Море

Проснулся Цинсюань с ощущением, будто его голова налилась свинцом и вот-вот проломит кровать. Мысли шевелились медленно-медленно, как мухи, угодившие в кисель. Подушка пахла сыро и незнакомо. Сквозь щель в занавесках в комнату проникал тусклый подоблачный свет, в потолке что-то шуршало. Цинсюань медленно моргнул, заново привыкая к зрению. Было ясно, что вчера он перебрал с алкоголем, но совершенно не помнилось как. Память ощущалась бездонным колодцем, в ней плескались дворцы и пустыни, павшие царства, небоскребы, контракты и какая-то реклама духов. Монеткой на самом дне вспыхивал солнечный день, запах скошенной травы, хрусткие бока яблок, "Что скажешь, неплохо мы поработали, Мин-сюн?”. И тут он вспомнил. Огонь в камине. Чашка с идиотским котом. “Чаек будем смотреть”. И как Цинсюань пошел навстречу большой волне, уверяя, что в любом случае не умрет. Как вода хлестнула в лицо, ледяная, соленая. Как Хэ Сюань — да, он там был, будто всплывший из Цинсюаневых снов, — цепко и больно схватил за предплечье, потащил к берегу, ругаясь сквозь зубы, и море вдруг замерло, как хорошо выдрессированный зверь под хозяйской рукой. На этом воспоминания становились совсем смутными. Будто бы влажный ветер гнул деревья над фонарями. Будто бы можно было жаться щекой к худому плечу, чувствуя сквозь мокрую ткань выступ ключицы. И будто бы сильней и ярче жгучего холода было понимание, что прожитая бесконечность дней вся вела в одну эту точку, в которой все стало пронзительно ясно, пусть и не было произнесено. Цинсюань в ужасе зажмурился. Шея чесалась — в волосах был песок, подозрительно сухая одежда оказалась чужой, черной. Цинсюань съежился, размышляя, не задушить ли себя подушкой.  Через минуту он уже крался сквозь дом, обернувшись в одеяло. В голове было тяжело и больно, все вокруг ощущалось зыбким и странным, будто во сне. Вот бы никогда не просыпаться.  Для существа, которого так страшно было больше никогда не найти, Хэ Сюань обнаружился удивительно легко. Он буднично сидел все в том же кресле перед потухшим зевом камина, неподвижный, черный, похожий на зловещую тень в темноватой утробе дома — и что-то с ним было не так. Он прижимал ладонь ко лбу, жмурился, его поза выдавала напряжение, даже боль. Цинсюань дернулся было к нему, когда он отнял ладонь от лица и вскинул взгляд, странный, желтоватый, с отзвуком чего-то подавляемого, чего-то запертого. — Цинсюань, — сказал он задумчиво, будто пробуя имя на вкус. — Хочешь кофе?  Если Цинсюань чего-то и хотел, то поймать его руку, прижать к лицу и ждать, пока не схлынет глупая внутренняя дрожь и не останется только его присутствие, прохладное, тихое, предельно реальное. Чтобы что-то закончилось, чтобы что-то началось. — Да, спасибо, было бы здорово… — он улыбнулся, но голос не послушался, звук вышел из легких мотыльковым шуршанием. Хэ Сюань мгновенно встал, у него всегда были стремительные движения, но Цинсюань вздрогнул и отступил — опять. Хэ Сюань вопросительно вскинул черные брови — и исчез на кухне. Цинсюань тряхнул головой, вдруг разозлившись на самого себя и свои разлохмаченные нервы, прошел к окну, под ним, растопырив ветки, валялось упавшее дерево. Небо было холодное, бледно-серое, день новый, а Цинсюань старый, и глубоко внутри в нем застряло что-то вечное и острое, как рыболовный крючок.  