Море

Телефон дзынькнул. Хэ Сюань приоткрыл глаза и глянул на экран. На нем светилось наглое лицо, перечеркнутое черной повязкой. “Проведешь мои корабли в порт мимо береговой охраны? — вопрошало оно. — Прикрепляю локацию”. Хэ Сюань снова закрыл глаза, изыскивая локацию, протягиваясь к ней, и через некоторое время телефон дзынькнул снова: “Благодарю. Ты поторапливаешься?” Хэ Сюань фыркнул и ничего не ответил.   В этот день на море было туманно. Хэ Сюань сидел в спальне, оперевшись спиной о кровать, и чувствовал запах. Цинсюань спал здесь недавно, и теперь в воздухе ощущалось что-то свежее, цветочное, с терпковатым отзвуком вина. Хэ Сюань позволил себе небольшую слабость — чувствовать его, не думая, не пытаясь понять, что это значит.  Цинсюань спал здесь недавно, и Хэ Сюаню пришлось всю ночь просидеть вот так у кровати, допивая вино, наблюдая сквозь полуприкрытые веки попытки слепой старухи проникнуть в комнату. От голода тварь обнаглела, ее влек аромат бессмертной жизни, и она то и дело показывалась в дверном проеме, разевая беззубую пасть, но войти не решалась. Хэ Сюаню хотелось поймать ее и раздавить в руках, но он опасался оставлять Цинсюаня одного — с остальными.  С тем, чтобы пугать и мучить это нелепое существо, Хэ Сюань, как выяснилось, прекрасно справлялся и в одиночку. К утру старуха, как обычно, исчезла на чердаке. Потом Цинсюань поспешно уехал — какие-то съемки, работа, — а запах остался. Была середина дня, когда позвонили в дверь. Хэ Сюань многое сделал для того, чтобы никто не лез к нему в этом доме, поэтому удивился обилию социального взаимодействия, которое вынужден терпеть. Когда позвонили во второй раз, он втянул носом воздух с истончившимся следом запаха и, раздосадованный, заставил дверь распахнуться. Пусть заходят на свой страх и риск. Было тихо, но пространство неуловимо изменило характер, потом заскрипела третья от входа доска и голос А-Си позвал: — Эй! Первым, что Хэ Сюань увидел — опять, — была слепящая, как взрыв сверхновой, улыбка Цинсюаня. На пороге в спальню появилась А-Си, Цинсюань был напечатан на ее огромной майке мятного цвета. — Вот ты где. У тебя ветром чуть дверь не вышибло. А мне опять было сложно найти твой дом, — пожаловалась А-Си. — Я час бродила по окрестностям. Разумеется, ей было сложно, Хэ Сюань позаботился о том, чтоб дом прятался и отталкивал взгляды людей.  — Может быть, кто-то здесь не хочет быть найденным? — вкрадчиво спросил Хэ Сюань и приподнял брови.  Но А-Си проигнорировала вопрос. — Можно я посижу у тебя? У мамы опять этот ее бойфренд, а на улице ветер. — Ветер? — переспросил Хэ Сюань. — Ага. Холодновато. Можно я чаю выпью? — Да, но оставайся неслышной, как мышь, — велел Хэ Сюань и снова закрыл глаза.   — То есть можно скрестись? — закричала А-Си с кухни, уже гремя посудой. — Шучу, буду тихой. Я взяла наушники. Ой, тут что-то сладкое, можно я съем? Хэ Сюань вспомнил про десерт. Есть по-прежнему не хотелось совершенно. — Только погрей, — выдохнул он. — Он вкуснее теплый. Потом А-Си валялась на диване, и из ее наушников доносились то попискивания какой-то игры, то музыка. Хэ Сюань продолжил сидеть в спальне, закрыв глаза. Что-то сдвигалось в голове и болело, зыбко вибрировало — рябь на воде. За полтора тысячелетия Цинсюань неведомым образом умудрился нисколько не измениться. Ворвался внезапно, вывалил ворох бессвязной информации, выхлебал почти все вино, которое сам же принес. Едва не потерял сознание, переволновавшись. Едва не утопился. Полез обниматься пьяный. Уснул. Цинсюань. Похудевший пуще прежнего. С остриженными волосами, которые из-за влаги беспорядочно топорщились, завиваясь. С этими его странными полупрозрачными глазами — Хэ Сюань не мог избавиться от воспоминания о том, какими льдисто-светлыми они выглядели, когда были переполнены слезами. Цинсюань всегда был красив — это его достоинство Хэ Сюань замечал даже тогда, когда его ненавидел. Тогда хотелось схватить его за длинную нежную шею, приподнять над землей и смотреть, как он корчится.  Это было до того, как Хэ Сюань поймал себя на колебаниях, на неуверенности: как будто четкая прежде картина справедливости расплылась, размытая водой. Цинсюаню удавалось быть сносным божеством ветра. Цинсюань, вероятно, ничего не знал. Цинсюань не был ни жестоким, ни лицемерным, как его братец, и это как будто все выворачивало наизнанку и делало жестоким и лицемерным самого Хэ Сюаня. Он хорошо умел ненавидеть, и чем меньше, тоньше, как туча на солнце, делалась его ненависть к Цинсюаню, тем сильней он ненавидел самого себя.  В результате все пошло кувырком: простой, четкий, справедливый план Хэ Сюаня рассыпался, на его месте столетиями грудились сомнение, досада, неудовлетворенность, злость, сожаление, сожаление, сожаление… Было как никогда ясно, почему это слово связано со словом “жалить” — как будто гигантский овод покрывал сознание укусами. Мысли о Цинсюане не давали покоя, отзывались чем-то живым и острым в глухой внутренней пустоте. Да, он сожалел. Ну что, мироздание, или что там руководит энергиями мира, ты довольно? Ты этого добивалось? И вероятно, Хуа Чэн был прав — Хэ Сюань слишком долго отказывался посмотреть в лицо этой идиотской правде и теперь времени было мало.  Когда свет за занавеской стал косым и золотистым, а по деревянному полу протянулись длинные тени, Хэ Сюань встал, бесшумно прошел в гостиную, спугнул тварь, уже подобравшуюся к А-Си — та подняла глаза от телефона и посмотрела на него с любопытством — и вышел на крыльцо. Ветер действительно дул, сотрясая старые деревья в саду, и с них сыпались на землю белые лепестки.  Не самая подходящая атмосфера для того, чтобы быть чудовищем.  Хэ Сюань стоял, скрестив руки на груди, оперевшись плечом о косяк, и смотрел, как сад синеет, утопая в сумерках, когда сзади подкралась А-Си. — А что ты тут делаешь? — спросила она. — Думаю.  — О чем? Хэ Сюань окинул ее мрачным взглядом из-под полуприкрытых век, чтоб знала о своей беспардонности.  — Разве я не просил тебя быть тихой, как мышь? А-Си умолкла. Потом спросила: — Хочешь кофе? — Хочу еще больше тишины. И да, кофе.