Море

Проснувшись, Цинсюань первым делом услышал ветер. За стенами комнаты шумело, вздувались и опадали кроны деревьев, и комната в ее зашторенном полусвете, казалось, парила в воздухе. Он неохотно моргнул, перед глазами голубело постельное белье, старое и выцветшее, пахло сыростью. Зарывшийся в сбитое одеяло, Цинсюань был полон оглушенной легкости, невесомого покоя.  Что-то зашуршало рядом. Скосив глаза, Цинсюань увидел черные волосы, мягко льющиеся на голубую ткань. Хэ Сюань лежал на боку, приподнявшись на локте, и что-то читал.  И Цинсюаня, как тонкой иглой, насквозь пронзило болезненным счастьем. Какое-то время он лежал тихо, неподвижно, вглядываясь в заостренные черты, в расслабленные брови. Что-то в Хэ Сюане изменилось, стало более живым и человечным, чем несколько дней назад — вечность назад, когда они впервые за тысячелетие встретились. Казалось, будто вначале он предстал размытой чудовищной тенью, шевелением мрака, а сейчас выдвинулся к свету и обрел антропоморфную четкость.  Наконец Цинсюань выпростал из-под одеяло руку, медленно провел ею по простыне то ли к книге, то ли к руке Хэ Сюаня, на полпути замер. Все случившееся ведь вовсе не обязательно давало ему право просто так прикасаться. — Что читаешь?  Хэ Сюань бросил внимательный взгляд на его обмякшую руку, на его лицо, потом приподнял книгу так, чтоб стала видна обложка — Гете, “Фауст”.  — Изучаю современную литературу. Цинсюань рассмеялся. — Современнее не придумаешь. Ей всего-то немногим больше двухсот лет. — Мелочи, — согласился Хэ Сюань. Выражение его лица не изменилось, оставалось невозмутимым, как гладь пруда, но Цинсюань готов был поклясться, что расслышал в голосе иронию.  — “Кто ищет, вынужден блуждать”, — вспомнил он и смелее потянулся рукой, коснулся черного рукава, потер ткань в пальцах. — Хэ-гундзы… — начал задумчиво. — Меня устраивает А-Сюань. — А? — Недавно ты назвал меня А-Сюань. Это уместно, учитывая контекст, и меня это устраивает. Прекрати каждый раз мяться, выдумывая, как ко мне обратиться. Это раздражает. Цинсюань судорожно вздохнул, и вслед за ним вздохнул мир за пределами дома. Огромные массы воздуха будто гладили стены, охватывая их невесомым объятием, что-то дрожало на крыше, в Цинсюане тоже что-то дрожало, когда он попробовал: — А-Сюань…  — Что? Цинсюань и сам пару секунд не мог вспомнить: что? Ветер гудел за стенами, все выше в небо поднимая дом. Черный рукав покалывал пальцы.  — А… А что с твоей одеждой? Почему на ней нет застежек? Хэ Сюань, бросив на Цинсюаня цепкий взгляд, едва заметно пожал плечами, и вдруг ткань изменила текстуру: вылиняла, стала хрупкой и жесткой, расползлась по плечу многослойной дырой, и вот Хэ Сюань уже лежал в древнем, обветшалом ханьфу с узором волны на рукавах. От изумления Цинсюань приподнялся.  — Это же?.. — Из современной одежды у меня только кеды. Я выменял их у какого-то пьяного парня на кольцо. Остальное просто… трансформировал. Пьяному парню повезло: одно колечко Черной Воды, если правильно им распорядиться, могло обеспечить на всю жизнь.  — Сегодня же съездим и купим тебе нормальной одежды! — решил Цинсюань. Но чудовище поморщилось, не воспылав энтузиазмом: — Я подумаю. Цинсюань уделил бы больше времени размышлениям о вещах, которые отлично подошли бы Хэ Сюаню, не отвлекай его вещь, которая была на нем прямо сейчас. Болезненно-белое плечо выглядывало из дыры, под ключичной косточкой виднелся след какого-то сизого узора. Татуировка или магический символ? Цинсюань перевернулся на живот и сначала просто смотрел, положив подбородок на ладонь. В кончиках пальцев покалывало от желания прикоснуться. Чудовище снова не обращало на него никакого внимания, занятое книгой, и выглядело удивительно умиротворенным, ветер глубоко вздыхал, оконные рамы подрагивали. И Цинсюань все же протянул руку и кончиками пальцев коснулся обнаженной кожи на груди. Хэ Сюань поднял на него взгляд — черная бездна под лунным отблеском. Цинсюань в ответ улыбнулся и погладил прохладную гладкую кожу, проведя по линии ключицы, забрался пальцами под ткань. Хэ Сюань буквально на мгновение прикрыл глаза, но Цинсюань успел заметить эту тень удовольствия, пробежавшую по его лицу, как тень облачка по воде. Потом ткань треснула, дыра стала шире, Хэ Сюань фыркнул и пробормотал: — Иди сделай нам кофе, неугомонный. — Но я… — Цинсюань сел в одеялах, и, робея, потянулся ближе, он хотел расширить дыру еще, в том числе ту невидимую, но ясно осязаемую дыру в личное пространство чудовища, которая зияла сейчас перед ним. Он уже упустил нужный момент вчера, когда постыдно вырубился прямо на подоконнике. — Знаешь, я ведь могу сделать и кое-что… Хэ Сюань фыркнул и кончиками пальцев толкнул Цинсюаня в лоб, вынуждая шатнуться назад.  — Я сказал кофе. Цинсюань обескураженно сел на пятки.  — М-м-м, ладно. Он нервничал, боялся что-то невидимое вспугнуть. Кофе так кофе. Ведь есть же еще время, ведь никто не выгоняет его из этого странного дома, с подвала до чердака полного теней, старых вещей и книг. А вот одежды нигде не было видно, подумалось было завернуться в одеяло, потом мелькнула мысль о соблазнительности — и Цинсюань решительно встал как есть и поспешил на кухню, ежась от ощущения темного взгляда, прокатившегося снизу вверх по спине.  Он рылся в кухонных ящиках, едва не напевая, загрузил кофемашину, подошел к окну, за которым неслись, шумя, тяжелые массы воздуха. Как ни удивительно, дом все еще стоял, вцепившись в землю фундаментом, сад гнулся и скрипел, с него сыпались, как снег, белые лепестки, и Цинсюаню казалось, они кружатся и внутри него самого, остро и нежно касаются ребер, укрывают прошлое белым ковром.  Он нравился Хэ Сюаню. Хэ Сюань сам это сказал. Цинсюань вспомнил все то, что происходило ночью — и покраснел. Вспомнил, что его называли красивым, и каким именно тоном, и что при этом делали, и по коже побежали мурашки. Кожа на шее ныла, проведя по ней рукой, он вздрогнул от болезненно-сладкого ощущения. Идея разгуливать по дому голым уже не казалась такой хорошей — любопытно, что подумает чудовище, если он явится в спальню с двумя чашками кофе и одной эрекцией.  Представив это, Цинсюань тревожно вздохнул. Соблазнительность неплохо давалась ему в рамках шутки и актерской игры, но в глубине души он оставался довольно стыдлив — несмотря на опыт, который за тысячелетие жизни, конечно, какой-то приобрелся. Часто далекий от удовлетворительного. Часто тесно связанный с алкоголем и одиночеством. Часто наутро оборачивающийся едким стыдом — о, это чувство делало похмелье феноменально ярким.  От неприятных воспоминаний щекочущее порхание лепестков внутри немного улеглось, и все-таки, пока доваривался кофе, Цинсюань нашел на полу в гостиной свои джинсы и влез в них. Глянул на подоконник, остро вспомнил, как его шершавость впивалась в ягодицы. Снова коснулся шеи — немного больно, очень реально, это не была безумная фантазия, нет. Вернулся в кухню, наполнил кружку с котом и еще одну, с птичкой, и понес их в спальню, и ветер, проникая в щели окон, надувал занавески и проходился по босым ступням, холодя кожу.  