыбаясь, а святая Грейнджер раскрыла мне грудь и достала из-под рёбер сердце, которое было покрыто слоем чего-то чёрного, как объяснила Гермиона — потому что работало не совсем правильно. Мне было совсем не страшно и не больно: святая согревала сердце в своих руках, возвращая ему естественный цвет, а я просто смотрела на это чудо. Когда чернота исчезла, девочка вернула сердце мне обратно в грудь и сказала, что теперь все будет хорошо, потому что магглы починили меня и я буду жить, когда проснусь. А я ведь думала, что умерла. Услышав это, святая улыбнулась, а Луна нахмурилась и сказала, чтобы я о таком и не думала, а то попа будет болеть, и я даже немножко испугалась, хотя знала и намного более страшную боль.       Потом мама вместе с Луной и Гарри куда-то ушли, попрощавшись и обняв меня напоследок, а со мной осталась только святая. Она говорила, что я должна просыпаться, потому что все очень волнуются, и я послушалась святую, зная, что она мне не навредит. Когда я открыла глаза, с трудом фокусируя взгляд, то сначала рефлекторно испугалась, но потом увидела Гермиону. Она была точно такой же, как в моем сне, одетой в костюм небесно-голубого цвета и смотрящей на меня ласково, с доброй улыбкой. А ещё она сияла, потому что она же святая, ей так положено — сиять. Я пыталась вдохнуть и закашлялась, ощутив что-то постороннее в горле, поэтому к нам быстро пришел целитель и вытащил из моего рта странную трубку, после чего я задышала свободно.       А целитель, чем-то неуловимо похожий на Гермиону, пошутил про волшебство, но я же знаю, что святая Грейнджер исцелила меня, когда я умерла, потому что она святая. Я так и сказала целителю, а он почему-то удивился, но чему тут удивляться?       Святая гладила меня по голове и говорила, что скоро придет мама, которая очень соскучилась, и просила меня больше не умирать, а то они все расстроятся и рассердятся. Я обещала больше так не делать и взахлёб рассказывала святой свой чудесный сон, пока в помещении наконец не оказалась самая дорогая для меня на свете женщина. Её глаза покраснели от слёз, но она выглядела безмерно счастливой и тоже вся светилась — значит, она действительно оказалась святой, это произошло не только в моём сознании. Мама села рядом, взирая на меня с трогающей до глубины души нежностью, и в этот момент мне почему-то стало понятно, что теперь всё точно будет хорошо.