лесное

ворот кофты-облака забивается в ноздри звездами и чем-то забытым родным; сынмин горящими пальцами в резинку у горла, оттягивает и вдыхает древесные и трав. у него под ребрами маленькие волшебники-светлячки сжигают все нутро. хочется чай с лимоном и никогда не умирать. - ты снова не поел, - чанбин вертит в ладонях голубые огоньки и кусает шрамы на губах. - не хочется как-то, - улыбается младший. - поговорим об этом вечером, хорошо? ключи звенят, снятые с гвоздя; у окон звенит полдень. за тяжелой дверью легкие облака и вдохи, на плечах рюкзаки и у лопаток обломанные за грехи крылья. на ступеньках дома высохшие букеты; `когда ты их выбросишь` на ответ, - в них ты, поэтому подождешь до следующей вселенной. у чанбина клокочет жуками телефон; сынмин белым носком кед роет ямки у самой калитки, - хватит со своим да-да и конечно, пошли уже, - к нему розовыми бутонами в недовольство и углы, - я и забыл, что ты каждый раз, когда злишься, как шарик надуваешься. какой кошмар. - у тебя была мечта? - пока тебя не встретил. костью в кости звенящие, взгляд в брусчатку и слепо вверх до рынка, забегая к тетушке, чтобы на голодный желудок не падать в крайности, - сынмин ничего не берет. они в монологи с глухими и кланяются низко, прощаясь в благодарностях; за закусочной чанбину в лоб летят огрызки рыбы, за огрызками спускается откормленный кот. нужно показать минхо, - думает чанбин. - нужно показать минхо, - соглашается сынмин. рюкзаки тянут продуктами с рынка и семь/одиннадцать, что за поворотом от дома юнги. сынмин немеющими, истоптанными лесами ногами, плетется домой; чанбин держит за руку и гладит краснеющие костяшки. - с днем поломанной стиралки, - у них под окнами детский садик и шум прибоя. - каким образом? - магия. - сынмин улыбается в двадцать восемь, - за все года, что он жив, зубы мудрости так и не появились, - утыкается кончиком языка в острый клык. шнурки стирают прямо в кухонной раковине, - обещали дождь. - три недели уже обещают. - может наведем? - пусть сама разбирается. сынмин вздыхает. у раковины три энергетика, - один чанбину и два для него. нужно будет помыть еще фрукты и овощи. чанбин набирает ванную и относит в обклеенный кафелем закуток дома, который едва похож на однушку, которую они всегда хотели, скрипящую табуретку. сынмин жует мягкую лимонную корку, окуная ту в травяной чай. - ты извращенец, - чанбин подходит со спины и кладет ладони на впавший живот. сынмин к нему сам разворачивается и щенячьими глазами в глаза напротив убивается; лимонными касается всех шрамов, касается пальцами обломков на спине, - пошли купаться. - когда-то я знал человека, дом которого переименовали, когда достали из-под земли горстку угля. - нам у леса брать нечего, только ягоды и мертвых. сынмин ковыряет колени ногтями и шипит, прорывая тонкую кожу; тревога бьется тошнотой у горла. от пены по рукам и ногам пахнет жвачкой и ромашкой. чанбин шершавыми пальцами водит по розовеющим от высокой температуры щекам. уголки губ тянутся, открывая резцы, кажется, еще чуть-чуть и до моляров. из форточки ветер волнами, по плечам мурашки. чанбин окунает мочалку в воду и натирает выступающие лопатки. - хочу тебя обнять. - обними. у кровати клонит в сон. - ты снова хочешь рисовать на мне? - хочу. он ближе и подушечками пальцев по рукам солнечным, от запястий до локтей, по кругу бутоны полевых чернилами под кожу вгоняет; от локтей до лезвий-ключиц листьями папоротника обнимает. улыбается. водит по груди и животу, оставляя зверей силуэты и заученные строчки книг. красивый. и еще сто пятьдесят слов, потому что чанбин все из них слышит. и еще в ладони крохи пыли из глаз. и еще по спине, возвращая утерянное. когда сынмин случайно выбирает `важное` вместо `прочитано`, то кажется, что это дейсвтвильно важно, но нужно лишь на секунду, пока он не убирает небольшую помарку со своего пути. чанбину кажется, что его сотрут как слезы с щек. сынмин раздирает ногтями бровь, пока чанбин не перехватывает пальцы. - можно? - а когда-то было нельзя? чанбин сдавленно дышит и кладет ладони на вздернутые плечи. младший сам усмехается и тянется вперед. у старшего горячие щеки и дыхание пеной с жвачкой, - сынмин даже задумывается, не ел ли тот мыло. сплетает колени острые, зашивая в нечетный раз битые стеклом сердца золотыми нитями. у чанбина на языке лимон и горькое детство сотнями лет назад. у чанбина ничего кроме белых, закрытых бутонами полевых, выступающих сильно, полосок на запястье. их сынмин накрывает ладонями каждый раз и целует, когда чанбин на них засматривается. боится, что повторит. у него книжные полки стеклянные с книгами такими старыми, что их бы в библиотеку сдать и пыль сдувать, но вместо пыли - засушенные травы и цветы гербариями рассыпаются под буквами. и еще сотня обычных пустых людских книжек, чтобы гости, непроизвольно нагрянувшие, не боялись рассыпающийся обложек. у чанбина сердце ежиком и плачет, под желудком щекочут звезды, а под ладонями все самые желтые и все самые маленькие полевые лесные цветы. у него только высушенные букеты под потолком и на трех ступеньках, от кожи корой и слезами берез и сосен; всего три дома - под ногами, в ладонях и за спиной на высоком холме. почему-то хочется чай с лимоном и никогда не умирать, - когда-то было нельзя. - бежим со мной, - старший накрывает его ладонь своей. - к краю планеты? - леса. но можем и до края планеты добежать. крыши частных и пятиэтажек покрываются светом фонарей и остатками заката на дне кружки; солнце село окончательно уже как семь минут. почему-то кажется, что нужно было прижать к тянущей болью спине трухлявый скейт и взять с собой термос. у края сидит нежной ромашкой чонин; они к нему с двух сторон, не разлепляя лап, обнимают и целуют щеки, слушая шипение. садятся по обе стороны от младшего и кладут головы на плечи, смотрят на огоньки из леса. каждый думает, что невероятно было бы уйти за ними и забыть себя, но только если держаться за руки. тогда не страшно. чанбин достает из заднего кармана мятую пачку сигарет. - ты за двенадцать часов убил всю пачку, - звенит сынмин, - ты так не от того, что тебя медведь в лесу сожрет, умрешь, а от рака легких. - крис потом сожрет медведя, а ты мне любой рак вылечишь какой-нибудь мятой. - невыносимый. в карман отправляется огрызок погибшей сигареты. чонин выпрашивает скейт и напоить его чаем, пока они сбегают вниз по холму к темнеющему морю. младший разбивает стеклянную вазу и долго извиняется; сынмин говорит, что она ему и не нужна была и все к счастью. собирает осколки старым веником. чанбин не верит и смотрит в уголки глаз, пока сынмин машет ромашке на прощание, кусая губы. - у меня мечта закормить тебя до смерти. - и как ты без своего щенка? - как? да, если честно, жизни не представляю. у чанбина режущим закатом под ладонями не лоснящиеся копотью волосы, а у самых вздымающихся ребер карамельный, скулящий кошмарами, щенок.