Точка схода

      Как и многие, чья мутантная причуда была связана с животным миром, Игучи Шуичи родился с хвостом. Хвост был зелёным, чешуйчатым, крепким, но всё же чуть более чувствительным, чем остальные части тела.       Однажды он упал с качели и подвернул лодыжку. Любой другой ребёнок на его месте расстроился бы, но он — нет. Он мог использовать свой крупный хвост, как дополнительную ногу. Походка казалась странноватой — хвост был коротковат по сравнению с ногами — но лучше это, чем костыль, казавшийся ему признаком слабости. А он не слабый. Он падал не для того, чтобы получить помощь. Он падал, чтобы подняться сам.       Маленького Игучи одиночество не пугало с самого начала. Родители отказались от него при рождении, и вместо тоски в нём сформировалось презрение к самой идее зависимости. Ему даже не нужны были друзья. Пока одни дети цеплялись за воспитателей, плакали и просились к ним на ручки, он смотрел на них фыркал. И хвост, обвивающий его тело, давал ощущение надёжности лучше любого человеческого тепла, которое могло покинуть его в любой момент.       Повзрослев и оказавшись в школе, мнение Игучи не поменялось. Одноклассники не задерживались рядом и скорее избегали его, чем тянулись. Он поступал так же, и его всё устраивало. Но задиры, выбравшие его своей мишенью, лишили его спокойной жизни. Насмешки, выброшенные вещи, подножки, толчки, удары и прочее. Для того, чтобы пробить его кожу и оставить синяки — задирам нужно было сильно постараться. У них не всегда это получалось, так что Игучи гордо поднимал голову после каждой проверки на прочность и шёл дальше. Он не жаловался и не ждал помощи. Он не был слабым. Он сдерживал всё, как могучая скала. Шли годы, и каждый год был всё хуже предыдущего.       Игучи сбрасывал кожу два раза в год — весной и летом. Тонкие, прозрачные лоскуты оказывались в мусорном ведре. Процесс был быстрым и безболезненным, занимал не больше половины дня, но он всё равно ускорял его лезвием ножа — и тогда омертвевший слой сходил за считанные часы. Он ненавидел это. Ненавидел собственное тело: зелёную кожу, длинный, заострённый язык, когти, выпуклое лицо с широким ртом, напоминающим пасть. «Уродливая ящерица» — единственное оскорбление, которое било точно в цель. Лезвие, сначала предназначенное лишь для ускорения линьки, вскоре нашло своё место на его запястьях.       И это стало утешением.       Осознание того, что задиры казались слабаками по сравнению с болью, которую он причинял себе сам, было приятным. Теперь Игучи ухмылялся, когда его били, и насмехался, когда они не получали нужной им реакции. Помимо «уродливой ящерицы» он так же прослыл безумцем — и это он считал комплиментом. Его перестали трогать, но лезвие не ушло на покой — спортивные нарукавники стали неотъемлемой частью его образа. Он справлялся.       До каких-то пор.       Однажды двое самых худших задир задержали Игучи у раздевалки после занятий. В тот день они заметили, как он в панике выбросил в мусор крошечный лоскут кожи. Тот самый лоскут, который он не заметил утром в приюте после чистки и донёс до школьных ворот. Любопытство задир оказалось сильнее здравого смысла — если Игучи, как настоящая ящерица, сбрасывает кожу, значит, и хвост у него может отрасти заново?       Первый, высокий и широкий в плечах, прижал Игучи к полу, без труда удерживая его на месте. Второй был ниже, но крупнее самого Игучи — нехватку роста он компенсировал причудой, которая уплотнила его мышцы, придавая им пугающую силу. Пока один удерживал Игучи, другой резал.       Игучи кричал, но крик так и не вырвался наружу — причуда первого лишила его голоса. Он дёргался, пытаясь вывернуться, но усиленная причудой хватка второго и грубое давление лезвия не оставили ему ни единого шанса.       Этих задир не наказали.       Следствию легко было поверить в то, что Игучи сам отрезал себе хвост. Его замкнутость, школьная репутация «безумца», его шрамы на руках — саморазрушение легко вписывалось в версию его психической нестабильности. Адвокат посоветовал отступить, иначе Игучи юридически заклеймят психом и отправят на принудительную реабилитацию. Зачем портить личный файл в таком юном тринадцатилетнем возрасте? Игучи выбрал отступление как форму выживания. Его перевели в другую школу.       Он ненавидел своё тело — всё, кроме хвоста, который любил и который так и не отрос. Одна пара спортивных нарукавников сменилась другой.       Приют, в котором он находился, был бедным, и потому был заинтересован в избавлении от лишних ртов. В шестнадцать его эмансипировали. Государство выделило ему четыре стены на окраине города, в которых можно было спрятаться. Он получил доступ к своим накоплениям и больше ни от кого не зависел. Игучи жил затворником и почти не выходил из дома. А если выходил, то только ночью. С кухонным ножом, подобным тому, каким отрезали его хвост. Он находил в этом признак храбрости — он не боялся врага, а смотрел прямо ему в лицо и не отступал.       В один из дней он вышел на улицу в супермаркет, как обычно ускоряя шаг. Он не боялся, просто не хотел мокнуть под дождём. Среди падающих капель дождя он услышал своё имя. В паре метров от него стоял человек, чьё лицо часто всплывало в воспоминаниях.       Тот, кто окликнул его, был тем, кто удерживал его, помогая другому резать. Тот, кто лишил его голоса своей причудой. Игучи оказался на полголовы выше, но его осанка ссутулилась, когда чужие уголки губ вздёрнулись. Задира улыбнулся ему, как старому знакомому, спросил, как дела, поинтересовался, почему его перевели в другую школу. Говорил, что было весело, что он соскучился.       Игучи достал нож не для убийства. Он лишь хотел дать знать, что он больше не тот, кого можно трогать. Задира улыбался, а Игучи просто желал, чтобы эта наглая улыбка пропала. Игучи не сразу понял, что произошло. Ноги Игучи вдруг заскользили, его руки замахнулись, а нож… вошёл слишком гладко.       Дни спустя Игучи только и ждал, что полиция разрушит его четыре стены, в которых он испуганно прятался, и повяжет его. Но этого не произошло; он услышал в новостях, что полиция так и не нашла свидетелей. Месяцы спустя на него не вышли, а об инциденте уже позабыли.       Это было его первым убийством. Случайным и нежеланным, но освобождающим. Лезвие, предназначенное для собственных запястий, ему больше не понадобилось.       Однажды, увидев отражение в зеркале, образ щуплого мальчишки пропал. Перед Игучи стоял молодой парень, чьё тело, хоть и набитое фастфудом, вызывало внушительное впечатление, а стоило ему расправить плечи и поднять подбородок, рост, которого он раньше не замечал, усиливал это впечатление. А если бы хвост до сих пор был с ним, выглядел бы Игучи ещё более впечатляющим? Он задавался этим вопросом, не находя ответа, но ясно было одно — к такому, как он, больше никто не приблизится. Никакой задира больше его не тронет.       Постепенно он начал выходить на улицы днём. Иногда просто наведывался в супермаркет, иногда просто гулял в местах, где не было людей. Он не жаждал знакомств в реальности, однако одинокий старик-мутант по соседству однажды попросил Игучи помочь донести сумки. Старик много болтал об ушедших из жизни членах своей семьи, и Игучи считал, что слушал его из приличия и скуки. Несколько месяцев спустя Игучи стал единственным, кто пришёл на могилу, когда старик умер.       Ему по-прежнему не нужно было зависеть от кого-то, но было что-то приятное в том, чтобы подключиться к микрофону и изредка болтать с другими игроками в кооперативных играх. Они не видели его, так что всё было в порядке.       