Хэ Сюань, оторвавшись от книги, окинул Цинсюаня внимательным взглядом и лениво потянулся за кофе — он взял чашку с котом. — Горячий, не пей сразу, — предупредил Цинсюань, забираясь на кровать с ногами, и подул на свою чашку, потом, подумав, наклонился и подул и на чашку Хэ Сюаня. Тот хмыкнул и снова погрузился в чтение.  В комнате воцарилось молчание, спокойное, сплетенное со вздохами ветра за окнами. Оно напоминало о том, как когда-то в Небесных чертогах они вместе разбирали молитвы, или искали информацию, или просто проводили вечер каждый со своей книгой. Цинсюань, правда, часто отвлекался, делясь идеями и наблюдениями, задумчиво тянул “Мин-сюн”, и “Мин-сюн” поднимал на него взгляд из-под тяжелых век и выслушивал, что бы Цинсюань ни нес.  Тогда его глаза были абсолютно черные. Потом, один, Цинсюань часто вспоминал эти вечера и думал о том, что таилось под их ровной поверхностью, сколько там было затаенной тяжести, как так вышло, что он, даже улавливая ее, не придавал ей значения. Тяжесть казалась естественным свойством присутствия Мин-сюна, в ней было что-то даже обволакивающее, что-то заземляющее. Под этой тяжестью было уютно.  Кофе стыл, Цинсюань пил его маленькими глотками. Хотелось, как раньше, отвлечь Хэ Сюаня, попретендовать на его взгляд и внимание, вот только в голове была странная пустота. Хэ Сюаню так шли распущенные волосы. Падая на лицо, они так красиво подчеркивали крутой изгиб скул, так ярко контрастировали с жутковатой бледностью, а уж если, вот как сейчас, он быстрым движением заправлял их за ухо...  — Ты такой красивый! — вздохнул Цинсюань, не подумав. — Да неужели? — прищурился Хэ Сюань. Цинсюань смутился, но скептический оттенок вопроса ему не понравился, и он запротестовал: — Конечно. Очень. Всегда был очень-очень красивый. Тогда, в Небесных Чертогах, тоже. Но сейчас даже красивее. — Думаешь, смерть добавляет мне привлекательности? — Хэ Сюань насмешливо приподнял бровь.  — Что? Нет! Я не про это…  — Тогда про что?  — Не знаю. Просто тогда ты был более… скрытый? Трудно объяснить, — Цинсюань одним махом допил кофе. Цинсюаня немного несло. — А я тебе тогда уже нравился? Хэ Сюань смерил его раздраженным взглядом, видимо, узнавая его разговорчивое настроение. — Да, — прозвучало негромко.  — О… — Цинсюань улыбнулся, кровь прилила к щекам. — А я, если честно, так хотел тебе понравиться. Ни о чем таком я не мечтал, не подумай, просто… — он уткнулся подбородком в свободную руку. — Просто, ну… Хотелось, чтоб ты на меня посмотрел. Я думал, что ты, наверное, предпочитаешь девушек, но ведь и девушкой я был миленькой, да? Ко мне в женском образе даже Пэй Мин подкатывал. Пьяный. А ты нет. Почему? — Сам подумай. Цинсюань опустил глаза. Разумеется, он понимал, насколько в те времена был для “Мин-сюна” отвратителен и презираем. Изменилось ли что-то теперь? Ощущалось, как будто да, но и тогда чего только не ощущалось, Цинсюань больше не верил своим ощущениям и плыл в этом странном взаимодействии без ориентиров, наугад. Разве что вчерашнее “Ты мне нравишься” казалось какой-то благословенной опорой — хотелось вцепиться в эти слова, как в плот в бурном море, прижаться к ним, позволить им нести себя абсолютно куда угодно.  Пока Цинсюань вяз в размышлениях, чудовище смотрело на него с прищуром, будто пытаясь прочесть мысли, и в конце концов устало вздохнуло: — Цинсюань, не глупи. С учетом моих намерений, даже для меня это было бы чересчур подло.