Море

Нечем было дышать.  На потолке плыл отраженный электрический свет из кухни, круглая ручка шкафа врезалась в поясницу. Сознание выхватывало фрагменты реальности, пыталось за них уцепиться, как за обломки корабля после крушения. Хэ Сюань облизывал, покусывал Цинсюаневу шею, скользил губами за ухом, пока Цинсюань был занят тем, что, вцепившись за его странную одежду, пытался не упасть. Одна из рук Хэ Сюаня — сколько их у него вообще и почему казалось, что раза в три больше, чем полагается? — поглаживала сквозь штаны Цинсюанев пах, плавно и неотвратимо, и глаза сами собой закатывались, и хотелось сильней, быстрей.  Хотелось прямо здесь — на полу, лицом в поношенные кеды, быстро и окончательно, — от этого образа, очень яркого, Цинсюаня тряхнуло. “Ш-ш-ш…” — прошипело чудовище, потом чуть отстранилось, черные глаза были очень близко, внимательные, будто ищущие что-то.  — Все хорошо? — поинтересовалось оно еле слышно, и замершая было рука внизу сжалась. Цинсюань всхлипнул, откинув голову, со всей дури врезавшись затылком в шкаф.  Все было хорошо.  Нужно было что-то сделать, поймать ускользающую фантастичность момента, и он вывернулся из рук чудовища и потянул его в спальню. Хорошо, что она была всего в паре шагов, дверь открыта, как черный зев, на расстеленной кровати комом валялись джинсы, в окне за тонкой занавеской висела луна.  Забравшись на кровать, где так много ночей спал один, Цинсюань потянул свое чудовище на себя, и оно послушно склонилось над ним, навалилось сверху, позволило вцепиться в себя, обнять, черные волосы водопадом пролились Цинсюаню на грудь. На мгновение Хэ Сюань замер, глядя сверху вниз знакомым немигающим взглядом, темным, плывущим.  Хотелось поддаться старой иллюзии, разбитой когда-то на такие мелкие осколки, что не собрать, не вымести из-под кожи. Хотелось назвать этот взгляд жадным.  Приподнявшись на локте, Цинсюань одурело коснулся губами бледной скулы, стал покрывать поцелуями лицо — такое жуткое, до зеленоватости бледное, такое красивое. Хэ Сюань вздыхал еле слышно, жмурился, охотно подставляясь под эти ласки, потом слегка повернул голову — и все превратилось в поцелуй, глубокий, как море.  Нечем было дышать, и хотелось задохнуться — остаться в этом невероятном соединении навсегда.  Жаль, время продолжало существовать, в какой-то момент Цинсюань поймал себя на том, что весь — от кожи на голове до кончиков пальцев — горит и с совершенно неприличными стонами подается бедрами вверх, трется. Что ж, он всегда был чересчур… Не важно. Прохладная рука чудовища оглаживала его грудь, пока он все шарил по черной одежде и не понимал, как снять ее, что за злая магия была на нее наложена и как найти в бесконечных складках хотя бы фрагмент кожи? Он в отчаянии дергал за горловину, когда Хэ Сюань отбросил его руки, исчез, и Цинсюань на секунду подумал, что это всё, что он все-таки сделал что-то не так и теперь всё, а потом с него одним махом сдернули штаны и белье, он даже ахнуть не успел. Хэ Сюань, по-хозяйски раздвинув его ноги, сел между ними и замер. Комнату заливал лунный свет, но лицо чудовища было занавешено перекинутыми через плечо волосами, и Цинсюань мог видеть только золотистый отблеск глаз: оно смотрело, и чувствовалось, как сильно ему нравится смотреть.  Цинсюань почувствовал, что краснеет под этим взглядом, остро ощущая свою нелепую полураздетость и перевозбужденность. Он еще никогда не чувствовал себя настолько голым, хотя даже не был полностью гол. Сердце отчаянно колотилось во всем теле, и тело крупно вздрагивало, умоляя о ласке, и Хэ Сюань, конечно, видел это, на это он и смотрел. Наконец бледная ладонь обхватила Цинсюанев член, другая проникла под верхнюю часть пижамы, прохладные пальцы сжали сосок. Цинсюань протяжно, жалобно застонал, шире разводя ноги. — Т-ты… Может, ты… — Хм? — голос был непривычно мягким, в то время как ладонь задвигалась жестко, быстро. — Чего ты хочешь? Цинсюань хотел чересчур много, столько, что не помещалось в слова, поэтому, попросил самого простого: — Поцелуй меня…  Хэ Сюань легонько фыркнул, наклонился и поцеловал Цинсюаня в член, мгновенно пропустил его в рот — неправдоподобно глубоко — и Цинсюань взвыл. Там, во рту, было немыслимо хорошо — влажно, нежно, долгожданно, Цинсюань инстинктивно дернулся глубже, но цепкая рука схватила его за бедро, удерживая. Вторая стала ласкать промежность, и Цинсюаню показалось, что он сейчас потеряет сознание.  Рот Хэ Сюаня был будто больше внутри, и вспомнилось что-то про пожирания, и это была странная, опасная мысль, совсем плохо сочетавшаяся с реальностью, и, может быть, поэтому чувство реальности полностью исчезло, осталось только горячечное забытье, и Цинсюань дрожал, что-то бормотал, умолял, шипел и задыхался, пока Хэ Сюань безжалостно медленно, неумолимо двигался вверх-вниз, от головки до самого основания, глядя на Цинсюаня исподлобья тяжело и да — жадно.  Этот взгляд пробивал Цинсюаня будто током, затапливал сознание своей чернотой.  Слишком скоро он забормотал: — Я не могу больше, я же сейчас…  Чудовище мгновенно отстранилось с бьющим по нервам влажным звуком, сжало основание Цинсюанева члена в цепких пальцах и снова спросило: — Все хорошо? — голос был хриплый, низкий, слегка насмешливый, глаза совершенно черные, дикие. Цинсюань едва не разрыдался: — Боже, да… — рука сама метнулась к члену, но чудовище поймало ее и отбросило. — Пожалуйста. Ну пожалуйста. — Чего ты хочешь? — ладонь Хэ Сюаня скользнула в ложбинку между ягодиц, палец легко и ненавязчиво надавил на вход. — Скажи. — Чего угодно… — прошептал Цинсюань, глаза закатывались, тело было ненормально напряжено. — Всего, что тебе понравится… Тебя. — Назови меня по имени. И Цинсюань смиренно выдохнул: — Хэ Сюань. Чудовище тут же заглотило его изнывающий член до самого основания, и Цинсюань издал протяжный какой-то рыдающий вскрик. Он запустил пальцы в черный шелк волос, забывшись, дернул, стал сам вбиваться в этот рот в беспорядочном ритме, и больше его никто не удерживал, его безропотно принимали так, как ему хотелось, целиком. Внутрь толкнулся палец, и наслаждение стало ослепительным, нестерпимым, огромной разрушительной волной, оно подняло Цинсюаня высоко-высоко над миром, а потом мягким выдохом поволокло во тьму.