Иногда Игучи проходил мимо того переулка, задерживался взглядом, вспоминая кровь, которую смывал дождь, и наглую ухмылку задиры, стёршуюся в одно мгновение после того, как нож прорезал его плоть. Игучи не радовался, но и совесть его совсем не грызла. Была лишь пустота и стойкое ощущение того, что задира это заслужил. Игучи всё ещё чувствовал фантомную боль в области поясницы.       Он начал выходить на подработки — понимал, что деньги на счету постепенно кончаются, а распродавать вещи ради нежелания находится в обществе глупо. Он перебирал множество подработок: фасовщик, подсобник на стройке, уборщик, грузчик. Он уходил по разным причинам — отдалённость от дома, недоплата, запах. Взгляды. Иногда всё вместе взятое.       В рыбном цеху было неплохо. Начальник, как и вся остальная горстка рабочих, был мутантом — там смотрели не на лицо, а на руки. Его учили без лишних слов. Как держать нож, чтобы он стал продолжением пальцев, как правильно вести лезвие от жабр к хвосту, где давить, а где лучше — отпустить. У него получалось работать с лезвием монотонно и спокойно — его опыт скрывался под спортивными нарукавниками, — но правильно? Нет, не совсем. Рыба скользила, пальцы немели от холода, лезвие иногда уводило в сторону. Его поправляли аккуратными жестами, легко перехватывая его руку. Иногда упрямо, но без криков и торопливости, показывали движение ещё раз. Со временем ножи действительно стали продолжением его рук, а рыбный цех — полноценной работой.       Коллектив не был назойливым — там не задавали вопросов, почему Игучи, которому едва исполнилось семнадцать, не на учёбе. Там не задавали вопросов о семье или о пути, который был им пройден. Игучи тоже не задавал вопросов, хотя их было много. Панцирь одного мужчины был обезображен — старая травма, но от чего? Кислота или иная смесь? Клюв одной женщины был неестественно скошен — случайный инцидент или чьё-то злое намерение? Мужчина-хамелеон иногда косил взгляд на нижнюю часть тела Игучи, но вопрос о хвосте так и не был озвучен.       Игучи нравилось ощущение того, что он может сам выбрать, какие моменты из своей жизни рассказать, и, со временем доверившись, он сделал это. Впоследствии над ним целый месяц подтрунивали за то, что он в образе грудастой эльфийки разгуливал в любимой на тот момент игре. Это были не злые насмешки, так что Игучи, ворча и смущаясь, играючи махал ножом, ощущая в груди тепло.       Уверенность в рыбном цеху придала ему уверенность и в остальном. Сначала совсем немного. По утрам Игучи стал заходить в одно и то же кафе; бариста быстро запомнил его заказ (или самого Игучи, потому как сам не был мутантом) и после избавился от уточнений. Иногда они перекидывались парой будничных фраз — пожелания хорошего дня и подобное. На детской площадке неподалёку Игучи однажды пнул укатившийся мяч мальчишкам. Это повторялось из раза в раз в другие дни, и в какой-то момент Игучи понял — иногда мальчишки пинали мяч специально, чтобы издалека махнуть ему рукой. Среди них были мальчики с человеческими лицами, и Игучи первое время держался настороженно, но в какой-то момент, не заметив, начал махать им в ответ. Со временем люди перестали казаться ему угрозой. Люди были разными. Иногда просто… нормальными.       Однажды цех закрыли на небольшой ремонт. Почти неделю он провёл за играми, пока не понял, что ему хочется привычного порядка — утреннее кофе, где бариста желал ему хорошо дня, размеренные движения ножа по рыбе под болтовню рабочих, вечерний мяч и махание рук мальчишек.       В тот день бариста был другой, но кофе Игучи купил, хоть и не такой вкусный. Ему нужно было скоротать время до вечера перед тем, как пнуть мяч мальчишкам, поэтому он прогуливался по городу, впервые выбрав путь, где было побольше народу. Район находился близко к центру города, а не на окраине, так что люди здесь немного отличались мировосприятием, и такой, как Игучи, почти не выделялся. Его взгляд подолгу цеплялся за различную инфраструктуру, отличающегося от того места, где он жил, так что время текло быстрее. И всё-таки, спустя часы, на него навалила скука, но верный себе он продолжал блуждать.       Проходя мимо скамьи, он вдруг услышал знакомые звуки — музыку из старой игры допричудной эпохи, которая около месяца назад оставила в нём яркие эмоции. Тогда он провёл несколько бессонных ночей, читая на форумах скудные обсуждения игроков, которые мог только найти; он даже рассказал коллегам о своих впечатлениях, но, к его разочарованию, они были шокированы не сюжету игры, а его длинному потоку слов. Так что, естественно, услышав знакомое звучание, увидев экран портативной приставки в чужих руках, где на экране мигали уже родные образы, его шаги замедлились сами собой, а из груди неожиданно громко вырвались слова:       — Ого, я тоже играл в эту игру!       Только потом он понял, что игроком был не мутант. На скамье был подросток с обычным человеческим лицом; он дёрнулся и слишком резко обернулся, серо-голубые волосы взметнулись.       — Правда?! — Красные глаза, один из которых пересекал тонкий шрам, загорелись так, будто Игучи открыл тайну мироздания. — Это же такая старая игра! Сколько раз ты в неё играл? Ты смог открыть секретную концовку?       Тревога Игучи мгновенно утихла, намерение извиниться и быстро уйти, пропало, уступив место глубокой растерянности.       — Погоди, что? — Игучи шагнул, забыв о дистанции. Его глаза были широко распахнуты. — Секретная концовка? На форумах об этом не было ни слова!       — Ты с ума сошёл?! Какие к чёрту форумы! — прикрикнул подросток, чуть не выронив приставку. Его губы, тоже отмеченные тонким шрамом, пару раз беззвучно открылись. Он, очевидно приняв замершего Игучи и его молчание за непонимание, гневно пояснил: — В титрах есть подсказка! Разработчики бы не сунули её туда, если бы в игре не было секретной концовки! Как ты мог не заметить?!       Игучи редко сталкивался со злостью, в которой не было намерения навредить, и потому моргнул, не сразу понимая, как реагировать. В итоге он медленно выдохнул:       — …Я не читал титры.       Подросток в осуждении прищурился, недовольно фыркнул и ткнул приставкой в скамью.       — Сядь, — сказал он в приказном тоне. — Я дойду до финального босса и покажу тебе подсказку в титрах.       Игучи неловко сел на скамью, а чтобы справиться с собственным невежеством, спросил:       — А в «Лигу Легенд» играл?       Голова снова резко повернулась к нему, светлые волосы взметнулись, красные глаза расширились. Теперь Игучи заметил больше деталей — крошечную родинку на подбородке и суховатую кожу вокруг глаз и лба.       — «Лига Легенд»?! Конечно! Правда, только в одиночном режиме…       …Со скамьи Игучи ушёл лишь спустя несколько часов — со свежим контактом в телефоне.       Его новый знакомый оказался эксцентричным. Его имени Игучи так и не узнал в их первую встречу — разговор слишком быстро перескакивал от одной игры к другой. Лишь позже, в первом совместном игровом рейде, Игучи всё-таки неловко поднял этот вопрос.       — Повелитель Мира, — сообщил голос в наушниках и секунду спустя уточнил: — Пока что виртуального.       Сказано это было с такой серьёзностью, что Игучи не сразу понял, шутка это или нет.       — …Мне называть тебя так?       — Разумеется, — уверенно ответил голос. — Хотя… можно просто Повелитель. А тебя как звать?       — …Игучи.       