В борьбе роковой

      Кандидатуру Пандоры Лавгуд министр Фадж одобрил моментально, ведь других желающих взять на себя ответственность за детский психоневрологический диспансер для особо буйных под названием «Хогвартс» почему-то не нашлось. Точнее, смельчаки, страдающие, по-видимому, вдобавок слабоумием, отсеивались еще на фазе ознакомления с обязанностями (прав у директора не было, Дамблдор придумал их в обход закона).       Спустя час мило улыбающаяся Пандора знакомилась с не менее счастливо скалящимся мистером Гринграссом. За прошедшие с момента ареста Альбуса дни мужчина потерял былой лоск, а болезненная бледность его кожи весьма резко контрастировала с темнеющими под глазами кругами, которые не скрывались даже чарами гламура. Длинные волосы Гринграсса были собраны в хвост — это прекрасно скрывало тот факт, что шампунь с его телом не встречался уже давно, трёхдневная щетина ему даже шла, а со странными запахами успешно справлялось заклинание, которым патологоанатомы Мунго пользовались для проветривания помещений.       — Счастлив иметь с вами дело, миссис Лавгуд. Давайте я ознакомлю вас со документацией, которую не успел разобрать и которую нужно сдать до конца этого месяца…       На стол перед женщиной рухнула стопка бумаг, высоте которой поразились бы даже студенты медвуза.

***

      Гарри пребывал в лёгкой прострации.       Все навалилось как-то сразу. Воспоминания Сьюзи, которые теперь будут видеться ему в кошмарных снах; госпитализация малышки — а девочка, несмотря на возраст, воспринималась им именно малышкой лет восьми от силы, столько в ней было странной наивности и привязанности к окружающим — с тем жутким диагнозом, услышав о котором, знакомый с маггловской медициной Гарри чуть с ума от страха не сошёл… Столкнувшиеся с жестокой реальностью представления о том, что магия олицетворяет собой сказку. Сказка? Это даже не смешно… Целители мира магии практически приговорили к смерти ребёнка, за жизнь которого маггловские врачи боролись до победного конца.       Вот она — безнадёжная по меркам Мунго девочка: лежит на удобной медицинской кровати с повязкой на груди. После операции на её теле останутся шрамы, но разве это важно? Главное — её сердечко будет работать без перебоев, и она больше не будет падать в обморок, пугаясь чего-то. И самой Сьюзи, кажется, уже намного лучше: она счастливо улыбается, держа за руку Гермиону. О, как бы Гарри хотел и сам прикоснуться к этой кудрявой девочке… Но подобное желание было очень странным, даже слегка пугающим: его тянуло к однокурснице, как к магниту, и это было удивительно. Может, так и проявляется странное чувство под названием «любовь», о которой так много пишут в разных книгах и без которой взрослые не представляют жизни?       А потом Сьюзи, улыбаясь, сказала что-то про красную нить Судьбы, и если в первый момент Гарри подумал, что ослышался, то в следующую же секунду внимание всех находящихся в палате людей оказалось обращено на них с Гермионой.       Он осторожно поднял взгляд на сидящую неподалёку мисс Грейнджер, ловя её взгляд, и в этот миг его мир разрушился. Гарри просто замер, глядя на Гермиону, словно видя её впервые. Он не понимал, что происходит, но что-то незримо менялось в его душе, в его сознании, в его памяти: мягко отходили на задний план, практически исчезая, годы не самого счастливого детства, покрывались мутным туманом горькое одиночество и причиняющая лишь страдания обида. Образ Гермионы, этой темноволосой девочки, словно закрывал всё, что тревожило Гарри, полностью переключая его внимание на одного-единственного человека.       Вот Гермиона подняла взгляд в ответ. Она пристально вглядывалась в мягкие ещё черты лица однокурсника, словно пытаясь уловить что-то в его малахитовых глазах. А потом улыбнулась — и от этого сердце Гарри вначале пропустило удар, а затем забилось часто-часто. Мальчик почувствовал желание встать с места, приблизиться к Гермионе, ему было жизненно необходимо прикоснуться к ней, что-то будто тянуло его к девочке, медленно становящейся для него в буквальном смысле всем. Окружающий мир для него исчез — важной здесь и сейчас была лишь Гермиона.       А Невилл с Луной, держась за руки, молча наблюдали за тем, как приходит осознание к еще двоим людям, предназначенным друг другу самой Судьбой. Родственные души… Настоящее чудо, такое редкое и такое светлое, олицетворяющее собой любовь и гармонию, нечто по-настоящему совершенное, созданное руками таинственного Мироздания.       Гермиона смотрела в глаза Гарри и тонула в них, просто тонула, не в находя сил отвести взгляда от этого мальчика и не обращая ни малейшего внимания на всё остальное. Где-то сбоку, кажется, открылась и закрылась дверь; тихо прошептала что-то Сьюзи, но для Гермионы больше ничего не имело смысла, кроме глаз стоящего напротив мальчика.       Замерший на пороге мистер Грейнджер хоть и не был магом, но всем сердцем почувствовал магию момента. Магию первого шага навстречу друг другу, магию первого прикосновения — такого робкого и нежного, переполненного желанием защитить и оберечь.       Сьюзан наблюдала за происходящим с настоящим восхищением. То, насколько медленно, но уверенно Гермиона и Гарри приближались друг к другу, выглядя так, словно встретили человека, которого уже никогда не мечтали увидеть вновь… Параллели чужих, казалось бы, жизней в этот миг вновь переплетались в единый узор. Двое людей соединили руки, чтобы алая нить превратилась в помолвочные кольца — материальное свидетельство того, что отныне они вместе навсегда.

