Море

Через неделю в саду расцвели старые вишни, и окна занавесили дрожащие облака цветов. За садом был чугунный забор, за забором — фонарь и набережная. Начиналась весна, и море сияло золотом в косых лучах солнца. По вечерам небо над ним становилось бордовым, как кровь, и откуда-то доносилась музыка, странная, чересчур ритмичная. Слышались незнакомые голоса: что бы такое съесть на ужин, как красиво цветут деревья, а поехали на автобусе в центр. У чудовища в старом доме был хороший, отточенный, бесполезный слух. Чудовищу не хотелось есть: его голод нельзя было утолить и оно устало пытаться. Спать не получалось. Поэтому оно подолгу лежало в ванной, превращалось в сумрак и стоячую воду, вновь возникало из капающих звуков и рыбьей тишины. Положив руку на вечно ноющий лоб, смотрело не моргая в слабо освещенный потолок, думало: какого дьявола? Они оба — и он сам, еще тогда, и Цинсюань, прожив свою короткую смертную жизнь, — давно должны были исчезнуть, утонуть в огромном массиве времени, уйти в неизвестность и там начать все заново, без памяти, без боли. Таков был план. Так какого дьявола? Как-то Хэ Сюань видел, как в дверном проеме крадется куда-то в сумерках слепая старуха. “Брысь”, — еле слышно выдохнул он, и она дрогнула, обрушилась на пол черным киселем и исчезла. В подполе по ночам что-то хныкало — хотело жрать, но боялось быть сожранным.  Необходимо было отцепить крючки, тянувшиеся из прошлого, и Цинсюань был самым крепким из них — загноившийся в теле проржавевший крючок.  Хэ Сюань быстро, без труда освоил интернет. А-Си — девочка, которую он в первую же ночь после пробуждения нечаянно спас и от которой так и не смог отделаться — присылала ему ссылки на видео, где коротко остриженный Цинсюань в каких-то огромных пиджаках, с запястьями, увешанными браслетами, пел, участвовал в идиотских викторинах, даже танцевал, но рассказывал в интервью, что когда-то давно случайно повредил ногу и теперь танцы даются ему с трудом.  Цинсюань почти не хромал, улыбался светло, непринужденно лавировал в потоке каверзных или откровенно хамских вопросов.  “Он такой таинственный! — восхищалась А-Си. — Про него так мало личной инфы, я перерыла вообще все. Есть слух, что у него какие-то связи то ли с мафией, то ли с правительством”. Хэ Сюань знал его связи по имени. “Из личного есть только фотки с каких-то тусовок, смотри”. А-Си прислала фотку: на ней Цинсюань был очевидно пьян, волосы растрепаны и кудрявее обычного, он улыбался кому-то за пределами кадра, но смотрел как-то смазанно, растерянно, и было очевидно, что он похудел.  Недоразумение. Хэ Сюань посетил свой остров. Обитель Темных вод давно была заброшена, даже птицы не решались вить гнезда в зарослях, которые ее окружали. Но алтарь с прахом его семьи оказался цел, горшки потрескались, но все еще хранили в себе воспоминания — такие древние. Хэ Сюань преклонил колени на выщербленных каменных плитах, в трещинах пола прорастала трава, настойчивость жизни являла себя даже в этом мрачном месте, до краев полном смерти во всех ее формах. Никто не ждал его здесь. Все ушли непоправимо, всецело, осталась только память, спрятанная в темноте его души.  Потом был вечер, Хэ Сюань привычно растворился в ванне: вода стабилизировала, смягчала жгучее напряжение духовных сил, ржавой пружиной сжимавшихся внутри. В голове ныло, будто само сознание пошло трещинами и кровоточило. Шум дождя плотно обволакивал дом, подкрадывалась еще одна бессонная ночь, когда в дверь постучали. Это было необычно и некстати, никто не приходил к Хэ Сюаню без предупреждения, никто, кроме знакомых, физически не мог прийти к Хэ Сюаню. Возможно, именно это заставило его восстановить человеческую форму и, расплескивая по полу воду, прошлепать к двери. Распахнув ее, он первым делом увидел улыбку, мягкую, ненавязчивую: скорее предложение, чем данность. Потом Цинсюань сбросил с головы влажный капюшон, обнажая неприлично белую шею и розоватые уши, и шагнул в дом. — Везде понатыкано камер, — вздохнул он, закрывая за собой дверь. Это стало первым, что Хэ Сюань услышал от Цинсюаня за полторы тысячи лет. — Приходится прилагать усилия, чтобы не привлечь внимание журналистов, — виновато добавил Цинсюань, с необъяснимым интересом осматривая тенистую комнату, буфет и опрокинутые на деревянный пол пятна тусклого света от окон. Он все еще сжимал ручку двери, костяшки были очень белые: нервничал.  От него пахло дождем и лавандой.  Хэ Сюань собирался его найти, но Цинсюань оказался быстрее. Или смелей. — Здесь… — продолжал он, и Хэ Сюань подумал: неужели он действительно заговорит об интерьере? Но Цинсюань перевел наконец на него взгляд и закончил коротко: — …тихо.