Он дернул за резинки браслетов, от болезненного щелчка по запястью перед глазами стало светлей. Когда перед носом у Цинсюаня оказалась большая черная чашка, он вздохнул, решительно собираясь, и выпростал из-под одеяла руку. — С-спасибо, — и развернулся, покачнувшись, присел на подоконник. — Ты что, сам его варишь? — воздух казался наэлектризованным, хотелось о чем-нибудь болтать. — Ты же… Ну-у-у… Князь. — Не люблю, когда мелкая нечисть шныряет у меня перед глазами, — Хэ Сюань сдвинулся в тень, прислонился плечом к стене. Черная прядь, заправленная за ухо, слегка оттопыривалась. — Предпочитаю кофемашину. — Ты умеешь пользоваться кофемашиной?  Хэ Сюань фыркнул.  — Я способный. Как знакомо раздувались в такие моменты его тонкие ноздри.   — А ты сам не будешь? — Цинсюань сделал осторожный глоток. — Не хочу. Это отсутствие гастрономических желаний беспокоило. Как и глубокие сизые под желтоватыми глазами, как и что-то тяжелое, подводное в золотистом взгляде. Но говорить о таком было бы бестактно, поэтому Цинсюань поинтересовался: — Насчет мелкой нечисти… Здесь же есть кто-то, да? Ночью я слышал какие-то шорохи, очень зловещие. Подумал про мотыльков размером с собаку, таких, — он изобразил свободной рукой что-то угрожающее, — с мохнатыми лапками и жуткими усиками...  Он улыбнулся воспоминанию: ему не нравились мотыльки, даже обычных размеров, и Хэ Сюань это знал — Мин И это знал и не раз, закатив глаза, хватал их в полете, безжалостно сминая тонкие крылышки, и щелчком выбрасывал за окно, как мусор. — Эти твари не покажутся, пока я рядом, — Хэ Сюань склонил голову набок, коснулся виском стены. Он не отводил взгляд, не моргал, и все старания Цинсюаня наболтать им обоим непринужденность рассыпались, ударяясь о золото его глаз. — Они меня боятся.  Цинсюань улыбнулся. — Ну, тут их можно понять, ты действительно бываешь страшным.  — Не бойся. Хэ Сюань смотрел исподлобья, его взгляд был тяжел, как вода на глубине, тяжел, как тысячелетие ожидания. Прядь за его ухом продолжала оттопыриваться, хотелось ее поправить. Сухо щелкали старые часы. В доме едва ощутимо пахло солью и сыростью, и вчерашняя непроговоренная ясность опять стала ближе, надвинулась, как гроза.  — Я не боюсь. Правда. Слушай, прости за вчера, не знаю, что на меня нашло… — Ты переволновался и выпил все вино, — подсказало чудовище, прищурившись. — Неправда, ты тоже немного выпил, — напомнил Цинсюань. — Немного. Потом ты решил утопиться. — Искупаться! — Искупаться в штормовом море, — Хэ Сюань приподнял свои угольные брови.  — Я не купался в море тысячу лет! — возмутился Цинсюань.  — Почему?  Этот простой вопрос смутил Цинсюаня больше, чем чересчур настойчивый взгляд. Он моргнул и отвернулся. Расцветающий за окном сад колыхался на ветру, бледный и хрупкий, Цинсюань уставился на тонкую веточку, выпустившую нежный светло-зеленый листок.  — Море твое, — пробормотал он. — Было бы бесцеремонно вот так вторгаться. — Ты не хотел бесцеремонно вторгаться? — голос чудовища звучал заинтересованно, слегка насмешливо. — Серьезно? — Серьезно, — прозвучало сухо, почти зло. Обычно Цинсюань лучше владел интонациями. Повисла пауза, веточка за окном дрожала на ветру, Цинсюань смотрел на нее бездумно, что-то в нем будто хваталось за нее в поисках равновесия. Пол скрипнул под ногой чудовища. Что-то должно было случиться, было неясно, что именно, но ясно, что Цинсюань ждал этого слишком, слишком долго. Он перестал дышать, чересчур крепко сжал чашку с кофе. И едва не выронил ее, когда в мертвой тишине дома зазвенела телефонная трель.