Мгновение тишины, затем:       — Тебе потом тоже что-то придумаем.       Игучи моргнул. На всякий случай дважды.       С тех пор Игучи играл с Повелителем по сети, засиживаясь допоздна, и потому, когда рыбный цех отремонтировали, он стал приходить на работу с мешками под глазами — с мешками, которые, как он прежде считал, в его анатомии вообще не предусмотрены. Оказалось, чешуйчатая кожа не везде так прочна, как он думал.       Во время одного из игровых рейдов он узнал, что их разница в возрасте была небольшой — Игучи был старше всего на год, а не на несколько, как он сначала предположил из их первой встречи. Повелитель и правда выглядел младше своих шестнадцати; тощее тело с торчащими плечами, худые пальцы в странных полуперчатках, по-детски пухлые щёки и рост — на целую голову ниже Игучи, будто пубертат, который должен был заострить черты лица и нарастить мышцы, где-то задержался.       Игучи привык к вспыльчивости игроков: громкие и злобные выкрики, сопровождавшиеся обвинениям в чужой адрес, когда кто-то допускал ошибку и катка из-за этого была проиграна. Но Повелитель в своём поведении несколько отличался. Конечно, как и любой другой игрок, Повелитель расстраивался проигрышам, но в такие моменты он не был громким, а скорее ядовитым. Он начинал ворчать, обесценивать механику, ругать разработчиков и баланс силы, высмеивать локацию и злиться на рандом, который подкинул им обоим не то, что нужно, и с мрачный удовлетворением перечислять, как именно игра их предала. Повелитель всегда делал вывод о том, что система не играет честно.       Игучи всегда соглашался — система не играла честно с самого его рождения.       А вот победы превращали Повелителя в совершенно другого человека. В наушниках Игучи слышал хриплый, злорадный смех, который вырывался резко, как череда выстрелов. Повелитель, наслаждаясь моментом, снова и снова повторял «Видел?!» или «Зря на нас полезли! ЗРЯ!», и в эти секунды всегда что-то гремело и ломалось. Будто радость и восторг всегда искали, на что выплеснуться — брошенный в стену стакан или любая другая вещь, оказавшаяся недостаточно прочной, чтобы пережить победу. Вслед за этим, чуть успокоившись, Повелитель начинал строчить в чаты проигравшим изобретательные оскорбления и озвучивать написанное, и Игучи ловил себя на том, что смеётся вместе с ним. Повелитель смаковал чужие поражения так, словно их собственные победы в рейде существовали наяву, а не в игре.       Это было приятное чувство. Игучи жаждал побед — как доказательства собственной значимости.       Повелитель был мастерским игроком и редко ругал Игучи за ошибки. Это удивляло. Игучи заранее был готов к резким замечаниям и раздражённым окрикам, где его будут подгонять и указывать на каждую оплошность. Такое уже случалось, так что Игучи был уверен, что тот, кто играет так точно и уверенно, вскоре поймёт, что он ему не ровня и их пути должны разойтись. Но спустя пару месяцев игры этого так и не произошло. Повелитель, конечно же, замечал ошибки Игучи, но относился к ним как к части процесса, к тому, что можно исправить практикой и советами. Иногда Повелитель тратил часы, чтобы назойливо разобрать каждую ошибку Игучи в допущенной игре, но никогда это не происходило с позиции судьи.       От этого Игучи становилось спокойно — он уже был достаточно пресыщен судьями, выносивших ему вердикты.       Место для вспышек гнева и раздражения между ними всё же находилось. Они ругались по поводу и без, когда разрабатывали тактики против боссов. Повелитель упрямо настаивал на агрессивных, жёстких заходах без лишней осторожности. Игучи же предпочитал выжидать, выманивая противника. Они перебивали друг друга, спорили о распределении ролей и ресурсов, о выборе оружия, о том, кто попадёт под первый удар. Иногда Повелитель раздражённо фыркал и заявлял, что Игучи «думает слишком долго», а Игучи в ответ с усмешкой замечал, что кое-кто «слишком любит выпендриваться». Но ни разу эти споры не заканчивались отключением микрофона или долгим молчанием. Через несколько минут, максимум десять, кто-то из них так или иначе соглашался попробовать тактику или предлагал внести в неё изменения в качестве компромисса.       И именно в этих спорах Игучи понял главное: его не пытаются подавить или переделать — в нём видят равного.       Спустя время Игучи неизбежно столкнулся с дилеммой: они играли уже несколько месяцев, но, не считая их единственной встречи, за пределами игры Повелитель оставался для него пустым местом. Игучи знал Повелителя по множеству никнеймов, по привычке агрить боссов на себя, по тому, как тот упрямо и методично фармил одну и ту же локацию, пока не выпадет нужная вещь. Но Игучи не знал ничего личного — ни о семье, ни о школе, ничего о том, как выглядит его жизнь вне экрана. Это было непривычно.       Раньше, играя с другими игроками, подключаясь к аудиокомнатам, Игучи так или иначе узнавал подобные мелочи: как зовут чью-то кошку, чьи дети хотят есть и просят отца что-то приготовить, кто жалуется на работу. Но с Повелителем ничего такого не происходило. Между ними не было неловкости или недосказанности — как будто существовало молчаливое соглашение не выходить за пределы игры. Однако Игучи ловил себя на желании узнать о Повелителе больше, и всё же он отступал — не то чтоб он сам был готов рассказывать о себе, предпочитая похоронить своё прошлое вместе со всем, что могло отпугнуть. Прошлое было легче держать на привязи, и в этом осторожном равновесии они были впечатляюще честны друг с другом.       И всё же однажды Игучи услышал через наушники чужой голос.       — Пора спать. Ты снова засиживаешься допоздна, — сказал неизвестный мужчина глубоким, вежливым голосом, в котором не было ни приказа, ни раздражения, будто Повелитель был вовсе не подростком, а кем-то другим, более весомым.       — Ты что, не видишь? У меня подключена гарнитура! Уйди! — рявкнул Повелитель на неизвестного, и затем повисло молчание. Игучи вдруг понял, что замер, не зная, может ли он переступить границу, но прежде, чем тишина затянулась ещё больше и он пришёл бы к решению, Повелитель, вздохнув, небрежно сказал: — Не бери в голову. Мой… дворецкий больше не помешает. Ты пропустил тайминг атаки, кстати.       Повелитель первым позволил невидимой границе сместиться и пояснить то, что Игучи от него не ждал. Он назвал чужой голос «дворецким», будто бы это было чем-то само собой разумеющимся, и тут же вернулся к игре, будто бы произошедшее было неважным.       Но Игучи зацепился за этот крохотный проём в чужую жизнь сильнее, чем ожидал, и что-то в нём надтреснулось. Не резко, а постепенно — в разные дни, между рейдами на чудищ или загрузками экрана. Он стал говорить чуть больше подробностей, чем раньше. Раньше он мог вскользь сказать о «тяжёлом дне» на работе, словно оправдываясь за свою вялость в игре, теперь же добавлял: «поставку задержали, так что пришлось поторопиться, чтобы всё успеть».       Раньше Игучи молчал о людях вокруг себя, но теперь между делом упоминал заболевшего грузчика, за которого пришлось таскать коробки; бариста из кофейни, у которого он покупал утренний кофе; начальника, чей день рождения ждали все коллеги, потому что каждый знал, что тогда их закидают деньгами; мальчишек, чей мяч он пинал по вечерам перед возвращением домой.       