В борьбе роковой

      — …А здесь, леди и джентльмены, авроры из группы мадам Боунс обнаружили двух троллей.       Пандора Лавгуд стояла посреди пустого просторного помещения без окон, прикрывая чуть вздернутый носик сложенным в несколько раз носовым платком. Заклинания не возымели действия не только на самих троллей, но и на их запах, так что отголоски ароматов гниющего трупа все ещё витали в помещении.       Леди, брезгливо морщась, повторяли её приём с платком. Джентльмены мужественно терпели, слегка зеленея ухоженными лицами. Мистер Гринграсс радовался, что теперь этот запах будет приходить в кошмарах не ему одному.       — Тут, господа, отдел Тайн нашёл опаснейший артефакт, пропавший у них многие десятилетия назад — зеркало Еиналеж. То самое, которое вскрывает природные щиты сознания и бесповоротно калечит психику каждого, кто посмотрит на своё отражение.       Одна из дам, подозрительно побледнев, начала оседать на пол в предобморочном состоянии, но была тут же подхвачена своим супругом. Быстро приблизившись к женщине, Пандора осторожно вытащила из кармана мантии пузырёк с нашатырным спиртом, моментально приводя даму в сознание.       — Прошу прощения, — выдохнула крайне нездорово выглядящая миссис Паркинсон, благодарно кивая мужу, который поддерживал её за плечи. — Эти новости… Отвратительны.       Попечительский совет, а своеобразная экскурсия проводилась именно для них, согласно загудел. Пандора тяжело вздохнула, глядя на список с объектами, которые предстояло увидеть родителям студентов. Главное, чтобы её после этого не прокляли… Она-то тут ни при чем, сама ужаснулась, осознав весь масштаб происходящего ужаса.       — А в этом помещении находился щенок цербера, который мог полакомиться каждым ребёнком, знающим отпирающее заклинание…

***

      Попечители находились в ярости, а ещё им всем очень хотелось на ручки. Пандоре — тоже, но Ксено возвращался из экспедиции только через несколько дней, так что директрисе приходилось терпеть.       Заначка с огневиски снова пострадала. Миссис Паркинсон алкоголь был противопоказан, так что она получила тыквенный сок, краткую историю Сьюзан Боунс и предложение показаться маггловским врачам, поскольку частые обмороки женщины хорошим признаком не являлись, а целители Мунго предлагали ей просто меньше волноваться.       Собравшиеся в кабинете Пандоры взрослые пили и очень грустили, потому что перед ними открывалась выгребная яма, до самых краев наполненная отходами жизнедеятельности Дамблдора. Разгребать это всё не хотелось, но жажда деятельности пробуждалась, стоило подумать о том, как Драко любуется в зеркало Еиналеж, лишаясь рассудка, Ханна падает с ветхой метлы, ломая шею и оставаясь калекой, а Панси разбивается насмерть, случайно не удержав равновесия и сорвавшись с края Астрономической башни. Хогвартс определённо ждали… Перемены.

