Море

— Это здесь, — Цинсюань свернула в узкий проход между особняком и магазином, скользнула кедами по влажной траве к черным валунам — и спрыгнула вниз, приземлилась на когда-то поврежденную ногу, покачнулась. Хэ Сюань схватила ее за предплечье: — Осторожно!  Они оказались на узкой площадке над водой, волны грохотали внизу, разбивались о камни, исходили брызгами. Впереди чернели скалы, за ними плыло оранжево-красное солнце, и вода окрашивалась в тревожный багрянец, в цвет крови. Когда площадку в очередной раз окатило водной взвесью, Цинсюань зажмурилась и восторженно рассмеялась. В женском обличье она была больше обычного невесома и невыносима. — И ты с твоей неустойчивой ногой часто бывала здесь одна, — мрачно заметила Хэ Сюань.  — Да здесь же обычно сухо и спускаться нетрудно. Это сегодня море разбушевалось. Ну А-Сюань, ну не хмурься. Я всегда очень осторожна, правда-правда. Цинсюань села на камень и потянула Хэ Сюань за собой — руки у нее были изящные и цепкие, ласковые и просящие. Было зябко, и Цинсюань прижалась, приникла всем телом, так плотно, будто пыталась вплавиться. Ее ладонь распласталась на спине Хэ Сюань, между лопатками, где-то там, где нельзя было нащупать сердцебиение.  — Посмотри, это баклан? — Цинсюань указала в сторону скал. Большая птица взмахнула черными крыльями над волнами, спустилась к пенным гребням и снова взмыла в пыльно-розовое небо. — Такой черный и странный… Голодный, наверное. После разговора в ресторане у нее было странное настроение — какое-то зыбкое, воздушное. Это место было непременным ее пожеланием, еще одним после дома с котами, маленького живописного порта, кофе с мороженым, винтажного магазинчика и ювелирной лавки, где Цинсюань облазила каждый закуток и купила золотые серьги. Ей хотелось сразу всего, будто этот день был последним и завтра Вселенная схлопнется.  Хэ Сюань не сопротивлялась.  Так было давно — может быть, так было всегда. Цинсюань звал его куда-то — и Хэ Сюань шел, уговаривая себя, что занят сбором информации. В результате он собирал важнейшую информацию о мелких демонах и крестьянских любовных драмах, о форме облаков и сортах вина, о том, как именно выглядит Цинсюань, когда лежит в высокой траве, в покачивании ромашек, щурит глаза на солнце и бестолково смеется.  Хэ Сюань не умел противостоять даже нелепой прихоти Цинсюаня то и дело видеть его в женском обличье.  Или, например, побрякушки. Однажды Цинсюань притащила для “лучшей подруги” бесстыдно дорогую бриллиантовую нить для волос, такая счастливая, будто это ей преподнесли ценный подарок. “Мне не нужны твои цацки”, — фыркнула Хэ Сюань, и Цинсюань сделала умоляющее лицо: “Ох, ну пожалуйста, Мин-цзэ, надень всего разочек, мне так хочется их на тебе увидеть”. И Хэ Сюань, устало прикрыв глаза, надела украшение и мрачно, терпеливо повернула голову в профиль, демонстрируя Цинсюань результат. “Какая же ты красивая, Мин-цзэ! — вздохнула Цинсюань, улыбаясь с каким-то тягучим мечтательным выражением, бесконечно раздражающим. — Твои волосы — такая роскошь, бриллианты в них — как звезды в ночном небе!” — “Какое избитое сравнение”, — сухо хмыкнула Хэ Сюань. “Зато очень точное”, — Цинсюань протянула руку к волосам своей драгоценной Мин-цзэ, но, заметив скошенный на нее грозный взгляд, рассмеялась и взмахнула ей извинительно.  Была некая горьковатая ирония в детской привязанности этого существа, непринужденно носившего Хэсюаневу судьбу, будто платье. Мироздание шутило смешно, и Хэ Сюань слишком давно не смеялся. После смерти его эмоциональность сузилась в тонкий луч — ненависть, презрение со слабыми вкраплениями чего-то еще — желания покоя, удовлетворения от выполненной задачи, раздражения. Почему он должен был отказывать себе в маленькой слабости: смотреть, как это недоразумение вокруг него пляшет?  Так он говорил себе тогда. Теперь ирония виделась в том, как глубоко он позволил себе влипнуть, пока отказывался замечать силу своего желания, низводя его до злорадства и грубой похоти.  