Это были безопасные вещи, не требующие тяжёлых объяснений. Игучи вдруг заметил, что больше не прокручивает фразы в голове, опасаясь сказать лишнего — слова выходили сами собой. И Повелитель слушал, иногда просто хмыкал или поддакивал, а иногда язвительно комментировал: «Серьёзно? Грудастая эльфийка?» и заливался тем же хохотом, что и коллеги Игучи. И его реакции будто подтверждали, что эти темы не требуют от Игучи оглядки.       Повелитель всё ещё отмалчивался о своей жизни вне экрана, а Игучи не ждал от него признаний и не задавал вопросов. Ему казалось, что если бы Повелитель хотел, он бы давно заговорил сам, а раз не говорил, то и лезть не стоит.       Зато со временем Повелитель начал вращать истории Игучи вокруг самого Игучи. Он спрашивал, как прошло день рождение начальника, действительно ли торт оказался таким хорошим, интересовался, почему работу часто болеющего грузчика всегда спихивают на него, в чём смысл вечернего ритуала по пинанию мяча, купил ли он в итоге кофе, когда его бариста не оказался на смене.       А однажды, в один из дней, Повелитель спросил:       — А где ты вообще работаешь?       Игучи не стыдился того места, где работает, но он понимал, что для кого-то его работа может показаться грязной и низкой. В кожу въедался запах рыбы, на одежде и в волосах оставалась чешуя, а под ногтями — слизь и холодная влага, которую отмывать приходилось даже дома. Игучи давно перестал замечать всё это, но хорошо помнил чужие лица, когда проходил мимо — сморщенные и брезгливые от запаха.       Игучи сделал вдох, словно проверяя, не тянется ли за ним запах даже сейчас, и с промедлением ответил:       — Рыбный цех. Я… разделываю рыбу.       В наушниках повисла короткая пауза.       — Так ты с ножами работаешь? — уточнил Повелитель, и тон его голоса оказался крайне спокойным.       — Ага.       — И под разделкой ты имеешь в виду, что сдираешь кожу с рыб и копаешься в их внутренностях?       — …Ага.       — Круто, — сказал Повелитель с искренним, почти детским восторгом. — Это важный жизненный навык.       Игучи моргнул, не понимая, как реагировать, и почувствовал, как щёки обдаёт теплом от неожиданного комплимента. Растерянность смешалась с удивлением, и он осознал, что никто и никогда извне так прямо не хвалил его за то, что для других могло показаться отвратительным. Обычно оценивали только коллеги, для которых это было привычным делом.       Затем Игучи запоздало понял: «жизненный навык». Его собственная память вернулась в переулок, до того момента, как он начал работать в рыбном цеху и оттачивать мастерство ножа. Ощущение горькой неловкости пронзило его грудь: как можно хвалить то, что когда-то случайно стоило кому-то жизни? Щёки Игучи по-прежнему горели, но внутри него поселилось смятение. Он никогда и никому не рассказывал о том случае. И если бы вдруг Повелитель узнал… что бы он подумал? Пожалел бы Игучи? Испугался? Осудил? Или, хуже того, перестал бы общаться с ним, зная, что он совершил нечто тёмное? Мысли продавливали каждый участок головы, будто втаптывали его в бетон. Игучи зажмурился, слушая чужое дыхание, и не сказал ни слова.       — …Эй, хватит спать! Прикрой меня! — рявкнул Повелитель.       Игучи резко выдохнул, распахнул глаза и включился в игру. Его не покидало ощущение, что теперь — снова, — ему придётся держать всё в себе.       С того дня Игучи потихоньку начал дистанцироваться. Не резко и не показательно, просто он всё чаще писал, что не сможет зайти в игру. Раньше они играли почти каждый день, но постепенно количество сократилось до нескольких в неделю. Игучи придумывал разные причины — усталость после затянувшейся смены, навалившиеся дела. Он по-прежнему видел, как Повелитель появляется онлайн, но делал вид, что его самого нет в сети — статус по умолчанию стоял на оффлайне. Так было проще — не думать о том, что его могут ждать, и верить, что он ещё не успел испортить то немногое, что у него было.       Смена за сменой Игучи работал ножом, но всё чаще замечал, как иногда от злости подрагивают руки. Он распарывал брюхо рыбам, срезал плавники, и перед глазами снова и снова вставал образ задиры — как тело рухнуло на асфальт, как расползлась по земле лужа крови. Нет, Игучи не жалел о том, что тот человек мёртв. Он давно признал — мысль о том, что задира заслужил свою смерть, укоренилась в нём прочно и окончательно, как холодный, не требующий оправдания факт.       Если бы Игучи вернулся назад во времени, он бы снова вытащил нож, желая стереть чужую ухмылку с лица и заранее зная, что поскользнётся и чем всё закончится. Он сотни раз прокручивал это именно так: случайность, неосторожное движение, скользкий асфальт.       Но стоило ему задержаться на этой мысли дольше, как она рассыпалась. Если бы Игучи действительно вернулся назад во времени, он бы снова вытащил нож — намеренно. Чужую ухмылку стёр бы своей собственной, ответной — злой. Он бы знал, что произойдёт, и не поскользнулся бы. Его ноги стояли бы прочно, движение руки было бы точным, а смертельный удар — выверенным, таким, где лезвие безошибочно легло бы по выбранной траектории.       Без сомнений, Игучи сделал бы это снова. От этого понимания не становилось легче, но так было честнее перед самим собой. Отрицать эту сторону себя было бессмысленно — она была неотъемлемой частью его самого, как руки, для которых нож давно стал продолжением.       Он больше не хотел притворятся. Даже перед Повелителем. Но он отчаянно желал сохранить его образ таким, каким знал. Пока их общение медленно сходило на нет, Повелитель всё ещё мог оставаться тем, кто сказал «круто», не подозревая о том, чего это стоило Игучи.       Но у Повелителя, как выяснилось, были свои планы.       Игучи закончил смену в рыбном цеху, вымыл всё, что мог, и избавился от чешуи в волосах, которую сумел найти, после чего переоделся. Дома он вымоется ещё раз, уже тщательнее. Он едва успел попрощаться с коллегами, спешившими в бар в пятничный вечер, и остался один у дверей цеха.       Он не ожидал увидеть Повелителя, сидящего на скамейке неподалёку от входа. Игучи узнал его сразу — худое, сутулое тело, склонившееся над приставкой, ладони в странных полуперчатках, лохматые бело-голубые волосы, красные кроссовки и одежда не по размеру. Он выглядел точно так же, как в их первую — и до этого момента единственную — встречу.       Игучи напрягся всем телом. Совпадение. Просто неудачное совпадение. Он развернулся в привычную сторону и уже почти сделал шаг, но услышал:       — Иди сюда. Прямо сейчас.       Игучи замер. Когда он медленно повернул голову, Повелитель уже отложил приставку и смотрел на него прищуренными красными глазами.       — Это что за нелепая попытка побега? — добавил он, скривившись. — Ты буквально зелёный. Даже моё периферийное зрение не могло тебя не заметить.       Игучи так и остался стоять, не двигаясь. Повелитель, закатив глаза, раздражённо цокнул языком и поднялся со скамейки.       — Ладно. Я сам к тебе подойду.       Он сократил расстояние быстро, почти нетерпеливо, и остановился слишком близко — вторгаясь в пространство Игучи так, что это уже нельзя было списать на случайность. Игучи отстранённо заметил, что Повелитель чуть подрос, но эта мысль тут же вытиснилась другой — остаточный запах рыбы должен чувствоваться заметно и отчётливо. Но Повелитель даже не поморщился, лишь оглядел Игучи с ног до головы и вперился в него недовольным, цепким взглядом.       — Ты меня избегаешь, — сказал он прямо.       Игучи немо открыл рот. И закрыл его. Грудь неприятно сжало.       — Ага, ну конечно, — продолжил Повелитель язвительным тоном, — сказать тебе нечего. Нечего, кроме того, что ты «занят», «устал» и прочее дерьмо. Думаешь, я не заметил твоих увиливаний? Думаешь, я совсем тупой?       