В борьбе роковой

      Зал суда переполняло множество людей — всё-таки покушение на жизнь студента в стенах родной школы происходит не каждый день. Один чистокровный пытался убить другую непростительным заклинанием. Интересы двух семей сталкивались, расходясь по всему магическому обществу волнами, но именно на фоне происходящих событий было проведено тщательное дознание, приведшее в итоге к судебному заседанию.       — …Слушается дело о покушении на честь и жизнь мисс Пенелопы Кристал со стороны представителя семьи Уизли, мистера Персиваля Уизли. В связи с тем, что вина полностью доказана…       — А чем она доказана? — перебила Амелию одетое в розовое дама, известная, как Долорес Амбридж. Кинув на женщину мрачный взгляд, мадам Боунс сухо произнесла:       — В процессе расследования в крови обвиняемого обнаружили зелье похоти, смешанное с огневиски, но это не объясняет применение третье Непростительного, доказанное воспоминаниями мисс Кристал и проверкой палочки мистера Уизли.       — Тогда, пожалуй, да… — Долорес поморщилась, кидая на сидящего в центре зала Перси нечитаемый взгляд. — Десять лет?       — Суд остановился на пяти годах заключения на нижних уровнях Азкабана без права амнистии.       Горестно взвыли Уизли, которых находящиеся возле Амелии авроры тут же наградили массовым «Силенцио»; Персиваль, услышавший приговор, смертельно побледнел. Противники семейства предателей крови злорадно улыбались, наблюдая за происходящим, и лишь один присутствующий на заседании человек пребывал в ярости.       Мистер Кристал, хоть гордое звание лорда и не носил, прощать нападение на дочь, как и игнорировать попытку ее обесчестить и убить не собирался. Азкабан, к которому приговорили Перси Уизли, казался отцу девушки слишком мягким наказанием, а слова о зельях в крови юноши мужчина оправданием не считал. Этим же днём перевозчики получили внушительную сумму денег, отданную им лишь с одним условием…       Судьба Персиваля была предрешена.       По традиции, сложившейся за века существования Азкабана, заключенных переносили аппарацией только к лодочной станции, а непосредственно до тюрьмы приходилось добираться на утлом суденышке. За несколько часов, в течении которых лодка преодолевала бушующее море, будущий узник имел возможность в последний раз увидеть солёное море, почувствовать холодный ветер, проститься со свободой, нередко — навсегда.       Аврор Беркс, получивший от отца пострадавшей девушки полторы тысячи галлеонов и честно поделившийся золотом с напарником, примерно на середине пути сделал то, что от него и было необходимо — без особых усилий скинул скованного наручниками Персиваля в бушующие воды. Плавать юноша не умел, да и зафиксированные за спиной руки двигаться мешали, а потому спустя несколько минут хрипы, судорожные попытки вдохнуть и рефлекторные попытки всплыть сменились полной тишиной. Перевозчики, всё это время старательно игнорирующие Персиваля и делающие вид, что вид Азкабана им очень интересен, осторожно оглянулись, а затем, обменявшись мрачными взглядами, как-то синхронно тяжело вздохнули.       «Заключенный Персиваль Уизли при транспортировке симулировал рвоту, и, отвлекая этим внимание авроров, попытался сбежать. Действия по захвату заключённого и спасению его жизни успеха не возымели, тело передано родственникам для захоронения».       Как Беркс и ожидал, сотня галеонов, переданная начальнику смены, моментально решила проблему рапорта, поэтому никаких оргвыводов не последовало. Тем же вечером развесёлая компания работников Азкабана, проводя свободное время в баре, поминала усопшего, жалея лишь о том, что не за каждый корм для дементоров платят такие деньги. А мистер Кристал ближе к ночи постучался в комнату плачущей дочери, которой пришлось не раз рассказывать о произошедшем в мельчайших подробностях и которая жутко боялась того, что же случится через пять лет, когда Персиваль выйдет на свободу.       — Успокойся, доченька, — его голос звучал серьёзно, но в то же время успокаивающе. — Ты отомщена.

