Море

Уснуть не получалось, поэтому Цинсюань заварил чаю и открыл чат — пустой, без аватарки, с логином “ХС”. Само существование этого чата было невероятно, и Цинсюань какое-то время просто таращился на него бездумно, пытаясь вместить в себя это небольшое, но такое фундаментальное изменение реальности. После сумбурной, странной первой встречи ему остро хотелось увидеться еще раз, и, несмотря ни на что, он чувствовал себя уверенней, чувствовал, что самый первый, самый сложный шаг сделан, и не важно, насколько в процессе пострадала нога.  Чай стыл, Цинсюань печатал: “Надеюсь, я не сделал чего-то…” Нет, лучше не вспоминать о том вечере и просто больше не пить, никогда. “Может, покатаемся на пароме?” Слишком в лоб, чудовищно усмехнется презрительно и будет право. Вот бы найти какое-то дело… Цинсюань сидел на подоконнике в кухне, скрестив ноги в щиколотках, и расспрашивал ИИ про утилизацию поваленных деревьев, когда зазвонил домофон. Адрес Цинсюаня знали немногие, и никто из них не приходил без предупреждения. Зато время от времени у дома появлялись журналисты и фанатки. Поэтому Цинсюань опасливо выглянул во внутренний дворик, там белела древняя стена собора, деревья в зеленой ряби гнулись на ветру, лампочка над подъездом моргала — вот-вот перегорит.  Не было видно ни души. Подойдя к домофону, Цинсюань глянул на экран и отшатнулся: у подъезда стояло что-то высокое и черное, занавешенное длинными волосами. Потом оно обернулось — лицо было бледным как смерть в мигающем электрическом свете. Как вообще можно привыкнуть к существованию вот этого в современном мире? Цинсюань инстинктивно нажал кнопку “открыть” и замер. Потом метнулся в спальню переодеться — он был в пижаме, — достал из шкафа джинсы, понял, что не успевает, швырнул джинсы на кровать и влетел назад в прихожую, глянул на себя в зеркало — лицо было какое-то разом похудевшее, болезненное, запавшие глаза казались огромными — пригладил растрепанные волосы и распахнул дверь. — Я нашел тебя по запаху, — сказал Хэ Сюань вместо приветствия, возвышаясь на пороге длинной черной кляксой. — Ты пахнешь лавандой. — Ты искал меня в городе по запаху? — растерялся Цинсюань, тут же представив, как Хэ Сюань, как собака, мчит по следу его такси. — Нет, мне дал адрес Хуа Чэн, — Хэ Сюань втек в прихожую и закрыл за собой дверь. — Я выбрал этаж по запаху. Ниже пахнет пирожками с вишней. На его лицо упал свет из кухни, оно казалось слишком бледным, скуластым и сумрачным, нет, оно было слишком бледным, скуластым и сумрачным по сравнению с лицом Мин И, и стоило бы прекратить сравнивать. — А, это соседка… Она и мне немного принесла. Хочешь? Я поставлю кофе, — Цинсюань замер на середине движения, когда Хэ Сюань положил руку ему на плечо и с нажимом сказал:  — Я. Не хочу. Есть. — Потом вздернул бровь: — Это что, рыбы? Цинсюань не сразу понял, что речь идет о его пижаме, черной, усеянной мелкими белыми рыбками. — А… Да, — он вдруг смутился и, естественно, разулыбался, — она меня успокаивает… Такая… прохладная. Это шелк, ты же знаешь, как я люблю хорошие ткани. Ничего не могу поделать с этой своей страстью… Цинсюань и сам услышал быстрое биение своего сердца, пульс, прыгнувший в горло, прямо под прохладные пальцы Хэ Сюаня. Бесполезно было оправдываться. Хэ Сюань, конечно, все понял — все сложные, стыдные, запутанные цинсюаневы чувства: вину, сожаление, одиночество, надежду, вечное ожидание встречи. Цинсюаню так и не удалось изжить все это за полтора тысячелетия, хотя, видит бог — один так точно, — он сделал для этого многое.  Да и зачем оправдываться? Разве он сам не хотел ясности, правды во всей ее резкой, неуютной полноте? И чудовище вдруг приблизилось, его ладонь скользнула по плечу к шее, большой палец двинулся вверх: легкое щекочущее прикосновение под кадыком. Темные глаза с золотистым отблеском были нечитаемы, под ними густо залегли тени. Цинсюань инстинктивно откинул голову, взгляд скользнул по комнате, поймал длинное черное отражение в зеркале — и темноватая прихожая мгновенно превратилась в обитель Тёмных вод, и Цинсюань закрыл глаза, глубоко вдохнул, готовый...  Почему-то он подумал, что вот сейчас ему оторвут голову.  Надо было все-таки переодеться. Накинуть пальто, выйти навстречу. Надо было… По его губам скользнул палец, приоткрывая — такой интимный жест, что Цинсюань вздрогнул. Пауза, шорох. А потом его рот накрыли прохладные мягкие губы, знакомый запах заполнил легкие, и Цинсюань, всхлипнув, шатнулся навстречу, будто падая, уже не думая ни о чем.  Поцелуй был как черная вода, разом сомкнувшаяся над головой.