Игучи непроизвольно поднял руки, как будто отрицая последнее заявление. В голове появилась глупая, запоздалая мысль: ничего подобного, я никогда не думал, что ты…       — Конечно я не тупой! И без тебя знаю! — Повелитель резко ткнул приставкой ему в грудь.       Удар был несильный, но Игучи всё равно вздрогнул, не испуганно, скорее рефлекторно.       — Ты вообще понимаешь, сколько времени я на это потратил? — прошипел Повелитель, описав рукой место его работы. — Я сидел и ждал, когда работники каждого чертового рыбного цеха в этом чёртовом городе закончат смены, в попытке найти тебя! Моя приставка, — Повелитель потряс ею в воздухе, — чуть не сдохла! — Он шумно вдохнул и, едва успев выдохнуть, злобно продолжил: — Я вечерами мок до нитки! И сидел под солнцем, как идиот! На экране нихрена не было видно! Я почти получил солнечный удар!       В желудок Игучи будто упало что-то тяжёлое. Вина. Но вместе с этим грудь обдало непрошенным теплом, от которого стало только хуже.       — Но знаешь, что бесит больше всего? — спросил Повелитель и тут же ответил: — Ты даже не сказал почему!       Игучи сглотнул, его горло пересохло. Ноги будто приросли к асфальту.       — Ты просто решил исчезнуть. — Лицо Повелителя опустело от эмоций, он отступил на шаг назад, сжал приставку так сильно, что побелели пальцы, затем тихо и ядовито добавил: — Если ты решил меня игнорировать, как какого-то NPC — скажи мне это прямо в глаза.       Игучи почувствовал, как дрогнули пальцы. Он опустил взгляд, уставившись в трещину на асфальте. Он не знал, что сказать. Любые слова, приходящие на ум, казались либо ложью, либо признанием, которое нельзя было произнести вслух.       — …Знаешь, в том, что я тебе надоел, нет ничего такого. Просто дай мне услышать это, и я свалю.       Игучи вскинул голову, широко распахнув глаза, и наконец из него вырвались слова.       — Что? Нет! Ты мне не надоел. Просто… — Игучи вздохнул, но воздух застрял где-то по пути к лёгким, так и не принеся облегчения. Плечи напряглись, пальцы сжались и разжались от бессилия. Несколько секунд он молчал, будто ещё мог отступить, но Повелитель стоял, явно собираясь дождаться его ответа. — Ты здесь не причём. Дело во мне. Я не хочу… разочаровать тебя, — выдохнул он наконец и крепко сжал челюсти.       Глаза Повелителя расширились.       — Разочаровать меня? — Он тихо усмехнулся, без злобы, но с заметной резкостью. — Ты… ты правда считаешь, что знаешь меня достаточно хорошо, чтобы решать, чем я могу быть разочарован, а?       Игучи нахмурился, Повелитель продолжил:       — Разве ты знаешь, что может или не может меня разочаровать? Ты… не задал мне ни одного вопроса о моей жизни. Если кто и должен в ком-то разочаровываться, то ты во мне. Не наоборот. — Повелитель резко расчесал шею, будто пытаясь стереть мысль, которая ему не нравилась.       — О чём ты говоришь? — растерянно спросил Игучи, почти отпрянув. — Как я могу… Я не думаю, что когда-либо…       — А если это так?! — Повелитель резко повысил голос, но на последнем слове осёкся и тут же сбавил тон. — А если то, кем я окажусь, тебе не понравится?       Повелитель отвёл взгляд, скривился, но не от злости, а от глубокого раздражения, которое едва находило выход.       — Повелитель… — пробормотал Игучи, находясь в ступоре. На него с прищуром оглянулись.       — Ты правда думаешь, что я не сказал тебе своего настоящего имени просто из вредности? Или потому что мне было лень? — фыркнул Повелитель, но смеха в этом не было. — Я, вообще-то, за всё это время много чего тебе не сказал. Но не потому, что мне нечего.       Повелитель провёл ладонью по лицу, устало, будто боролся с чем-то. Игучи заметил, как у него дёрнулась скула.       — Я сознательно ограничивал всё до необходимого минимума. Потому что так проще. — Повелитель бросил на Игучи быстрый, колкий взгляд исподлобья. — Для тебя в первую очередь.       Повелитель замолчал на секунду, словно прикидывая в уме границу дозволенного, а потом продолжил уже тише, но жёстче и суше.       — Мне плевать, какая у тебя причина думать, что я однажды просто возьму и брошу тебя. — Повелитель сжал челюсть, приставка в его руке дрогнула, пальцы побелели. — Но не надо делать вид, что только у тебя есть секреты, когда ты даже не понимаешь, с кем связался.       Игучи почувствовал, как внутри что-то сжалось. Это бы не страх, а странное, горькое узнавание чему-то, что он не мог объяснить.       — Я не жду, что люди останутся рядом, — продолжил Повелитель глухо и отстранённо. — Меня учили рассчитывать на другое. — Затем он резко выдохнул, раздражённо качнул головой и упёрся цепким и требовательным взглядом в Игучи. — Но раз уж ты задержался так надолго с кем-то вроде меня, то прекращай бегство, возьми на себя ответственность и верни всё, как было. — Он помолчал и вскоре бросил почти сквозь зубы: — Я устал играть с тупицами. — Затем отвернул голову.       Игучи уставился на макушку Повелителя во все глаза. Игучи никогда не ждал от него признаний. Теперь же он был растерян — как Повелитель мог говорить так туманно, но одновременно с этим быть таким глубоко честным? Фраза «Ты задержался так надолго с кем-то вроде меня» зацепилась как крюк в сознании Игучи. Он поймал себя на мысли, что и сам мог сказать это Повелителю: Ты задержался так надолго с кем-то вроде меня… С тем, кто скрывает под спортивными нарукавниками слабость; с тем, кто способен повторить в том переулке то, что уже случилось; с тем, чья совесть слепа; с тем, кто одновременно и жалок, и, возможно, опасен?..       А вдруг, вдруг, любой из этих вопросов — или подобный им — мог бы так же быть обращён к Повелителю? Повелитель тоже скрывает свою жизнь, те части, которые кому-то со стороны могли бы показаться тёмными. Или, быть может, просто постыдными, как хвост, который Игучи позволил себе отсечь. Но Повелитель открылся ему, как мог, лишь бы вернуть всё, как было. Игучи ощутил, как шок смешался со странным облегчением — никто и никогда не делал для него ничего подобного.       Он медленно выдохнул, будто отпуская сомнения. Казалось бы, здесь не могло быть никакого доверия между ними. Слишком много недосказанного, слишком много острых углов и вещей, о которых лучше молчать. И всё же это не было ложью — ни одна исповедь не сравнилась бы с той честностью, которую они молча отдали друг другу.       Игучи коснулся плеча Повелителя, и тот повернул к нему голову. В его груди разлилось что-то плотное и тяжёлое — уж точно не облегчение, но принятие. Он знал, что ничего не стало проще. Но он так же знал, что отступать больше не хочет.       — Хорошо, — сказал Игучи. И неожиданно там, внутри, где прежде было только сжатое в комок чувство тревоги и страх, появилось лёгкое тепло — тихое подтверждение того, что он сделал правильный выбор.       Вернуть всё, как было, оказалось менее мучительным, чем думал Игучи. Они снова начали играть каждый день, без пауз и неловких оговорок, будто Игучи не пропадал вовсе, а домосед Повелитель не оббежал все рыбные цехи в городе. Привычные сухие шутки Повелителя, его резкие реплики и злобные крики на проигранную катку — всё было тем же.       Но кое-что всё-таки изменилось.       