***

      Когда я проснулась, мне снова было больно, но в этот раз боль была относительно терпимой, не такой адской, как вчера. Наверное, святая Грейнджер озарила меня своей благодатью, и теперь я опять смогу хорошо переносить все страдания, всё то, чем меня наградит судьба.       Грудь словно жгло огнём, но я не смела попросить то средство, после которого боль отступает. Наверное, я заслужила этот кошмар, потому что вчера говорила какие-то глупости.       Я терпела, стараясь сделать так, чтобы никто ничего не заметил, но Вождь Поттер, войдя в палату, мгновенно понял всё по моему лицу и сразу же позвал откуда-то из коридора святую Грейнджер. Перепуганная Гермиона сразу же сделала так, чтобы было не больно, а потом, когда я перестала плакать и сходила в поднесённое девочкой судно, спросила меня, отчего я молчала, никого к себе не подзывая.       — Это мое наказание, — тихо произнесла я, опуская взгляд и отчего-то боясь взглянуть на лицо святой. — За то, что говорила глупости и тебя с Вождём и доктором Грейнджером расстроила.       — Ты не сказала, что тебе больно, и этим расстроила меня еще сильнее, — мягко, но без улыбки возразила Гермиона, присаживаясь на край кровати. — Ты не можешь решать, что может быть твоим наказанием, а что нет, понимаешь?       — Да, святая, — ещё тише, почти шёпотом ответила я,. Теперь меня изнутри грызла вина. — Ты… Ты меня накажешь по-своему?       — Я тебе витамин «С» вколю. Внутримышечно. И буду повторять это каждый день, — пообещала Гермиона. Мне почему-то снова захотелось в туалет.       Боль проходила очень медленно, порой обостряясь до такой степени, что у меня не получалось сдерживать слёзы и тихое хныканье. Кислородную маску теперь приходилось использовать постоянно, а аппетита совсем не было, но я послушно позволяла Гермионе кормить меня, потому что сбалансированное питание имело огромную важность для восстановления после операции. Святой всё происходящее очень не нравилось, как и ее папе.       На следующее утро в больницу пришла мама, и её сопровождал доктор Грейнджер. Взрослые начали меня раздевать, а святая, заметив мой страх, просто села рядам и стала меня успокаивать. Когда врач обнажил мою грудь, Гермиона тихо попросила смотреть только на неё, чтобы я не видела своих шрамов, а взрослые начали о чем-то спорить, но от ужаса у меня шумело в ушах, поэтому я не слышала их слов.       Потом на мой торс полилось что-то прохладное; почему-то подумав, что сейчас будет больно, я замерла без движения, только глаза зажмурила, чтобы ничего не видеть. Но вместо ожидаемых ощущений пришло лишь лёгкое пощипывание, а затем весь дискомфорт исчез, словно кто-то просто отключил мне чувствительность. Это ощущалось настолько странно, что я кинула непонимающий взгляд на святую, которая улыбалась, гладя меня по голове.       — Вот и все, малышка, теперь все будет хорошо, — сказал доктор Грейнджер, а затем поднёс к моему лицу наполненный чем-то стакан. Я рефлекторно отдёрнулась — первой мыслью стала ассоциация непонятного напитка с ядом — и мужчина тяжело вздохнул.       — Выпей, моя хорошая, — ласковым голосом попросила святая, и я послушно выполнила её указание.       Потом меня повезли на какие-то исследования, и я очень удивилась, заметив, что шрамов и следов на груди больше никаких нет — только чистая белая кожа. Вечером, когда все обследования были закончены, Гермиона опять покормила меня с ложечки, и я спокойно уснула, больше никакой болью не терзаемая. Всё происходящее казалось чудом, чудом, которое сотворила святая Грейнджер.

***

      — Папа! Папочка вернулся! — счастливо взвизгнула Луна, срываясь с места и бросаясь на шею отца, по которому она так соскучилась.       Ксенофилиус Лавгуд наконец вернулся домой после длительной командировки. Расставание с семьей длилось почти месяц — самая длительная экспедиция за последние годы — и теперь, наконец встретившись с дочерью и с любимой, мужчина понимал, что больше ему уезжать не хочется. Приключения приключениями, а семья дороже, ведь счастье на лицах Пандоры и Луны намного ценней всех вместе взятых открытий и путешествий.       — Как вы тут, мои хорошие? — ласково спросил Ксено, обнимая супругу и прижимаясь щекой к её волнистым пепельного оттенка волосам.       — Мама стала директором школы! — сразу же рассказала главную новость широко улыбающаяся Луна, взбудораженная долгожданной встречей.       — Ох… — Ксено известиям, мягко говоря, удивился, поскольку в письмах о новой должности умалчивали, желая устроить мужу и папе сюрприз.       — Так получилось, дорогой, — тяжело вздохнула Пандора.       — Это же здорово! — искренне порадовался за любимую мистер Лавгуд.       — Кому здорово, а кому — бордель во время пожара, — грубовато, но удивительно точно описала сложившуюся ситуацию женщина, не замечая, насколько внимательно вслушивается в разговор их десятилетний ребенок, мотая на ус родительскую мудрость.       — Я могу тебе помочь? — мягко поинтересовался Ксено, подхватывая дочь на руки — та лишь радостно пискнула, обнимая папу за шею — и направляясь в сторону кухни.       — Можешь, — убежденно кивнула Пандора, прижимаясь к супругу сбоку и как-то очень хитро улыбаясь. — Стань министром.       Это показалось мистеру Лавгуду не самой удачной шуткой.       Предлагая свою кандидатуру на пост Министра магической Британии, Ксенофилиус продолжал пребывать в уверенности, что всё будет в порядке и пост главы страны ему не грозит от слова "совсем".       Когда было объявлено о том, что Ксено набрал больше всего голосов, мужчина внезапно понял, что ему очень хочется в бар. И на ручки. Но потом на новоявленного Министра нахлынули его обязательства, ассоциирующиеся исключительно с геморроем, и стало как-то совсем не до шуток.       Униженные и оскорблённые прошлым Министром чистокровки заявили, что всё это «очень интересно», мнением грязнокровок никто не интересовался, а полукровки после исчезновения Дамблдора сидели очень тихо и старались о себе лишний раз не напоминать.       — Поздравляю вас, господин Министр магической Британии, — ехидно улыбаясь, произнесла Пандора, директриса Хогвартса, появившаяся в Министерстве ради второго обсуждения бюджета школы.       — Милая, хоть ты не издевайся, — устало вздохнул Ксено, с унылым лицом разглядывая принесённые супругой бумаги. — Ну стал я Министром, что дальше?       — А дальше — танцы! — счастливо оскалилась женщина. — Зови Амелию, она тебе всё расскажет.       Дальше действительно начались танцы, танцы на раскалённых углях: реформа медицины, реформа образования, изменения законодательства и введение новых правил везде, где их можно было ввести. Началась подготовка к глобальным изменениям, связанным с Хогвартсом, в частности — с домашним и заочным образованием. Появлялись новые инструкции для Мунго, потому что такое отставание в плане медицины от магглов — это уже не смешно, для авроров, сотрудников ДМП, невыразимцев… Вздрогнули все.       А Амелия Боунс просто плакала, глядя на чистую грудь своей дочери, где больше не было ни намека на шрамы и свежие швы, накануне обработанные Бадьяном.       — Не плачь, мамочка, — счастливо улыбнулась женщине малышка Сьюзи, которой наконец не было больно. — Все же хорошо…