***

      Лаванда Браун дрожащими руками нарезала корень странного серо-желтого растения, который по рецепту было необходимо бросить в багряное зелье, чей цвет навевал не самые приятные ассоциации, через две минуты после его закипания. Движения Лаванды получались дёргаными, нож на ингредиенты ложился неровно, но малышке Лав-Лав на это было все равно — её мысли, от которых в области висков пульсировала тупая боль, мрачно витали совсем вокруг другого.       Ей было больно, но больно не в физическом плане. Что-то постороннее, инородное словно застряло в области её солнечного сплетения, проникая в грудную клетку и раздирая в клочья плоть, заставляя часто моргать, чтобы не расплакаться у всех на глазах. Однокурсницы смотрели на неё с сочувствием и жалостью, а Парвати пару раз даже дёрнулась, словно желая начать разговор, но так и не решилась сказать подруге хоть что-то, боясь лишь навредить этим. Это отчуждение лишь причиняло Лаванде больше страданий: единственное, в чем она сейчас нуждалась — это обнять кого-то близкого и просто разреветься, выплакивая всю скопившуюся в душе боль.       Её малыша Уайти…       Её любимого кролика… Не стало этим утром.       Каким образом этот чудный комочек пушистой белой шёрстки, которого она на каникулах постоянно гладила и прижимала к груди, с которым она делила одну постель и который постоянно был вместе с ней, оказался на улице… Это обстоятельство, ставшее роковым, в сухом письме матери умалчивалось, но Лаванда и сама знала ответ. Никто в её семье не считал нужным следить за безопасностью малыша, которого она так боялась оставлять дома, понимая, что ухаживать за ним должным образом не станут…       В котел с зельем упала первая солёная капля, а вслед за ней — и вторая. Слёзы прочертили по покрытым веснушками щекам девочки едва заметные дорожки влаги, но она, давя всхлипы, едва-едва дыша из-за подступающих рыданий, упорно резала этот чёртов корень, хотя руки уже тряслись так, что нож едва удерживался в пальцах.       — Лаванда! — испуганно вскрикнула Парвати, когда Браун задела острым лезвием собственную руку, и её ладонь обожгло болью, а на разделочную доску потекла горячая кровь. Лав-Лав всю трясло, перепачканный алым нож наконец выпал из её рук на стол, громко звякнув металлом, и Патил, беспомощно оглянувшись на растерянных однокурсников, наконец вскрикнула, заметив на другой стороне класса тёмную фигуру: — Профессор, помогите!       Но Северус Снейп, раздражённый всем происходящим, уже и сам летел в их сторону, привычно хмуря тёмные брови. Его глаза сразу же уловили багряные пятна на столе, и в душе Северуса поднялась волна ярости, затмевающей голос трезвого разума — эта глупая девчонка нарушила все техники безопасности, подвергла опасности однокурсников, ведь если бы кровь попала в зелье…       — Браун, глупая ты девчонка! Убери свои кривые руки от котла, идиотка…       На слёзы девочки профессор, конечно же, не обратил ни малейшего внимания, а вот грубые слова мужчины стали для малышки последней каплей. Всхлипнув, не находящая больше сил сдерживаться девочка просто разревелась, а затем сорвалась со своего места и кинулась прочь из класса, не обращая внимания на доносящиеся ей вслед окрики.       Лаванда бежала по коридорам замка, ничего перед собой не видя и не понимая, где она находится. Единственное, чего она желала — это оказаться как можно дальше от аудитории, от этих глупых людей, чья ущербная жалость оказалась хуже ударов, и от этого профессора, который… который оказался ещё бо́льшим моральным уродом, чем она представляла.       Состояние Браун сыграло с девочкой злую шутку: споткнувшись о подол собственной мантии, малышка рухнула на пол замка, сильно ударившись о холодные камни. Разбитые в кровь коленки тут же отозвались жгучей болью, и девочка разревелась ещё громче, даже не пытаясь встать с места. К горю и скорби примешивалась обида, которая с каждой секундой лишь становилась сильнее, и этот адский коктейль лишал и без того весьма эмоциональную гриффиндорку всякого рассудка.       Естественно, дикие рыдания, смешанные со всхлипами и безуспешными попытками успокоиться, не могли не привлечь внимания обитателей замка. Встревоженные портреты тут же донесли информацию о происходящем напрямую в кабинет директора — и считанные минуты спустя взволнованная Пандора Лавгуд, едва-едва получившая новую должность, неслась по ступеням знакомых ещё со времён обучения лестниц, остро жалея о том, что аппарировать тут нельзя. С её палочки уже сорвалась призрачная жар-птица, направившаяся в сторону Больничного крыла — лучше было проявить излишнюю осторожность, чем оставить ребёнка без медицинской помощи.       Девочку она заметила ещё издалека — сложно не обратить внимания на рыдающую прямо на полу студентку, которая явно переходила из обычных слёз к полноценной истерике. Увидев перед собой этого несчастного ребёнка, Пандора просто кинулась к девочке, падая перед Лавандой на колени и обнимая её, прижимая малышку к себе, словно на месте незнакомой школьницы была её собственная дочь, милая Луна.       — Что случилось, солнышко? — отбросив в сторону всякую этику, ласково произнесла Пандора, гладя девочку по пшеничного цвета кудрям и лихорадочно обдумывая происходящее. Судя по тому, что доложили портреты, девочка не была ранена в физическом плане, но в школе явно произошло что-то за рамками нормы, раз в учебное время в коридорах замка развернулась подобная сцена.       Всхлипывая, захлёбываясь слезами и вытирая лицо поданным ей носовым платочком, растрёпанная Лаванда кое-как рассказала обо всем, что произошло, и с каждым новым словом, произнесённым срывающимся детским голосом, в груди Пандоры поднималась новая волна бешенства. Когда к месту происшествия наконец подоспела мадам Помфри, миссис Лавгуд уже чудом удерживала себя в руках, весьма отчётливо скрипя зубами и яростно сверкая глазами цвета ртути.       — Поппи, — выдохнула Пандора, едва завидев целительницу. — Девочку — успокоить и утешить. А мне… Мне надо собрать совет Попечителей.

