Море

Даже если страшно — ничего страшного, вспомнил Цинсюань знакомую формулу, изобретенную столетия назад, неизменно верную. Ничего страшного. В черном оконном стекле темнел его собственный силуэт, топорщились, завиваясь, отросшие волосы, а сзади неторопливо и бесшумно подплывала черноводная рыбина, — желтоглазая, хмурая, с прямым и резким разворотом плеч. Она застыла сзади, не касаясь, и от такой ее близости, чрезмерной и недостаточной, у Цинсюаня поднялись волоски на загривке.  Вдох.  — Хэ-гунцзы, поцелуешь меня еще раз?  Выдох. Ничего страшного. Хэ Сюань склонил голову к Цинсюаневу плечу. В оконном отражении это выглядело жутко, как фрагмент из хоррора, прямо перед тем, как чудовище схватит героя. Но чудовище все не хватало героя, мгновения болезненно тянулись, предчувствие висело в воздухе, пахло морем, солью, щелкали на стене старые часы. Цинсюаню нестерпимо хотелось шатнуться назад, прижаться, но что-то держало его на месте, тело будто окаменело.  — Значит, любишь поцелуи? — прозвучало над ухом.  — Д-да… То есть… Твои люблю. Резкий электрический свет делал комнату болезненно реальной. Хотелось провалиться в темноту волос Хэ Сюаня, в прохладу его тела, в его холодноватую твердость, которая будто щитом заслоняла от памяти и долга, от смыслов и бессмысленностей, от всего, всего.  Хэ Сюань вдруг прижал ладонь к его груди, будто прислушиваясь к чересчур быстрому биению сердца. — Иди спать, — сухо, задумчиво сказал он, и Цинсюань поймал его пристальный желтоватый взгляд в оконном отражении. — Ты знаешь, где кровать. Главным в этих его словах оказалось едва заметное движение воздуха у уха, ощущение было острым, по стиснутому в напряжении телу прошла волна дрожи, и Цинсюань прикрыл глаза:  — Сначала поцелуй. Над ухом фыркнуло.  — Ты еле на ногах стоишь. Иди уже. — Пойду, когда поцелуешь. — Ты… — чудовище усмехнулось, — все такой же бесцеремонный.  Ну и что? Все стало совсем не важно. Цинсюаня уже охватило знакомое бездумное покачивание, короткий момент покоя на поверхности глубоких вод, которые вот-вот сомкнутся над головой. Он откинул голову вбок, подставляя шею, и нос Хэ Сюаня тут же, будто инстинктивно, опустился к ней, вдыхая запах. Кожа на спине искрила, в паху опять стало тяжело и тесно.  — И очень нетерпеливый. — Хэ Сюань внезапно отступил и ровно, безо всякого нажима, но так, будто не допускал возможности несогласия, произнес: — Раздевайся. Цинсюань на мгновение перестал дышать. Электрический свет жестко и безжалостно проникал во все углы, освещал шероховатости шкафов и полинявшую обивку дивана. Взгляд метнулся к окну — наверняка комната отлично просматривалась с улицы.  — Не забивай этим голову, — голос был небрежный и резковатый, и Цинсюаню подумалось, что нетерпеливый здесь не он один. — Тебя увижу только я. Под настойчивым, немигающим взглядом раздеваться было не так уж неловко, он будто обволакивал, не отпускал, не позволял задуматься. Хорошо, что одежды было немного, вслед за худи, майкой и джинсами Цинсюань избавился от носков и, беспокойно глянув на Хэ Сюаня из-под ресниц, стянул трусы — они все равно ничего уже не могли скрыть. Хэ Сюань на секунду зажмурился, как от слишком яркого света. Потом обхватил за талию, прижал, скользнул ладонями к лопаткам и вниз, к ягодицам, его черная одежда елозила по обнаженной коже, и Цинсюань задрожал, вжимаясь в нее, потираясь о грубую материю.  — Хэ-гунцзы, я ведь тебе нравлюсь?  Вместо ответа Хэ Сюань сжал руку у Цинсюаня на шее, совсем легко, вынуждая склонить голову вбок, и присосался к коже на плече — больновато и остро. Цинсюань различал холод его колец и твердую прохладу пальцев, а губы и рот были влажными и горячими, и этот контраст ощущений был очень ярок, Цинсюань задрожал, член дернулся.  