Море

Кто ищет, вынужден блуждать. (с) Гете Хэ Сюань вовсе не собирался выходить в тот день из дома, в котором воцарились Цинсюань и мягкое оглушенное умиротворение, слишком хрупкое, чтобы не ценить его и не понимать, как оно быстротечно. Никто не звонил им, не писал, не стучал в дверь, даже местные твари притихли — видимо, были напуганы уничтожением старухи — и ничего не было слышно, кроме шума ветра за окнами и голоса Цинсюаня: “А что это за фотки в коридоре?” (Хэ Сюань понятия не имел), “Я нашел тут у тебя проигрыватель для винила. Интересно, он работает?”, “А-Сюань, он работает!” (что такое проигрыватель для винила и почему он вызывает у Цинсюаня такой детский восторг?), “Ты всегда ходишь по дому босиком? Можно я потрогаю твою ногу?” (что?). Хэ Сюань намеревался провести так весь день, или, может быть, два.  Он не мог припомнить, трогал ли хоть кто-то его ноги за пределами раннего детского возраста. Зачем бы? Хэ Сюань как раз размышлял об этом, когда Цинсюань, возвращаясь из душа, ни с того ни с сего ахнул и осел на пол.  Вскоре он полулежал на руках у Хэ Сюаня, на кровати, влажный, со съехавшим на бедрах полотенцем, и едва не лопался от духовных сил, которые Хэ Сюань передавал ему через рукопожатие. Пользоваться поцелуями на манер Хуа Чэна в их случае было бы небезопасно. Небезопасной была даже острая бедренная косточка, которая выглядывала над кромкой полотенца, и мягко вздымающийся на вдохе пупок. Хэ Сюань не совладал с собой и накрыл его ладонью, и Цинсюань, который как раз уверял, что в полном порядке, умолк на полуслове и, зажмурившись, прижался щекой к ветхой ткани ханьфу.  Ветер кружил за окнами, крепко обнимая дом. Оконная рама нервно дребезжала. Живот Цинсюаня вздымался и опадал под пальцами, и хотелось скользнуть ладонью ниже, под полотенце. Раздраженный, опять возбужденный, Хэ Сюань убрал руку и сбросил Цинсюаня на кровать, поднимаясь.  — Лежи, — велел он. — Я сделаю тебе чаю. — Да я же уже в порядке, — Цинсюань осторожно сел, бледный и растрепанный, удивительно изящный, Хэ Сюань задался вопросом, как мог столетиями сохранять спокойствие в его присутствии, и вспомнил, что нет, никакого спокойствия он не сохранял. — Это ерунда, просто немножечко повело. Наверное, я слишком давно не ел. Спущусь на набережную и найду ларек с мороженым. Тебе какое взять? Хэ Сюань закатил глаза. Закружил по комнате в поисках телефона, нашел его на полке книжного стеллажа, у разноцветных томиков со стихами, и бросил его Цинсюаню в руки: — Мне нужны координаты места, где можно нормально поесть.  — О… Мы что, идем обедать? Вместе?  Цинсюань улыбнулся так счастливо, будто получил долгожданный подарок. Хэ Сюань не понимал, что творилось в этой голове, под влажными завитками волос: почему Цинсюань стал вдруг сыпать вопросами, копаться в телефоне, скользя по экрану подрагивающими пальцами. Какая разница, где поесть? Трансформировав свою одежду во что-то условно современное, плотное, черное, туго оплетающее грудь и ноги, Хэ Сюань бросил в Цинсюаня майкой.  — Поторопись.  Он тряхнул головой, и его волосы сплелись в тугую косу. Он был зол: на Цинсюаня — за то, что так небрежно обращается со своим телом, но больше на самого себя. Он слишком давно не был человеком, не был с людьми, он забыл о естественных потребностях живых существ. Голод — болезненная тяга, лишающая воли и достоинства, ядовитое стремление тела пожрать самое себя. Сама мысль о том, что Цинсюань может испытать нечто подобное, вызывала ужас и отвращение.  