Море

— У него даже дом какой-то подводный. Вокруг заросли, внутри полумрак, шорохи какие-то, скрипы — ил и забвение. И сам он бродит туда-сюда, как чудовищная черная рыба…  — Предположу, что это обычное его состояние. — Нет, не думаю. Не совсем, — уткнувшись подбородком в ладонь, Цинсюань смотрел в свою чашку, туда, где плавала долька лимона, а поверх нее — отражение луны, и желтые половинки наслаивались одна на другую. — С ним что-то... Не знаю… Он как будто… слишком глубоко, — Цинсюань виновато развел руками, не зная, как понятней объяснить свое ощущение. — В общем, мне ужасно хочется как-то ему помочь. Это было бы так хорошо — хоть немного помочь, раз уж я стал причиной его несчастья. — Это было очень давно… — покачал головой Се Лянь. — Есть боль без срока давности. Ты и сам знаешь. Се Лянь отвернулся, глянул куда-то вниз и вдаль.  Они сидели на открытой террасе ресторана, у самого бортика. Между ними дрожали на ветру огоньки свечей, а внизу сиял ночной город, скатывался с холмов к набережной и обрывался, будто споткнувшись о черноту моря. Яркий человеческий мир прижимался к большой воде, проникал в нее щупальцами пристаней, шарил по ее поверхности кораблями — их огоньки и сейчас бороздили мрак — но море оставалось закрытым и молчаливым, надежно хранило свои сокровища в непроницаемой подводной тишине.  К тому моменту Цинсюань уже успел съездить на съемку. К счастью, это была обычная реклама, синяки под глазами успешно скрыла косметика, надо было только с наслаждением пить кофе, и он с наслаждением пил, вспоминая ту непревзойденную чашку, которую сунуло ему в руки непревзойденное чудовище. Рекламодатель был доволен и попросил автограф для дочери. Чи Юань спросила, все ли в порядке. Все было в порядке, и когда съемка закончилась, Цинсюань поехал ужинать с Се Лянем — ресторан принадлежал, конечно, Хуа Чэну, и можно было не опасаться лишнего внимания. — И все-таки будь, пожалуйста, осторожен. — Ничего со мной не случится, — Цинсюань небрежно махнул рукой. — В конце концов, мне было сказано не бояться. Дважды. Разве это не декларация намерений?  — Я не думаю, что он собирается сделать тебе что-то плохое. Просто есть боль без срока давности, помнишь?  — Я справлюсь, — Цинсюань посмотрел в черную ширь моря, оттуда дул ветер, тревожный, весенний, странный, он холодил ноющий лоб и прояснял мысли. — Ты кажешься счастливым. Цинсюань рассмеялся. — Я просто… Не знаю как объяснить… — он глотнул чаю, чтоб дать себе время подумать, чай был горячим, терпким, ночь была темной, пронизанной ветром, с тревожной долькой луны над телебашней. — В общем, моя жизнь все тянулась и тянулась, как сериал, который забыли закрыть, и это было неплохо, правда, все в порядке, просто я ждал, что что-то случится, изменится, и вот я дождался. И мне страшно, конечно, но аж дух захватывает как хорошо. Все может наконец закончиться. Се Лянь стал вдруг предельно серьезным. — Цинсюань, ты ведь говоришь не о смерти? — Нет, нет. Сейчас я думаю только о жизни, правда.   Так и было — впервые за много лет. Цинсюань чувствовал себя молодым и легким, ровно таким, каким выглядел. Нога не болела, голова ныла с похмелья, весна будоражила нервы, пахла холодной водой и цветами, и хотелось надеяться, что все можно исправить и даже боль без срока давности когда-то утихнет. Весна — это ведь обязательное ежегодное чудо, напоминание, что чудеса случаются.  По пути домой Цинсюань привалился виском к окну машины и смотрел, как проносятся мимо фонари набережной, как светятся окна кафе и сувенирных лавок, как отходит от пристани, гудя, паром, он видел на биллборде свое лицо — рекламу духов — свою парящую над миром людей улыбку. А за всем этим светом разверзлась, как пасть, бесконечная чернота моря. Такая манящая.