Хэ Сюань чуть отстранился, глянул Цинсюаню в лицо, потом вниз. От его взгляда стало совсем жарко, к щекам прилило тепло. Цинсюань приоткрыл рот, намереваясь что-то сказать, надо было что-то сказать насчет одежды, но чудовище толкнуло его к широкому подоконнику, приподняло за бедра, усадило — старая краска шершаво коснулась чувствительной кожи.  — Мне бы очень хотелось… — Цинсюань собрался с последними крохами разума и вцепился в черную хламиду, — чтобы ты тоже…  — Позже, — оборвало его чудовище, подтягивая ближе, и Цинсюань обхватил его бедрами за талию. — Хочу сделать тебе приятно. — Ты делаешь. От долгого касания, прокатившегося от шеи к самому копчику, Цинсюань выгнулся.  — Но… — Умолкни, — потребовал Хэ Сюань. И поцеловал. Сначала в губы, долго и глубоко, придерживая Цинсюаня за шею так, что он едва мог пошевелиться. А потом везде.  Цинсюань заторможенно наблюдал, как губы Хэ Сюаня скользят по его животу и груди, как касаются плеч и рук, как бесконечно долго терзают соски. Тяжелые веки Хэ Сюаня сами собой опускались, дыхание сбилось, волосы растрепались, и он то и дело втягивал носом воздух, будто наслаждаясь запахом, а Цинсюань, вцепившись в подоконник, ошеломленно следил за этой невероятной картиной.  За окнами шумел ветер, в доме все стихло, Цинсюань слышал только собственные всхлипы и дыхание, их обоих. Яркий электрический свет блестел в черных волосах, в ягодицы едва заметно поддувало, по спине и бедрам скользили прохладные руки, все это делало происходящее чересчур реальным и одновременно отчетливо невозможным.  Разум отказывался это принимать. Еще недавно Цинсюань мечтал хотя бы раз увидеться. Хотя бы раз, даже если его примут враждебно. Невозможно было уместить в сознании вот эту картину, в которой чудовище из его кошмаров вылизывало его тело с выражением какого-то всеобъемлющего наслаждения, от нее в голове что-то перегорало, оставалась только летящая пустота. Остро хотелось большего. Член жался к животу и тек, проскальзывал по черной ткани, когда Хэ Сюань двигался, и Цинсюань задыхался, вцепясь пальцами в подоконник. Тело было легким и пустым, сознание плыло, в ушах звенело от возбуждения. Еще один поцелуй-укус в шею лишил Цинсюаня остатков воли, и он сильней сжал бедрами талию чудовища, выгнулся, ища такого необходимого соприкосновения.  — А-Сюань, ну пожалуйста… — он в отчаянии потерся о заколдованную одежду, о то, что угадывалось под ней. Отшатнувшись, Хэ Сюань замер, по его лицу прошла рябь какого-то страшного напряжения. Он резко, больно сжал бедро Цинсюаня, потом рука будто с усилием разжалась и скользнула между его ног: — Так? Цинсюань вскрикнув, выгнулся, стукнулся об оконную раму.  Именно так. Хэ Сюань запустил свободную руку ему в волосы, сжал, надежно фиксируя голову, вынуждая смотреть в глаза.  — Да, ты мне нравишься, — глухо пробормотал он, прохладная окольцованная ладонь принялась двигаться, размазывая влагу. — Ты очень красивый, — пальцы нырнули ниже, сжимая и оглаживая. — И зачем тебе быть таким красивым? — ладонь вернулась на член, мучительно мягко прокатываясь вверх-вниз. — Очередное твое легкомысленное решение. — Цинсюань приоткрыл рот, вздрагивая всем телом, пытаясь сдержать инстинктивные движения бедер. — Как неосторожно. Цинсюань завороженно глядел в эти желтоватые глаза под хмурыми бровями, на пряди волос, сбившиеся на лицо, на покрасневшие влажные губы, такие близкие. Удовольствие накатывало странно долго, протяжно, плотное и тяжелое, как тьма, ладонь ускорилась, он задрожал и вскрикнул:  — А-Сюань, боже!..  И вскинулся, тело забилось, рука в волосах сжалась, крепко удерживая, и это стало почему-то последней каплей.  Это было оглушительно.  Сквозь вязкую истому Цинсюань почувствовал, как его голову прижимают к шершавой ткани, как рука, которая недавно сжимала, теперь гладит его по волосам. Он хотел что-то сказать, что-то о своей благодарности, он беспокоился, не запачкал ли эту странную одежду, и нужно было снова попытаться ее снять. Но мысли, чересчур вязкие, нечеткие, быстро совсем угасли.