***

      Сью проснулась в своей постели, когда сквозь бежевые шторы уже пробивались лучи, заливая солнечным светом всю спальню. Сладко потянувшись, ещё слегка сонная девочка попыталась встать, как вдруг поняла, что от любых движений по всему ее телу разливается сильная слабость. Это непривычное ощущение тут же согнало все остатки дрёмы — сильно перепугавшись, младшая Боунс залилась слезами. На её плач моментально отреагировали домовики, которые сразу же перенесли к девочке уже давно проснувшуюся Гермиону.       — Что случилось, маленькая? — перепуганно спросила святая Грейнджер, кидаясь к кровати подруги.       — Не могу встать, — прохныкала Сьюзи, вытирая с лица следы слёз. — Сил нет…       — Не вставай, — улыбнулась Миона, усаживаясь на краю постели и осторожно обнимая плачущую блондинку. — Сейчас мы тебя покормим, таблетки дадим, попу уколем и посмотрим, что случилось, да?       — Да, — улыбнулась сквозь слезы малышка, чья паника от спокойного голоса мисс Грейнджер сразу же куда-то улетучилась.       Во время еды Гермиона сразу же отметила наливающийся синевой носогубный треугольник Сьюзи, как и синеву в полости её рта — и то, и то определённо являлось не самыми лучшими признаками. Да и эта странная слабость, проявившаяся у малышки с самого утра… Мисс Грейнджер не являлась дипломированным врачом, поэтому не могла понять, что именно происходит, но Сьюзи определенно не стоило оставлять одну. К счастью, у девочек имелся мистер Поттер, готовый прийти на помощь в любой момент.       Быстро выведя на клочке пергамента комбинацию цифр, Гермиона протянула её единственному находящемуся здесь мальчику, который с тревогой наблюдал за бледной Сьюзи.       — Гарри, сбегай на улицу к телефону, позвони вот по этому номеру и скажи папе, что у Сью периоральный цианоз и цианоз носогубного треугольника. Запомни внимательно, что он тебе ответит, хорошо?       — Хорошо, любимая, — сосредоточенно кивнул Гарри, принимая от девочки пергамент выдвигаясь на улицу.       После завтрака Сьюзи себя лучше не почувствовала, скорее наоборот, но что с этим делать, Гермиона не понимала, потихоньку начинала по-настоящему паниковать. К счастью, через полчаса в дом вернулся встревоженный Гарри, рядом с которым шагал готовый к худшему доктор Грейнджер. Взглянув в глаза дочери и увидев там отголоски страха, папа прошел к сидящей за столом Сью, на ходу доставая стетоскоп. Увиденное и услышанное мужчине совсем не понравилось, поэтому он попросил Гарри вновь сбегать на улицу и вызвать перевозку. Оставлять девочку с такими симптомами дома было опасно и для нее, и для Гермионы. Объяснив трясущемуся домовику, что происходит, дети в сопровождении мистера Грейнджера отправились обратно в больницу.

***

      Грустила в своем кабинете мадам Боунс, которая ещё не знала о состоянии любимой дочери, ведь домовики получили приказ сообщить женщине новости, когда она придет домой, а возвращение с работы ей после вынужденного отпуска не грозило как минимум до полуночи. Пока её не было, в Хогварсте произошло ЧП — нападение Персивалем Уизли на студентку Равенкло Пенелопу Кристал. Так как у девочки имелся экстренный портал в Мунго, малолетнего преступника удалось взять по горячим следам, а использованная им «Авада Кедавра» стала лишь очередным доказательством правдивости воспоминаний, изъятых у потерпевшей.       Судебный процесс был отложен до того прекрасного момента, когда глава ДМП вернётся на рабочее место, и теперь дело о покушении на убийство лежало на столе Амелии, помеченное, как особо важное. Попытка лишить студентки жизни в стенах так называемой «Самой безопасной школы всей Британии»…       Мадам Боунс остро захотелось взять ещё один отпуск. И на ручки.