Уже в полумраке прихожей, когда Хэ Сюань рисовал на двери заклинание тысячи ли, Цинсюань предупредил: — Там довольно уединенно, но нам все равно лучше держаться в тени. Меня часто узнают. Фотографируют, хватают за руки… А потом в интернете еще две недели обсуждают, где я был и с кем, — он звучал так, будто извинялся за что-то. Хэ Сюань пожал плечами: — Эту проблему легко решить. У тебя достаточно духовных сил.  Цинсюань на мгновение умолк, соображая. А когда сообразил, зачастил:  — О… Не знаю, я так давно этого не делал. А ты, ты же тоже?.. Нет, погоди. Я ведь захочу тебя поцеловать, нам лучше быть разного пола, иначе это небезопасно, — здесь Хэ Сюань фыркнул, почти оскорбленный тем, до какой степени Цинсюань отказывался осознавать, с кем связался и что именно для него небезопасно. — Или лучше я потерплю? Мне так хочется посмотреть! Я ужасно соскучился, А-Сюань! Закончив с заклинанием, Хэ Сюань трансформировала форму, оставив прическу и наряд прежними, и обернулась. Цинсюань скользнул мечтательным взглядом по ее фигуре, замер, уставившись на ее ноги.  — Как же все-таки красиво… А что же тогда мне надеть, А-Сюань? Может… Я видел такое дивное платье в прошлом году в Венеции. Во имя всех богов, когда он уже соберется?  * * * Цинсюань притащила их на остров за пределами города, на узкую ветреную террасу, которая опасно нависала над скалистым обрывом. Официанту она сказала “Как обычно, Чжан Вэй”, потом рассмеялась смущенно и сделала подробный заказ: что-то из птицы, какой-то салат, бутылку белого вина (“У вас же еще есть то невероятное шабли, как же оно называлось?..”). Хэ Сюань согласилась на рыбу.  Цинсюань была в легком, коротком зеленом платье с растительной вышивкой на груди, в ушах болтались серьги-листочки. Она говорила о забавных случаях на съемках. О птицах, которые парили над морем. О том, что у Хэ Сюань красивые уши. Мужчина средних лет за соседним столиком бормотал своей спутнице: “Посмотри, какие волны. Боюсь, вечерние паромы могут отменить”. Далеко внизу темные, цвета ночного неба волны разбивались о черные, как обсидиан, скалы и рассыпались белой пеной, бурлили, будто кипя. Даже здесь, на высоте, был слышен их глухой сердитый рокот.  — Этот остров — самый дальний от города, — рассказывала Цинсюань, уже доедая свой салат, ее стянутые на затылке каштановые волосы отливали рыжим в солнечных лучах, браслеты на запястьях позвякивали, когда она орудовала вилкой. — Он называется Утес Отчаянных. Говорят, это потому, что в старые времена только сумасшедшие здесь высаживались. Течение у берега страшное, корабли часто выносило на скалы и разбивало в щепки, — она взмахнула руками, перед Хэ Сюань пронесся кусочек огурца, наколотый на вилку. — Я слышала, здесь до сих пор ищут затонувшие сокровища… По небу бежали облачка, то и дело заслоняя солнце. Ветер пах влагой и нагретой сосновой смолой. Хэ Сюань съела рыбу и наблюдала, как Цинсюань пьет шабли, как щурится в медовом солнечном свете, как облизывает губы быстрым кончиком языка. Голод, вместо того чтоб притупиться, с каждым часом рос, раскрывался где-то за ребрами, как цветок, и приходилось терпеть, сдерживать что-то и туго натягивать внутри. В этой натянутости смех Цинсюань отдавался звоном.  Та продолжала сыпать фактами про остров, и Хэ Сюань слушала вполуха, упрямо ни о чем не думая, позволяя себе немного ускользающей солнечной безмятежности, пока Цинсюань не уронила рассеянно:  — Знаешь, я люблю приезжать сюда, сидеть и думать, каково это было бы — прыгнуть. Здесь всегда так много ветра. Наверное, я падала бы очень долго и чувствовала себя очень свободной.  Хэ Сюань едва не поперхнулась вином.  — То есть ты любишь помечтать здесь о самоубийстве?  — Что? Нет! — Цинсюань нервно рассмеялась. — Я всегда ответственно относилась к своей жизни, — на мгновение она изобразила серьезное лицо, потом фыркнула: —.