Игучи не сразу понял, что начал говорить больше. О причинах, по которым смена затянулась, о спорах из-за ерунды между коллегами и об их смехе в неподходящие моменты, о разновидностях посуды или внезапно выключенном свете — о мелочах, которые раньше казались недостойными внимания. Сначала ему показалось, что это просто неловкая попытка заполнить паузы. Но, прислушавшись к себе, он осознал: если Повелитель не собирается говорить о себе — не сейчас и, возможно, никогда, — то он будет говорить за них двоих. Не из жалости или чувства долга, а просто потому, что так ему казалось правильным.       Когда рабочие темы неизбежно кончились, Игучи неожиданно для самого себя заговорил о другом. Об обезображенном панцире мужчины, о скошенном клюве женщины, о других коллегах с заметными или едва различимыми увечьями. И о том, как, по его догадкам, всё это могло с ними случиться. Он говорил негромко, даже отстранённо, словно перечислял давно известные факты.       В наушниках на мгновенье повисла тишина, а потом Повелитель, пропустив тайминг атаки и будто не заметив этого, коротко хмыкнул.       — Общество просто лицемерное и гнилое, — бросил он и щёлкнул языком. — И самое смешное? Оно ломает людей, а потом делает вид, что ничего не произошло.       Игучи не сразу нашёлся с ответом. Он провёл языком по пересохшим губам, прежде чем негромко сказать:       — …Наверное, так и есть. Ломают и делают вид, что ничего не произошло. А потом становится поздно.       Переулок, нож, случайный удар.       — Ага. — Повелитель усмехнулся без тени веселья. — Особенно в их любимой системе «герои и злодеи». Удобно, правда? Назначили одних «правильными», других — мусором, и можно больше ни о чём не думать.       На экране персонаж Повелителя дёрнулся и замер. Игучи тоже застыл.       — Что ты имеешь в виду? — спросил он тихо.       — Герои приходят, когда уже всё сломано. — Повелитель усмехнулся, и Игучи мог представить себе, как его перекосило. — Герои делают вид, что спасают мир, хотя на самом деле просто лечат симптомы. И то — выборочно.       Игучи сжал челюсти, не решаясь перебить.       — Все такие правильные, «за справедливость». Кричат, размахивая или вешая плакаты… А потом возвращаются домой с чувством, будто что-то поменяли. — Повелитель сделал паузу, на экране его персонаж так и стоял, застывшим. Его голос стал тише, суше: — Общество думает, что если сказать вслух о проблеме, то мир вдруг станет лучше. Что если пару раз возмутиться — система развалится. — Он фыркнул. — Это не работает. Никогда не работало.       Игучи сжал компьютерную мышку сильнее обычного.       — Тогда… что остаётся?       — Всё просто, — ответил Повелитель без колебаний. — Выжить. И не позволить им решить за тебя, кем ты должен быть. — Он добавил холодно: — Если они втаптывают тебя в грязь, значит, они заслуживают быть втоптанными втройне.       Слова ударили безжалостно и с размаху. Игучи почувствовал, как по спине прошёл холод, не от несогласия, а от слишком точного совпадения. Перед глазами на мгновенье вспыхнули чужая ухмылка в переулке, скользкий асфальт и кровь. Игучи тихо выдохнул, зная, что Повелитель не увидит его выражения лица.       — …Наверное, ты прав, — сказал он осторожно.       И в тот же миг в пояснице отозвалась фантомная боль, та боль, что появлялась редко, но всегда неожиданно. Напоминание о хвосте, которого у него больше не было. Игучи нахмурился, пальцы продавили компьютерную мышь до скрипа. Злость поднялась медленно, без вспышки, будто давно копилась внутри и лишь ждала выхода.       — Иногда… — Игучи запнулся, подбирая слова, — иногда по-другому просто не выходит. — Он поднял взгляд на экран, словно там был не интерфейс игры, а Повелитель, способный услышать его до конца. — Бывает, что кто-то всё равно платит. Потому что иначе… — он на секунду умолк, — иначе ничего не меняется.       Затем он почувствовал, как от этого — самого близкого, что можно было бы назвать признанием, — стало спокойнее.       После этого разговор плавно сошёл на нет, а затем был и вовсе забыт. Игучи снова играл с Повелителем каждый день, выслушивал раздражение на проигрыши и улыбался, представляя себе чужое сморщенное от гнева лицо. Всё шло так, как и должно было идти. Работа, дом, игра. На работе дни тянулись одинаково. Запах рыбы и онемевшие пальцы в сопровождении металлического лязга. На фоне шумели коллеги, то споря и шутя, то жалуясь, и Игучи вплетался в это так же естественно, как раньше.       Инцидент случился ближе к концу недели.       Игучи выбросил стакан от кофе в мусорку, завернул за угол и заметил неладное почти сразу — резкий запах, непохожий ни на рыбу, ни на моющие средства, ни на выхлопные газы машин. Дверь в цех была приоткрыта, окна выбиты. Когда он вошёл, то его первая мысль была — землетрясение. Он оглянулся назад, обнаружив, что с улицей всё в порядке, и вернулся взглядом в цех.       Ящики были перевёрнуты, контейнеры вскрыты, рыба и инвентарь кучами лежали на полу, а там — мутная жидкость, разъедающая слизь под ногами. На стенах — грубые надписи, и одна больше всех врезалась в глаза: «Ошибки эволюции».       Канистра в углу привлекла внимание Игучи. Пестициды. Причина чужеродного запаха. Женщина со скошенным клювом тихо заплакала и выбежала на улицу, вслед за ней ушло несколько коллег, чтобы успокоить её. Мужчина с обезображенным панцирем смотрел на стену отстранённо — так, будто надпись давно была выжжена на сетчатке его глаз. Полиция приехала быстро: приняла заявления, задавая вопросы, и сделала фотографии. Всех отпустили по домам.       Игучи ощутил сжатие под рёбрами — слишком знакомо. Он был настолько не в себе, что даже не зашёл в игру, но успел предупредить Повелителя, что не пропадает, как в прошлый раз, и скоро вернётся.       Днём следующего дня Игучи обнаружил письмо в электронном ящике — рассылка всем коллегам. В письме от начальника значилось, что следствие не выявило конкретных подозреваемых; ущерб признан, но государственная страховка не может его покрыть; рекомендуется усилить меры безопасности.       От себя начальник добавил, что последнее, что он может сделать — отправить всех в оплачиваемый отпуск и выдать рекомендательные письма для поиска новой работы. Он поблагодарил всех за то, что они скрасили его дни на пенсии, и пожелал удачи.       Игучи снова стоял у стола с ножом в руке, а на доске лежала рыба. Он был дома. Холодный свет лампы отражался на лезвии, почти ослепляя. Он опустил нож, плавно сжал рукоять и начал работать. Его движения были точны и выверены. Он срезал плавники, распорол брюхо, вытащил внутренности и отбросил их в сторону, лезвие скользило с холодной методичностью. Ритм был монотонным, завораживающим. Он контролировал весь процесс. Никто не вмешивался, никто не поправлял его руку — он был один, здесь и сейчас.       Внутри разгоралось что-то тихое и решительное.       Кто-то должен быть втоптанным в грязь втройне, но он пока не знал, кто.       На всякий случай Игучи вымылся несколько раз — он должен был избавиться от запаха рыбы, чтобы даже намёка не было. Затем дождался ночи, прежде чем выйти на улицы. Ночь укутывала его тенями, как вторая кожа. Капюшон, натянутый ворот куртки, несколько спрятанных ножей тут и там.       Те, кто сделал это, захотят вернуться — посмотреть на плоды своих трудов. Разве не так поступали все преступники? Разве не так поступал сам Игучи, когда задерживался взглядом у переулка? Они тоже захотят, он в этом не сомневался.       Он устроился за высокими старыми ящиками у торца здания; там тени лежали гуще всего и свет фонарей не доставал до земли. Он ждал часами, неподвижно и терпеливо, затем приходил снова и снова, несколько ночей подряд. Иногда он видел патрулирующих героев, кто-то пролетал сверху, кто-то шёл совсем мимо, но никто его так и не заметил — дыхание давно слилось с ветром, а фигура уже стала частью теней, как деталь пейзажа.       