Море

Губы Хэ Сюаня были теплей чем прежде, суше, будто обожженные чем-то. И прикосновение было другим — легкой, дразнящей вереницей коротких поцелуев. Цинсюань разомлел, будто покачиваясь на волнах, на ласковой, искрящейся поверхности чего-то огромного и жуткого. Потом не выдержал, обхватил ладонями скуластое лицо, скользнул языком по губам чудовища, и оно, вздохнув, податливо приоткрыло рот.  Огромное и жуткое заглотило Цинсюаня мгновенно, издав короткий влажный звук. Со временем снова что-то случилось — оно остановилось, исчезло. Хэ Сюань то и дело глубоко вздыхал, будто кроме губ Цинсюаня хотел себе и воздух из его легких, руки, неожиданно теплые, гладили Цинсюаня по спине, поднимались к лопаткам, опускались, ныряли под ткань джинсов, и Цинсюаню тоже хотелось прикасаться, но он только бессильно шарил ладонями по бесшовной и беззастежечной горловине какой-то шерстяной хламиды.  Безнадежно неснимаемая. Устав с ней бороться, Цинсюань стал касаться чего мог сквозь ткань, спустился ладонями по груди, поерзал, нащупывая под собой твердую выпуклость, и его пронзило странным дурманящим восторгом. Все было хорошо, когда чудовище, рыкнув, подхватило его под бедра, резко подняло, развернуло к стене, впечатывая спиной в шершавый кирпич, грубо и глубоко толкнулось языком в рот. Цинсюань только крепче ухватился за его плечи, сомкнул щиколотки на его талии. Все было хорошо, когда что-то переменилось в мире, он будто накренился, поплыл, все опоры и координаты исчезли, это было совсем не страшно. Цинсюань был пронзительно жив, голова кружилась, хотелось рассмеяться, но рот был занят и больше всего хотелось целоваться.  Все было хорошо, а потом тревожно заморгала лампочка, и Цинсюань, на мгновение приоткрыв глаза, увидел: что-то двигалось, ползло за спиной у Хэ Сюаня, разевая тысячезубую пасть. И Цинсюань, отшатнувшись, выдохнул:  — Старуха!  И в то же мгновение его выпустили из рук — он покачнулся, оперевшись спиной о стену — а Хэ Сюань оказался вдруг в другой части подвала и с пугающей яростью впечатал то, что показалось Цинсюаню старухой, в пол. Задрожали стены, что-то посыпалось с полок. Старуха утратила форму, стала трепещущим дымом, полным сотен зубов, и Хэ Сюань рыкнул: — Цинсюань, выйди! — Но я, я могу помочь… — Цинсюань нашел взглядом оброненную кочергу. — Я сказал, пошел вон, сейчас же! — рявкнул Хэ Сюань, когда часть зубов вцепилась в его руку, и Цинсюань, глубоко вздохнув, метнулся через подвал и вверх по лестнице, вывалился в прихожей, дверь сама собой громыхнула за его спиной, закрываясь. В прихожей было пусто и тихо, из гостиной на деревянный пол обильно лился электрический свет. Цинсюань застыл, мысли лихорадочно бились в сознании, как жуки в спичечном коробке. Эта старухообразная субстанция — она ведь не может быть опасна для непревзойденного демона? Нет, существу такого ранга, как Хэ Сюань, нельзя серьезно навредить. Но почему тогда он еще недавно сидел в подвале, прикрыв лицо рукой, такой потерянный, оглушенный? Это старуха с ним сделала?  Внизу что-то стукнуло, Цинсюань судорожно вздохнул и стал перебирать бусины на браслетах. Конечно, Хэ Сюань очень силен и сможет сам о себе позаботиться. Не иметь возможности, как прежде, встать с ним плечом к плечу, было неожиданно обидно, бессмертная и беспомощная человечность как никогда напоминала проклятие. Но ничего не поделаешь — у Цинсюаня теперь ни духовных сил, ни даже кочерги, он только мешался бы под ногами.  Что-то завизжало — высоко, пронзительно, — и Цинсюань вздрогнул, оттянул резинку браслета и щелкнул им по запястью. Наверняка это всего лишь старуха выражает недовольство тем, что ее пожирают. Ничего особенного. Обычный вторник. Точнее, четверг, ночь, пара часов до отбытия первого парома. Со станции недалеко отсюда можно уехать на идиллические острова, полные рыбных кафе и кошек. Потом свет беспорядочно заморгал, и Цинсюаню показалось, что что-то метнулось через гостиную в сторону кухни. Визг вдруг стих. Свет перестал моргать, и комната замерла под его требовательной электрической яркостью. Цинсюань напряженно вглядывался в тени на стенах, когда дверь за его спиной открылась, Хэ Сюань вышел из проема, слегка встрепанный, ощутимо злой, и щелкнул выключателем, гася в подвале свет. А потом посмотрел на Цинсюаня. Лицо наполовину скрывали волосы — взбитые пряди космической черноты. Неаккуратность прически так шла Хэ Сюаню, что становилось душно, как будто его волосы магическим образом заполняли собой не только зрение, но и легкие. Злость на лице Хэ Сюаня смешивалась с чем-то еще. Что это? Цинсюань не мог определить интонацию его бровей.  — Испугался? — осведомился Хэ Сюань. — А? Н-нет, — Цинсюань мотнул головой, отдирая пальцы от браслетов.  — Врешь, — Хэ Сюань слегка усмехнулся — фантастическая картина — и с неясной угрозой ступил ближе. Как будто декларируемая ненапуганность Цинсюаня было чем-то, что следовало преодолеть. Сердце застучало сильней, и стоило бы отступить — как бывало уже не раз в значительно менее напряженные моменты, — но Цинсюань вместо этого рассмеялся. — П-прости… Просто ты такой… Растрепанный, и твои губы… — губы, сжавшиеся в тонкую линию, были потемневшие, припухшие, линия бровей — опасной, безнадежно хмурой, и это сочетание глухой угрозы и зацелованности будто щекотало Цинсюаня изнутри. — Ну почему ты такой смешной, Х-х… М-м… Хэ-гундзы… — тут Цинсюань покраснел и прерывисто вздохнул. — А как твоя рука, не сильно старуха тебя цапнула? — он потянулся, взял Хэ Сюаня за руку, чтобы убедиться самостоятельно. — Ты же ее?.. — слово “пожрал” растаяло во вздохе.  Цинсюаню задрал черный рукав и деловито осмотрел руку, вертя ее так и эдак. Следов зубов не было, но были вены на запястье, они отливали сизым, будто полные темной воды, были острые выступы суставов, был потемневший металл колец.  Когда Цинсюань поднял взгляд, Хэ Сюань смотрел на него неотрывно, с непонятным выражением, даже не пытаясь моргать.  — Как видишь, рука в порядке, — процедил он. — О старухе того же не скажу. Хочешь чаю? Он отобрал руку и пошел в сторону кухни, и Цинсюань, последовав за ним, поспешно предупредил: — Туда что-то побежало, осторожно. Хэ Сюань обернулся в дверях: — Да неужели? — и спокойно зашел в кухню. — Не обращай на них внимания, — он щелкнул кнопкой чайника. — Я уже давно не даю им есть, и они совсем одурели. Он снова появился в гостиной, встал в дверях, оперевшись о косяк и скрестив на груди руки: бледное до зеленцы лицо посреди черноты волос казалось напряженным, задумчивым. Волосы, извиваясь, проливались на плечи, такие длинные, что на них можно было повеситься.  — Они на тебя напали? — чтобы не таращиться, не возвращаться навязчиво мыслями к тому, что было так резко и обидно прервано, Цинсюань подошел к упавшему торшеру, принялся его поднимать.  — Скорее я на них. Не бери в голову.  — О. А ты… Ну… В порядке? — торшер снова встал в углу, но абажур требовал починки, а лампочка замены. — Что-то же случилось перед моим приходом. На полу валялись книги, Циснюань стал их подбирать. — Я в порядке. Кстати, что ты тут делаешь посреди ночи? — Эм-м-м… — Цинсюань снова рассмеялся, попытался уйти от ответа: — Получается, убираюсь. За спиной воцарилась вопросительная тишина. Комната была неуютной, душной, хотелось распахнуть окна и вдохнуть побольше приморской весенней ночи, вырваться из этого замкнутого безвременья, вытащить из него Хэ Сюаня — в ветер, в шторм.  — Просто мне на спалось, — Цинсюань водрузил книги на полку. — Необычная причина для визита. Зато настоящая. Не рассказывать же про ликвидацию поваленного дерева. — Мне приснился кошмар, я испугался, — Цинсюань вздохнул, подобрал у окна последнюю, к сожалению, книгу, повертел ее в руках. Это было старое, потертое издание “Фауста”. Цинсюань устал, тревожная возбужденность постепенно выветривалась из него, уступая место растерянности. — Мне хотелось только убедиться, что с тобой все в порядке. Я сейчас уйду, хорошо? Чайник щелкнул — удивительно обыденный звук. Совсем скоро рассветет, и первые паромы загудят, отплывая на острова, мир за пределами этого дома останется таким же, как прежде, не заметит, что для Цинсюаня все изменилось бесповоротно.  Скоро булочник загрохочет тележкой.  Но пока… Пока в оконном стекле, перечеркнутом старой рамой, отражалась высокая черная фигура, которая надвигалась на Цинсюаня со спины.   — Оставайся, — прозвучало вкрадчиво. — Если уверен, что со мной тебе не будет страшней.