Море

Ничего подобного не должно было случиться. Хэ Сюань собирался поговорить — пусть сама идея разговаривания и вызывала в нем отторжение, иногда это было необходимо, — собирался признать, что допустил несправедливость. Разумеется, это признание ничего бы не изменило, но могло бы стать первым шагом к тому, чтобы что-то изменить. И что же он сделал вместо этого? В маленькой Цинсюаневой спальне было сумрачно, в окне за тонкой занавеской висела луна — огромное весеннее полнолуние. Цинсюань лежал на черных простынях навзничь, запрокинув голову, на нем была еще надета кое-как верхняя часть его смешной пижамы — тонкий черный шелк, усеянный белыми рыбками, половина пуговиц оторвалась. Штаны остались где-то далеко позади, в темноте. Приподнявшись на локте, Хэ Сюань поглаживал Цинсюаня по нежнейшей коже на внутренней стороне бедра, снова и снова с головы до ног охватывая взглядом это нелепое создание. Взлохмаченные волосы беспорядочно падают на лоб. Темные веки, подрагивание ресниц. Раскрытые губы, проблеск зубов. Длинная белая шея, слева под ухом синяк-укус, в растерзанном вороте пижамы темнеет сосок. Обмякший член в завитках волос, выпирают бедренные косточки, ноги расслабленно раскрыты. Хэ Сюань был голоден и не имел шансов насытиться. Цинсюань дышал все медленней, ощутимо не спал, но глаз не открывал. Хэ Сюань, наоборот, смотрел внимательно, будто в открытых участках тела Цинсюаня были зашифрованы необходимые ему ответы. Занавески шевелил ветер, пахло весенней ночью и влагой, собирался дождь, — и может быть, в этом чужом, странном мире можно было наконец что-то отпустить, оставить позади, что-то непреодолимое преодолеть.  Луна настойчиво светила Цинсюаню на живот, будто призывая к чему-то, и Хэ Сюань сдвинул руку выше, провел кончиком пальца по члену, и Цинсюань вздрогнул всем телом, резко втянул воздух сквозь приоткрытые губы: “Ах-х-х…”  Хотелось прижаться ртом к этим его губам. К чему только не хотелось прижаться ртом — Хэ Сюань был голоден. Он помнил, как подавлял в себе эту тягу, старался даже не замечать ее — такой она казалась неуместной и омерзительной. Винил в ней легкомыслие Цинсюаня, который спьяну прижимался головой к плечу, приобнимал, что-то шептал на ухо, тепло и щекотно, не соблюдая приличествующей дистанции, перевоплощался в девушку и беспардонно флиртовал — а потом списывал все на шутку. Цинсюань лез, и только поэтому у Хэ Сюаня возникали о нем лишние мысли.  Так он думал до того дня в обители Темных вод — дня, который должен был стать триумфальным и завершающим, а стал грязным, кровавым и пустым. Там Хэ Сюань, осознав, чего именно хочет, решил, что утратил все человеческое и превратился в чудовище, жаждущее только отмщения в самых его изощренных формах. Не делающий ему чести, но закономерный итог. Оставляя Цинсюаня в Императорской столице, подальше от себя самого, вместо удовлетворения и гордости он чувствовал усталость и отвращение. И вот он увидел дурацких рыбок — и уже не смог себя остановить.  Хэ Сюань провел указательным пальцем по нежной коже у Цинсюаня в паху, раз, другой, гадая, чего же хочет живущая в нем не знающая покоя сила. Хэ Сюань смотрел и пытался разглядеть, что чувствует это недоразумение, хорошо ли ему, страшно ли ему за его закрытыми веками — хотелось проникнуть глубоко внутрь, найти этот страх, который он сам же посадил, и вырвать с корнем.  Пока Хэ Сюань думал, член под его вкрадчивым прикосновением стал больше и тверже, Цинсюань дышал тяжело, облизывал губы, в нем быстро-быстро билось живое сердце, он вздрагивал и подавался навстречу — такой чувствительный. И все стало вдруг не важно, все уплыло в темноту и забвение, кроме голода. Хэ Сюань наклонился и вдохнул Цинсюанев вздох, слизал с губ всхлип, толкнулся языком в рот, в очередной раз краем сознания удивляясь страшной правильности этого соприкосновения и его трагической недостаточности, невозможности добиться в нем удовлетворяющей полноты.  Цинсюань потянул за ворот, пытаясь, очевидно, избавить Хэ Сюаня от одежды, и тот перехватил тонкую кисть, поцеловал ладонь, скользнул языком между пальцами — чертовы изящные руки, когда-то они были усеяны кольцами и теперь без них казались волнующе голыми. Хэ Сюань навалился сверху, накрывая собой эту шелковистую обнаженность, будто пряча. Что бы Хэ Сюань ни думал, живущая в нем сила очень хорошо знала, чего хочет.