***

      Разъяренная Пандора Лавгуд влетела в кабинет зельеварения сразу после окончания сдвоенного занятия у гриффиндорцев и слизеринцев. Интуиция Северуса Снейпа тут же закричала о том, что пора исчезнуть из поля зрения директрисы, но было уже слишком поздно. Пандора не выглядела той чуть меланхоличной женщиной не от мира сего… Нет, она олицетворяла собой гнев и ярость. Чего стоили одни волосы, шевелящиеся за её спиной сами по себе, словно у Горгоны Медузы, а эти короткие, но невероятно острые на вид когти, которые больше напоминали остро заточенные лезвия?       В следующую секунду на зельевара обрушилась тяжесть чужой магии — неземной силы, силы абсолютно не этого мира, которая вызывала желание рухнуть перед Лавгуд на колени и начать молить её… Нет, не о пощаде. О быстрой и безболезненной смерти.       От подобного позора мужчину спасли лишь ментальные щиты, частично отбившие эту атаку. Правда, от разъярённой матери, увидевшей перед собой причину слёз одной из студенток школы, окклюменция спасти не могла.       — Ты… — в этот момент женщина перешла на незнакомый Северусу язык, а затем, злобно зашипев, нацелилась едва заметно поблескивающими когтями прямо в сторону зельевара. — Кто дал тебе право унижать детей, тварь? Да я тебя сейчас просто уничтожу!       По Хогвартсу ещё долго ходили слухи, что от гибели профессора спас только появившийся в школе весьма вовремя совет Попечителей, а Пандору после этого случая наконец начали воспринимать всерьёз.