На четвёртую ночь появилось двое. Сначала они вели себя как обычные зеваки — остановившись неподалёку, достали телефоны и сделали пару снимков. Игучи уже видел таких и намеревался снова прислониться к зданию, но один из них подошёл вплотную к выбитым окнам и развернулся ко второму. Вспышка. Улыбка. Поднятый большой палец. Сдавленное хихиканье, торопливые перешёптывания.       Игучи скользнул ближе, осторожно держась теней и сокращая расстояние. До него доносились обрывки фраз — как трудно было достать пестициды без лицензии, как повезло с поставщиком, как вышло даже лучше, чем они ожидали. Игучи запомнил голоса, интонации, одежду. Они ненадолго зашли внутрь цеха и после торопливо двинулись прочь.       Игучи не пошёл за ними сразу, а дал им фору. Вскоре он выдвинулся по их маршруту. Он держался на расстоянии, достаточно близко, чтобы не потерять их из виду, и достаточно далеко, чтобы не выдать себя — пару раз они оглядывались, но вряд ли они заметили Игучи, скорее, перестраховывались на всякий случай. Они свернули с освещённой улицы в узкий, затенённый переулок между зданием под снос и стройкой.       Игучи беззвучно вытащил нож из кармана и хотел было скользнуть к ним, но вдруг один спросил у другого:       — А твой отец точно подтёр все следы? Нас точно не найдут?       — Слово героя, как никак, имеет большой вес. Да и к тому же он сам ненавидит мутантов.       Слово героя. Фраза на мгновенье повисла в воздухе, и мир накренился. Игучи замер, но не телом — оно было готово. Замерло что-то глубже. В памяти всплыли полицейские, заверяющие распутать дело, и слишком быстрый ответ от следствия. Герой. Тот, кто должен был защитить и разобраться, стал прикрытием для жестокости собственного сына и его подельника. Герой, не выбравший сторону пострадавших, а выбравший преступников, выступающих против таких людей, как Игучи.       Ярость подобралась к горлу Игучи, словно ураган, но не было ни звука. Ярость осела внутри него плотным, тяжёлым комком, придавая ясность и смысл. Если даже герои решают, кого можно втоптать в грязь, то значит весы давно перекошены. Значит, кто-то должен их выровнять.       Игучи двинулся прежде, чем мысль успела оформиться до конца. Несколько быстрых шагов из тени, и рука, следуя за взглядом, нашла нужную траекторию. Лезвие без лишних колебаний скользнуло по горлу того, кто задал вопрос. Игучи не увидел, как тело упало на асфальт — он сразу же развернулся ко второму, нацеливая на него нож.       — Не шевелись, — тихо сказал Игучи. — Ты мне ещё нужен.       Лишь теперь, когда второй оказался так близко, Игучи запоздало понял — он видел это лицо раньше. Много лет назад, когда был меньше и слабее своих сверстников. Чужое лицо огрубело за годы: подбородок стал массивнее, обозначились скулы, исчезли подростковые прыщи. Но глаза остались прежними.       Перед Игучи стоял тот самый задира, смеявшийся слишком громко, когда тупым ножом грубо резал хвост.       Тот задира, чей отец, как теперь выяснилось, был героем.       Мысли завращались сами собой и выстроились в ряд. В случае Игучи следствие тоже было быстрым и странным. Тогда ему говорили о самоповреждении, о психической нестабильности и о принудительной реабилитации, но если шум не поднимать и не устраивать драму, обвиняя хороших учеников, то можно тихонько всё замять. Теперь стало понятно, почему.       Игучи выдохнул, удивлённо и медленно. С таким облегчением, какого не испытывал давно. Уголок его рта дёрнулся, пополз наверх и застыл в холодной, злой ухмылке, лишённой всякой радости. Мир выстроился в чёткую линию: прошлое и настоящее притянулось друг к другу, словно магнитом.       И в этот момент задира тоже узнал его. Зрачки расширились, плечи дёрнулись, он отступил неловким шагом от Игучи и застыл, словно наткнулся на невидимую стену.       — Погоди… — голос задиры сорвался. — Это… это ты? — Он сглотнул, взгляд метнулся к телу на асфальте и обратно к ножу в руке Игучи. — Ты понимаешь, что делаешь? — выпалил он. — Если ты мне навредишь… мой отец… он герой! Он будет тебя искать. А когда найдёт — избавится. Давай просто... оставим всё как есть и разбежимся, а?       Игучи молчал. Ноги прочно стояли на земле, рука не дрогнула. Ухмылка расползлась шире, медленно и уверенно. Он не ударил, он просто сделал шаг вперёд — и этого оказалось достаточно. Задира пошёл в наступление первым, а его причуда сработала автоматически — мышцы налились силой, тело стало плотнее, тяжелее.       Когда Игучи был младше, эта причуда казалась ему непреодолимой. Тогда каждый удар задиры сбивал дыхание и оставлял синяки на недели, тогда он падал, закрывался руками и ждал, когда всё закончится.       Теперь — нет.       Удары были глухими и размашистыми, они знакомо били в плечо, в грудь и в бока. И не имели веса. Игучи принимал их без азарта, но со спокойным пониманием того, что они ничто. Он намеренно оттягивал время и не использовал нож, не ради удовольствия и не ради мести, а чтобы окончательно убедиться — прежнего страха больше не существовало.       Задира злился. Движения стали резче, хаотичнее. Игучи же начал отвечать теперь с ножом. Лезвие работало точно и лениво: задело край капюшона, рассекло манжету, даже вспороло карман. Маленькие, унизительные надрезы.       Но в один из моментов задира резким, выученным движением выбил нож из пальцев Игучи, перехватил его и рванулся вперёд. Почти сразу Игучи ощутил боль в ногах — лезвие полоснуло по икре, затем глубоко вошло в бедро другой ноги и после — в бок. Игучи пошатнулся.       — Ты думал, отец меня ничему не учил? — самодовольно выплюнул задира и резко вытащил нож из бока Игучи, занеся его над головой. Торжествующая улыбка исказила его лицо: — Ты умрёшь здесь и сейчас.       Игучи усмехнулся, его рука скользнула под куртку за запасным ножом. Задира даже не успел понять, что произошло — он упал сразу, тело обмякло, а глаза закатились.       Лишь спустя пару мгновений, когда было сделано несколько пробных шагов, Игучи упал сам на холодный асфальт и прислонился к стене. Ноги его не держали — кровь сочилась, пропитывая ткань, в боку кололо. Рядом лежали два тела, строительные генераторы, как и прежде, издавали фоновый шум, но сама улица была тихой.       Он не думал долго. Мысли были удивительно простыми. Он не уйдёт далеко, а если уйдёт, то его найдут — он оставил здесь слишком много улик, — так зачем вообще бежать? К тому же, ему нужна медицинская помощь. Он хотел жить.       Дрожащими пальцами Игучи достал телефон. Экран светился слишком ярко. Но прежде всего, он связался с единственным человеком, перед которым ему было стыдно. На звонок ответили почти сразу — будто только его и ждали. Игучи безрадостно усмехнулся и, не давая Повелителю и слова вставить, начал со сбивчивых извинений, коротко и неловко бормоча о том, что вряд ли они когда-либо ещё сыграют вместе. Голова его совсем помутилась, в каждой клетке его тела было лишь изнеможение, руки дрожали.       — Эй, сделай одолжение… — пробормотал Игучи. — Кажется я… слишком устал. Вызови полицию и медиков…       Игучи пробормотал адрес. Повелитель так и не сказал ему ни слова, когда связь оборвалась. Наверное, так ему и надо. Сознание он, всё же, так и не потерял, а прошло уже пару минут. Вроде бы и крови было не так уж много, она остановилась? Что ж, возможно, нож не вошёл глубоко из-за его твёрдой кожи. Ну, он выживет. Должен. Он не хотел закончить так. Игучи медленно выдохнул.       