***

      Опять больница… Я так хорошо выспалась дома, и, если бы не слабость… Было так обидно, просто до слез — даже зная, что они совсем ничем не помогут, я ощутила неприятную щекотку в носу и начала часто-часто моргать. Сегодня меня привезли обратно в клинику на специальной машине и вернули в ту же палату, где я провела последние недели. Святая Грейнджер строгим голосом сказала, что плакать нельзя, но как не плакать, когда очень хочется? Наверное, сегодня она меня накажет… От этой мысли стало еще грустнее, это стало последней каплей — я разревелась, совсем как маленькая.       Святая тут же всполошилась и начала меня укачивать, уговаривая не плакать, а мне от её внимания, от того, что она заметила, стало страшно — просто не сказать как. В палату пришло много врачей, меня отточенными движениями перевернули на живот, и…       — Стойте! — с паникой закричала святая. — Вы сейчас еще хуже сделаете!       Но я ее уже почти не слышала, от страха перед глазами потемнело, сознание практически моментально погасло, стало темно очень и почему-то холодно. По ощущениям прошло всего несколько секунд, и потом как будто снова включили свет, а я увидела, что святая плачет, закрывая лицо ладонями. Хотелось потянуться к Гермионе, чтобы успокоить её обнять, сказать, что я того не стою, но у меня ничего не получилось. Гермиона, заметив, что я в сознании, сама бросилась ко мне.       — Не надо плакать, Сьюзи, — прошептала она, давясь всхлипами и обнимая меня так осторожно, словно моё тело было сделано из тонкого, очень хрупкого фарфора. — Это все потому, что я тебе пригрозила? Я такая дура, прости меня, пожалуйста! Я тебя никогда-никогда не трону!       — Что ты, — тихо прошептала я. Голос почему-то получился чуть хрипловатым. — Это просто потому, что было холодно и страшно. Ты не можешь быть виноватой…       — Не надо так пугать, пожалуйста, — попросила меня святая, вытирая глаза прямо собственным запястьем, и я пообещала, что такого никогда не повторится.       А потом пришел ее папа и с хмурым видом спросил, как часто мне хочется плакать. Я объяснила, что хочется-то очень часто, но проявлять подобные эмоции нельзя, потому что святая запретила, на что доктор Грейнджер с намного более мрачным видом сообщил, что сейчас они сделают святую еще святее. Гермиона испугалась, Гарри напрягся, готовясь защищать любимую, но доктор расслабился и заявил, что девочек он, между прочим, не трогает, да и мальчиков тоже, и вообще, хватит им всем волновать его пациентку, а то вколет каждому по три куба витамина С внутримышечно. После этого мистер Грейнджер вышел из палаты, повеселевшая Гермиона села рядом, взяв меня за руку, а Вождь Поттер устроился сбоку от святой, положив голову ей на плечо. Они выглядели максимально гармонично, от ласковых прикосновений Гермионы мне почему-то стало очень спокойно, и я сама не заметила, как провалилась в сон.

***

      Пандора Лавгуд с мрачным лицом шагала по коридорам Министерства Магии, удерживая в руках стопку документов. Назначенная ей консультация у господина Фаджа начиналась через несколько минут, а в душе пепельноволосой женщины грусть уже переплеталась со странным ощущением безысходности, а также подозрительно чётким предчувствием чего-то плохого.       Поводом для встречи послужила обнаруженная Пандорой документация, которая чётко указывала на то, что бюджет в Хогвартсе… Так себе. Благодаря щедрым взносам Попечителей удавалось покрывать траты за обучение сирот и магглорождённых, оплачивать пропитание студентов, часть зелий им благодаря древнему контракту бесплатно поставлял Мунго, часть — варили сами работники Больничного Крыла и штатные зельевары…       Но всех этих ресурсов едва-едва хватало на самые базовые нужды студентов и преподавательского состава. Ситуация с каждым годом становилась все хуже и хуже. Замок ветшал, зимой в коридорах царили сквозняки, поскольку работать со стенами Хогвартса могли лишь профессионалы, Мастера, чьи услуги стоили недёшево; классы пустовали — многие дисциплины пришлось отменить из-за банальной нехватки средств, никто не был готов преподавать просто так. Больничное крыло… Там работал всего один человек, что делало невозможными ежегодные медосмотры, которые во времена обучения старшей Лавгуд ещё были обязательными. На целителей и их услуги денег не было, по этой же причине студентов держали в замке до последнего, не обращаясь в Мунго — счета за лечение в клинике приходилось оплачивать Хогвартсу.       Обсуждение шло очень долго и очень бурно. Министр, вытирая то краснеющее, то бледнеющее лицо, упирал на то, что Хогвартс от Министерства не зависит, а значит — и бо́льшие, чем выделяемые на данный момент, суммы денег ему не положены. Предложение Пандоры пойти на компромисс и позволить представителю Министерства войти в состав работников Хогвартса, не давая при этом новичку привилегии влиять на учебный процесс, Министру не понравилось. Фаджу хотелось власти над замком — власти даже большей, чем у директора, и он был готов оказать финансовую помощь только при соблюдении этого условия. В ответ на логичный довод о том, что страдают от происходящего в основном именно дети, Министр ответил, что это не его проблемы.       У Пандоры отчего-то сами по себе зашевелились волосы.       С трудом сдержав злость, женщина покинула Министерство, так ничего не добившись, и вновь пригласила Попечителей в замок — на обсуждение сложившейся ситуации. Учитывая то, что состояли в этой организации лишь аристократы, имеющие не только деньги, но и связи, и положение в обществе… Их общие усилия могли повлиять на нынешние обстоятельства.

