Море

Цинсюань проснулся ранним утром, когда под окнами загрохотала по брусчатке тележка и булочник закричал свое неизменное: “Булки!” Звук мягко, глуховато отражался от стен и становилось ясно: на улице был дождь. Какое-то время Цинсюань неподвижно лежал, укрытый одеялом, прислушиваясь, всем телом чувствуя, что в квартире никого кроме него нет, она пуста бесповоротно, непоправимо. Привычно. Свет из открытого окна был тусклый, бледный, он ложился на лоб и глаза Цинсюаня, как заботливая рука, и хотелось забыть, заснуть. И все-таки он встал — нужно было собираться на съемки. Душ, кофе — обычное утро, вот только измученное тело ощущалось ломким и пустым, слушалось плохо, в зеркале отражались темные пятна на шее и плечах и совершенно осоловелый, потерянный взгляд. На полу в спальне валялись комком пижамные штаны. Мысли путались — казалось, будто внутри что-то взорвалось и теперь сознание затянуто крошевом — и сидя на кухне над чашкой кофе, глядя в нее, почти полную, с ее тонкими разводами кофейной пены на краях, Цинсюань едва не пропустил момент выхода. Потом вскочил, бросился обуваться, и в последний момент, встряхнув перед зеркалом волосами, опомнился и повязал на шею тонкий шарф — черный. — Ты не заболел? — первым делом спросила Чи Юань, сунув ему в руку пластиковый стаканчик с очередной дозой кофе. Он покачал головой, и она посмотрела на него с подозрением, а потом заговорила о съемках во Франции — большие деньги, блестящие перспективы. И он улыбнулся ей, похвалил кофе, попросил отправить новый сценарий на е-мейл, он отшутился, когда визажистка склонилась над ним и с немым укором вздернула брови. Это был знакомый мир, понятный мир, Цинсюань умел в нем жить, быть легким, быть полезным. Он со всем справится. И все-таки тон сцены то и дело ускользал, а между дублями пальцы будто сами касались лба, терли глаза, макияж приходилось поправлять, Цинсюаню сообщили, что его лицо — это произведение искусства, а сам он — гнусный вандал, и если он еще раз разотрет косметику, то ему оторвут руки. Цинсюань вдруг ясно представил оторванные руки, чавкающе-хрустящий звук, с которым они отделяются от тела, но все равно рассмеялся и пообещал быть паинькой. Чи Юань, застывшая с телефоном за спинами остальных, озабоченно покачала головой. Цинсюань всё мечтал, чтобы день поскорей закончился, избавив его от необходимости так напряженно работать над выражением лица. Но когда день действительно закончился, он будто врезался со всей дури в вечер, как в фонарный столб. Что теперь делать? Приехать домой и лечь спать в ту самую постель, в которой… Эта мысль отзывалась в теле дрожью, и хотелось выпить. Еще и Чи Юань поспешила помочь: — Я добыла тебе пару выходных, — сказала она, когда он уже вышел во двор и ждал машину. — Отоспись, приведи себя в порядок, — она произнесла это строго, но пожатие ее руки на его предплечье было мягким, ободряющим, и Цинсюань улыбнулся благодарно. Но что делать с обретенными выходными, куда себя деть — не представлял. — Может, махнем в бар? Вечер был ветреным, в сумерках колыхались белые шапки цветущих деревьев, и хотелось гулять. Но Чи Юань только фыркнула: — Ну какой бар? Посмотри на себя, тебе надо поспать. Никаких баров, обещай мне, немедленно! Или ты опять? Скажи честно, мне стоит ожидать новых стремных фоток по всему интернету? — О нет, ни в коем случае, — он поднял руки перед собой. — Фотки будут красивые, обещаю. — Брови Чи Юань сошлись над переносицей, и он рассмеялся: — Шучу! — Это не смешно! Слушай, может, тебя к доктору Цяо записать? — Да я же в полном порядке. — Я уже такое слышала, а потом сам помнишь что было, — тут подъехала машина, и Чи Юань быстро добавила: — Я правда не могу сегодня, еду на день рождения брата. Ты же справишься? — Ну разумеется, — он как мог беззаботно улыбнулся ей на прощанье, сел в машину, и перед тем, как захлопнуть дверь, услышал: — Выспись! В машине было душно, и Цинсюань открыл окно, его окатило сумерками, влажной и соленой приморской весной. Ветер шатнул деревья, и мир будто накренился и потек в сторону. В мелькании веток плыла луна. Пахло надеждой и новым началом (или — всего лишь цветами, остывающим асфальтом, полнолунием), телефон молчал, пространство молчало, оставляя Цинсюаня один на один с воспоминаниями… Это же все правда было? Вся эта чудовищная нежность — Цинсюань не испытывал такой за полтора тысячелетия и определенно ее не заслуживал. Все эти волосы, которые тяжелым шелком скользили по коже. Все эти волны удовольствия, то нарастающего, то идущего на спад, неумолимо, даже если просишь уже пощады. Еще почему-то лез в голову момент, когда — здесь Цинсюаню уже не помог ветер в окно, он зажмурился, накрыл лицо ладонью… Лез в голову момент, когда он только раз чуть-чуть зашипел от боли — у него давно никого не было, и Хэ Сюань внезапно остановился, и в ответ на возражения только пробормотал: “Потом, потом…” и занялся другими вещами, от которых Цинсюань утратил способность к осмысленной речи и уже не смог настоять на своем. Как будто он в принципе мог настаивать на своем, когда речь шла об этом глубоководном чудище. В старые времена на небесах Цинсюань, надевая что-то особенно красивое, расчесывая волосы, перевоплощаясь в девушку, с любопытством приглядывался к Мин И: ему нравится? Мин И оставался безучастным и только иногда бросал взгляды, в которых было много раздражения, но и что-то еще, и от этого чего-то становилось веселей. Потом, после, Цинсюань и думать об этом забыл — если уж ему хватило воображения нафантазировать дружбу, в которой он был так непоколебимо уверен, то неуловимое выражение в глазах уж точно было иллюзией. И вот сейчас, глядя, как смазывается в цветные линии, путается фонарный свет, как плывет над изменившимся миром неизменная луна, он думал: что же нравится этому странному существу? Почему это случилось? Случится ли это снова? “Потом” — это же было обещание?