Честно говоря, в моих фантазиях ты всегда появлялась из воды и ловила меня, а потом утаскивала куда-то в глубину. Глупо, да? Она уткнулась подбородком в ладонь и подняла на Хэ Сюань свои почти прозрачные глаза — как вода в ясный день, только дна не видно. Внизу скалы торчали из волн, как черные клыки, слишком легко было представить на них разбитое, изломанное тело, мужское.  Хэ Сюань затошнило.  — Что ж, подытожим, — процедила она. — Ты не спишь, забываешь есть. Иногда впадаешь в панику. Мечтаешь броситься со скалы. Неделю назад ты пришла ко мне с предложением тебя убить. При этом с тобой все в полнейшем порядке, — здесь она уже не скрывала ехидства. — Поправь меня, если я где-то ошиблась.  — Эй, ты тоже не ешь, — напомнила Цинсюань, неуверенно улыбнувшись. — Мне позволительно, — Хэ Сюань мрачно усмехнулась в ответ. — Я умерла.  Цинсюань вдруг помрачнела, будто в ее глазах потушили свет. — Я все хочу сказать… Мне так жаль, что…  — Что ты не ешь, я надеюсь? — холодно перебила ее Хэ Сюань.  — Н-нет… Эй, ты сбиваешь меня с толку! — Цинсюань возмущенно сверкнула глазами — и тут же будто сдулась, опустила голову, вплелась нервными пальцами в свои браслеты, дергая за резинки. — Пожалуйста, не перебивай, я давно хочу сказать, как мне жаль, но не понимаю, с чего начать, не нахожу слов, они кажутся такими бессильными, какими-то… недостаточными. Я просто…  — Цинсюань, — предостерегающе начала Хэ Сюань.  — Нет, прошу тебя, дай мне сказать, — это прозвучало неожиданно резко. Подул ветер, налетел холодным порывом, затрепетал краями скатерти. Волосы Цинсюань задрожали, покачнулись у шеи сережки-листочки. — Я страшно виноват. Поверь, все эти годы я каждый день прошу у тебя прощения, прошу прощения у твоих родителей, у твоей сестры и невесты. Каждый день. Я отдал бы жизнь, лишь бы только что-то исправить, но… — Но это невозможно, и ты обращаешься со своей жизнью как с бесполезной безделушкой. Мужчина за соседним столиком откровенно на них таращился, и Хэ Сюань раздраженно толкнула его духовными силами в лоб, он отшатнулся, ахнул, схватившись за голову. Поделом. Хотелось причинить кому-то боль. Цинсюань быстро покачала головой. — Это неправда, — она оттянула резинки браслетов и щелкнула ими по запястью. — Это нечестно. Я же… — Значит, готова отдать мне свою жизнь? — Хэ Сюань склонилась над столиком и почти нежно положила ладонь на ее шею, прижала пальцы к бьющейся жилке под подбородком.  Цинсюань сглотнула, но взгляд не отвела. Пульсация стала быстрей. — Да… Если хочешь. Да. Какая бестолковая, никому не нужная храбрость. Какая хрупкая шея, как легко было бы сдавить тонкие артерии и перекрыть движение воздуха. Какое ненадежное, призрачное бессмертие. Как обычно, придушить ее и поцеловать хотелось одинаково сильно — такова была странная Цинсюанева магия.  — В таком случае я хочу, чтобы моему имуществу ничто не угрожало, — Хэ Сюань убрала руку. — Приложи усилие. Цинсюань ошеломленно моргнула. — А? — Во имя всех богов, Цинсюань, — Хэ Сюань посмотрела вдаль, туда, где по глубокой сини моря полз белый паром, маленький, как букашка. Вода сверкала солнечным золотом, и вся эта история должна была наконец закончиться, уйти в землю и прорасти травой. — Давай договоримся раз и навсегда. Ты передо мной ни в чем не виновата.  — Но… — Цинсюань опустила голову. — Я же мог догадаться. Вознесение родных братьев — нонсенс. К тому же было ясно, что я совсем этого не заслуживаю.  — Ты хорошо справлялась, — сухо признала Хэ Сюань. Цинсюань вскинула взгляд: — Ты так думаешь? Я старался. Но это ничего не меняет. Хэ Сюань пожала плечами. — Я убила твоего брата на твоих глазах. — Ты имела на это право, — пробормотала Цинсюань сдавленно. — Но это ничего не меняет.