***

      Когда Люциус Малфой писал многоуважаемой Рите Скитер, отсылая ей воспоминания встретившейся с министром мадам Лавгуд и намекая на то, что сенсация из случившегося получится восхитительная, ему почему-то очень хотелось надеть кожаный плащ и таинственно произнести «хой, челюсть долой!». Но мужчина, подавив неуместные порывы, запечатал белоснежный конверт и капнул сверху специальным воском, оставляя на алом материале оттиск перстня главы семейства Малфой. Чтобы солиднее выглядело. И чтобы у журналистки и в мыслях не возникло идеи извратить ситуацию, конечно — Малфои немало золотых монет потратили на то, чтобы сделать Риту если не союзником в общественных скандалах, так хотя бы подобием на соратника.       Миссис Скитер, дочь которой пару лет спустя должна была поступать в Хогвартс, полученной информацией очень впечатлилась. Полить грязью Дамблдора и Фаджа, одновременно с этим льстя нынешней директрисе школы… Опасная, но такая заманчивая ситуация, и когда Рите было не плевать на риск?

***

      Мне снилось, что пришла мама и долго гладила меня по лицу, ничего не говоря, а в её глазах плескалась такая неземная тоска, будто она готовилась меня хоронить. Неужели… Неужели я умру? Врачи и святая столько всего сделали, чтобы дать мне шанс пожить еще чуть-чуть, и вот… Как жалко…       Открыв глаза, маму я не увидела — только светлый потолок больничной палаты, но сон не отпускал, и по моему лицу текли слёзы, оставляющие солёный привкус на губах и иногда неприятно затекающие в уши. Я старалась плакать тихо, давя всхлипы, чтобы не потревожить святую, которая отдыхала после всего произошедшего на кровати рядом. Она решила остаться со мной даже на ночь…       Не знаю, сколько времени прошло, но мамы все не было, и я уже начала волноваться, а потом дверь распахнулась и в палату вошёл доктор Грейнджер. Я его теперь немного побаивалась, потому что он смог напугать Гермиону. Ну и что, что он ее папа, она ведь святая…       Заметив, что я не сплю, доктор вопросительно приподнял брови, мягко улыбаясь, но затем, когда мужчина увидел мои глаза, его лицо резко изменилось:       — Почему ты плачешь? У тебя что-то болит, малышка?       — Я умираю, да? — тихим, жалобным и чуть дрожащим из-за рыданий голосом ответила я. — Так жалко… Вы поэтому напугали святую Грейнджер?       — Ох, ребенок, — папа святой вздохнул, подходя ближе. — Ты не умираешь, и на Миону я не злюсь, просто никому, тем более — тебе, нельзя запрещать плакать.       — Святую нельзя пугать… Она же… Она же святая! — прошептала я, чувствуя, как на глазах опять появляются слёзы. Стало очень обидно за Гермиону. — Она единственная не сломилась, когда грязнокровок убивали и пытали, её так мучали, а она всё равно помогала нам всем…       — Не буду я пугать твою святую, — серьёзным, но спокойным голосом ответил доктор. В этот момент я заметила, что Гермиона уже проснулась и сейчас смотрела на меня с ужасом в глазах. — Тем более, раз она тебе так важна.       — Она всем важна… Без нее меня бы не было, — прошептала я, жмурясь и вытирая глаза. — Без неё бы никого из нас не было.       — Ну что ты себе придумала, солнышко? — встав с места, Гермиона устроилась на краю моей кровати и обняла меня, даря своё тепло.       — Мне приснилась мама, — тихо призналась я, поднимая глаза на святую. — Она смотрела на меня очень печально, и я подумала, что это из-за того, что я умираю.       — Сью! Не смей так думать! — с возмущением и страхом в голосе воскликнула святая Грейнджер, прижимая меня к себе ещё крепче. — А то… Витамин С тебе в попу вколю!       — Я больше не буду, — тут же пообещала я — расстраивать святую не хотелось — а затем чуть тише, чтобы меня слышала только Гермиона, добавила: — Не надо мне ничего колоть, а то твой папа снова начнет тебя пугать, а он в такие моменты становится очень страшным, и я тоже вместе с тобой боюсь.       В этот момент в палату вошла — нет, буквально ворвалась мама, которая тут же, ни на кого не обращая внимания, кинулась ко мне. Упав перед кроватью на колени, она начала меня обнимать и целовать в щёчки, и она была такой живой, в её глазах было столько эмоций, что я как-то сразу поверила — я пока и правда не умираю. Иначе её взгляд был бы совсем другим.       — Что с тобой случилось, доченька? — спросила меня мама, гладя мои собранные в чуть растрёпанную косу волосы, а я сказала, что не знаю, потому что диагноза действительно не знала.       — У нее сердечная недостаточность прогрессирует, — непонятными словами объяснил услышавший мамин вопрос доктор. — Пусть пока тут полежит, кто знает, что еще будет. Вон у нее уже мысли нехорошие пошли.       — По попе за нехорошие мысли дам, — сказала мама, но с каким-то теплом в голосе, а потом она так ласково улыбнулась, что я поняла — по попе не будет, потому что мамочка хорошая. Я это поняла, но все равно расплакалась.       Мама меня сразу же обняла и с лёгким страхом в голосе сказала, что это было не всерьез и меня никто не обидит. Я в ответ пообещала не говорить, что умру, и мама внезапно заплакала вместе со мной. Доктор потёр шею и присоединился к разговору, обняв Гермиону и пообещав больше нас не пугать, потому что он свою дочь очень любит, ну и не хочет, чтобы мне было страшно. А потом я захотела в туалет… Ну… И доктор покинул палату, чтобы меня не смущать. Гермиона принесла уже знакомое мне судно, а мама смотрела, как ловко со мной управляется святая Грейнджер, потому что я сама совсем не могла пошевелиться из-за слабости, будто  была калекой. Я даже сказала, что я сейчас… Ну… дефектная… За что святая шлёпнула меня по губам, не больно совсем, но я поняла, что так тоже нельзя говорить.       За окном становилось всё темнее, на небе сверкали угольки звёзд, наступала ночь, а дышать с каждой минутой становилось тяжелее, будто мои лёгкие внезапно стали меньше по размерам. Утром мне на лицо надели странную прозрачную маску, закрывающую рот и нос — кислородную, как назвал её доктор Грейнджер — и снимать эту маску можно было только во время приёмов пищи, причём кормили меня святая и Вождь Поттер, потому что двигаться почти не получалось, тело будто тяжёлый свинец наливал. Очень расстраивало, что Гарри с Гермионой из-за меня пропускают школу, но потом мама сказала, что сейчас никто не учится, потому что в Хогвартсе будто тараканьи бега устроили. Я последнюю фразу не поняла, но ставший свидетелем разговора Гарри внезапно рассмеялся, и я улыбнулась вслед за ним, потому что смеяться было тяжело.