Вдруг воздух рядом с ним вздрогнул и завихрился. Дрожащее тёмное пятно появилось неподалёку, и Игучи моргнул, думая, что это последствия потери крови, но затем оттуда шагнула фигура. Сначала он увидел контур, затем очертания, и наконец — знакомый силуэт.       Красная обувь без спешки коснулась асфальта, бело-голубые волосы обдало ветром, отчего они стали более растрёпанными, мешковатая одежда висела на худом, сутулом теле. Игучи уставился на Повелителя, не сразу осознавая, что происходит.       — Ты… Я же просил… — выдохнул он хрипло, слегка дёрнувшись, и издал болезненный стон от боли в боку, так и не закончив.       Повелитель молча глянул на него красными, спокойными глазами. Игучи тихо усмехнулся, больше от растерянности, чем от чего-либо ещё, и опустил голову. Ему показалось, что это слишком неправильно — видеть худого подростка здесь, а не его бегающий аватар в игре, рядом с кровью и трупами.       В груди неприятно потянуло. С горьким, почти детским сожалением он подумал, что так и не сумеет сохранить образ Повелителя таким, каким знал его раньше. Сейчас тот увидит всё — увидит тьму, увидит, каков Игучи на самом деле. И уйдёт.       Но Повелитель лишь прошёл мимо тел, остановился перед ним и опустился на корточки. Пальцы в полуперчатках осторожно поддели край одежды у бока Игучи и приподняли ткань. Он равнодушно осмотрел рану, затем сместил ладонь к бедру и слегка надавил.       Игучи вздрогнул.       — Не смертельно, — произнёс Повелитель так, будто сталкивался с подобным каждый день. — Ты потерял больше крови, чем нужно, но жить будешь. — Он приподнял Игучи за подбородок, заставляя смотреть на себя, и недовольно скривился. — Что за чушь ты нёс про то, что мы больше не будем играть?       Игучи издал рассеянный смешок. Всё происходящее казалось нелепым, почти сюрреалистичным.       — …Ты разве не видишь? Меня теперь посадят. Тебе бы… уйти, прежде чем полиция приедет. Ты же её вызвал, да?       Повелитель опустил его подбородок, медленно выпрямился, подошёл к первому телу и наклонился, чтобы рассмотреть рану на шее.       — Ты целился в сонную артерию. Не идеально, но для первого раза чисто, — заметил он спокойно и приступил к осмотру второго тела. — Здесь ты проверял свои возможности, да? А потом — удар прямо в сердце. Это сложнее. Но ты был точен. — Он обернулся к Игучи, на шершавых губах появилась лёгкая, одобрительная ухмылка. — Хорошая работа. Не только ж на рыбе тренироваться.       Игучи моргнул. Несколько секунд он просто смотрел на него, не находя слов.       — Я… просто хотел избавиться от мусора, — вырвалось у Игучи прежде, чем он успел подумать. Может быть, сейчас Повелитель отступит. Может быть, здесь будет граница.       Повелитель наклонил голову набок. Вместо отвращения его ухмылка стала шире — дикой и вдохновлённой.       — Именно. — Он медленно снял перчатку с правой руки, обнажая бледную, худую ладонь с растопыренными пальцами. — Ты хотел избавиться от мусора, — продолжил он ровно, — но допустил ошибку — свалил его в кучу. Даже ямы не выкопал. — Он досадливо качнул головой, будто учитель, указывающий ученику на просчёт. — Но хорошо, что моя работа — избавлять мир от мусора, не оставляя следов.       Ладонь опустилась на грудь одного из тел.       В месте касания появилась трещина, затем ещё и ещё, пока не расползлась паутина. Через мгновение труп рассыпался в сухой серый пепел, который бесшумно осел на асфальт.       Игучи широко раскрыл глаза.       Повелитель молча коснулся ладонью второго тела. Ткань, кожа, кости — всё крошилось и превращалось в пепел, расползаясь по асфальту и смешиваясь с грязью переулка. Через несколько секунд ветер развеял пыль, оставляя лишь следы крови, будто здесь и не было никого, кроме раненного Игучи.       Повелитель стряхнул остатки пепла с пальцев и надел перчатку обратно. Затем он подошёл к Игучи и снова опустился перед ним на корточки, заглядывая прямо в глаза. В этом красном взгляде не было ни отвращения, ни сомнений, лишь спокойная, твёрдая уверенность.       — Ты не закончишь вот так, — произнёс Повелитель тихо. — Твой путь только начинается.       Игучи медленно выдохнул, сознание постепенно прояснялось. Боль в ногах никуда не делать, но любой намёк на тревогу исчез, словно его развеяло вместе с пеплом тел. Он смотрел на Повелителя снизу вверх с ощущением, будто впервые кто-то принимает его целиком.       И в этот момент он понял кое-что ещё.       Причины, по которым Повелитель всегда держался отстранённо. Почему он не подпускал Игучи ближе к своей настоящей жизни. Почему их разговоры были полны подтекста, словно каждый из них осторожно ступал по краю лезвия. Его упрямое стремление вернуть Игучи в игру. Та странная фраза о том, что у него тоже есть секреты, из-за которых Игучи может в нём разочароваться.       Игучи никогда не считал его холодным, но теперь понял другое: возможно, Повелитель просто не верил, что его смогут понять до конца, и потому молчал, предпочитая недосказанность риску потерять то, что уже существовало между ними.       Повелитель никогда не ждал от Игучи признания. Он ждал момента, когда между ними не останется иллюзий.       Внутри них была одинаковая трещина. Одинаковая злость на мир, который решил, что они — ошибка. И одинаковая готовность не просить у общества место в этом мире, а переделать его под себя.       Игучи с трудом сглотнул.       — Что теперь? — тихо спросил он, но в этом вопросе не было растерянности.       Повелитель наклонился чуть ближе.       — Теперь, — произнёс он медленно, — ты со мной. Не на половину. Не в игре и не в сообщениях. А полностью. — В его голосе не было колебаний, только твёрдое, торжественное обещание. — Мы не будем просить у этого мира разрешения. Мы заберём своё. А остальное — уничтожим.       Игучи почувствовал, как по спине пробежала дрожь, не от холода, а от предвкушения. Он улыбнулся не нервно и не растерянно, а так, как улыбаются, когда находят себя.       Повелитель поднялся, аккуратно перекинул руку Игучи через свои плечи и помог ему встать. Боль прострелила ноги, в боку заныло, но Игучи не поморщился. Вместе они направились к дрожащему пятну в пространстве.       Прежде чем шагнуть внутрь, Повелитель остановился.       — Я больше не персонаж, — произнёс он спокойно и повернул голову. Игучи поймал его взгляд — тёмный, цвета густой крови. Черты лица Повелителя смягчились, словно он на мгновение позволил себе — несмотря ни на что — быть тем самым обычным подростком, которого Игучи видел всё это время. Уголок губы, пересечённый маленьким шрамом, дрогнул, и появилась тихая, открытая полуулыбка. — Зови меня Шигараки.       Игучи поражённо выдохнул.       Он был восхищён — он встретил невероятно сильного человека, который не дрогнул при виде него и готов был взять на себя часть его ответственности. Всё существо Игучи сжалось от трепетного восторга, но одновременно внутри зашевелилось что-то похожее на осторожность. Он не хотел, чтобы Повелитель, нет, Шигараки, знал о его слабостях — ни то, как он сбрасывает кожу, ни старые порезы на запястьях, ни хвост, которого его лишили, ничего. Игучи решил: он будет скрывать всё, что делает его уязвимым. Он станет равным Шигараки, и больше не позволит себе слабину.       Он должен быть достойным того, кого нашёл для себя настоящим ориентиром.