В тот день Цинсюань сказала, что оставит бриллианты “поносить”, — и они до сих пор валялись где-то в обители Темных вод, в огромной пустой комнате, когда-то служившей Хэ Сюаню спальней, и поблескивали в полумраке, как слезы. Было бы глупо оставить из-за них дворец и уйти в море. И вот скалы — еще одна прихоть Цинсюань. Крики чаек, ветер — резкие порывы. Темнело, и первые звезды загорались высоко над ними, и Цинсюань ежилась и льнула ближе, обдавала ухо теплым дыханием. Ее волосы выбивались из прически и трепетали на ветру, и она убирала их за уши нетерпеливым движением — отвыкла. Ее запястье охватывало множество браслетов — с ракушками, камушками и — опять — рыбками, а под ними виднелись красные следы. Очевидно, резинки были слишком тугими.  Вспомнились кандалы, сизые следы синяков под ними. Вспомнилось, как от вида этих синяков на по-девичьи нежной коже аж тряхнуло от бешенства, и Хэ Сюань грубо дернул это недоразумение за руку, и оно ойкнуло, волосы накрыли заплаканное лицо.   — Я даже не знаю, какой сегодня день, — пропела вдруг Цинсюань и запрокинула голову, провожая взглядом белый чаячий полет, ее лицо в синих тенях казалось зыбким и призрачным, взгляд был немного дремотным — то самое тягучее мечтательное выражение. — В смысле, среда там или пятница, даты не помню. Просто сегодня — лучший день из вообще всех дней.  Хэ Сюань приподняла бровь: — Неужели? Тот самый день, когда ты едва не потеряла сознание от голода и едва не разрыдалась в ресторане? — Именно, — довольно кивнула Цинсюань, и, когда их опять обдало соленой взвесью, вздрогнула и рассмеялась. — Знаешь, те сотни раз, когда я была здесь одна, я кошмарно любила мокнуть. У меня было твердейшее правило никогда не трогать воду, ведь это было бы вторжением в твое личное пространство, хамством каким-то. Но брызги — это же можно, это как будто ты, а не я… — она прижалась лбом к плечу Хэ Сюань. — Быть здесь теперь с тобой невозможно хорошо. Она была хрупка, одно движение — и скалы накроет большая волна, и она пойдет ко дну, ударится головой о черный камень, сломаются тонкие позвонки шеи, в черной воде заклубится алая кровь.  От этой мысли делалось тошно.  — В прежние времена ты не очень много думала о моем личном пространстве, — проворчала Хэ Сюань. Цинсюань виновато вздохнула.  — Прости-прости. Мне просто казалось… Ну… Что ты не всерьез против. Я тогда, наверное, часто принимала желаемое за действительное.  — Я не была всерьез против, — сколько можно это отрицать. — Ты меня развлекала. — А… Я, ну… Я рада, что у меня это получалось. Цинсюань отвернулась куда-то к горизонту. Над пляжем тяжело повисла Венера, ветер усилился. Хэ Сюань смотрела какое-то время на ее ухо, над которым трепетал завиток, и не думала ни о чем. В грохоте волн потонули звуки мира — шумно и грозно дышало море. Хотелось взять у реальности хоть что-то для себя — пусть только один этот день, с его ветром и Венерой, с этим ухом и завитком. Непривычная форма помогала отстраниться от собственной судьбы и представить, что было бы, если бы можно было стать кем-то другим, освободиться от свинцовой тяжести прошлого, от предопределенности будущего.  — Такой шторм, — вдруг быстро проговорила Цинсюань. — Паромы, наверное, и правда отменят. — Если хочешь паром, будет тебе паром, — пожала плечами Хэ Сюань. И фыркнула: — В твой “самый лучший день из вообще всех дней”. — Правда? — голос Цинсюань прозвучал как-то нарочито радостно. — Тогда пойдем скорей. Хочу показать тебе палубу и выпить горячего чаю. А еще… — это она говорила уже тогда, когда Хэ Сюань с досадой помогала ей и ее неустойчивой ноге взбираться по мокрым камням — вот зачем она вообще сюда полезла? — А еще покажу тебе остров, где живет Се Лянь. Он называется Остров Принца. У Се Ляня там с о-о-очень давних пор храм над скалой, теперь туда возят туристов. А сам он переехал в дом поблизости, с садом. В городе для него слишком шумно, и у Хуа Чэна яхта, он любит швартоваться на закате в их личной бухточке, как какой-нибудь пират.  Они уже шли по тропе к порту, когда Цинсюань, потянув Хэ Сюань за руку, ступила ближе к обрыву, за которым разверзлась сизая темень, только огоньки рассыпались по острову и тонули в черной воде. С моря дул соленый ветер, рука Цинсюань была теплой, профиль таял в темноте, и Хэ Сюань потянула ее на себя — она негромко, нервно хмыкнула — и поцеловала. Целоваться над морем, на солоноватом ветру. Слушать болтовню и смех. Таскаться по магазинам, где она выбирает побрякушки. Заниматься с ней любовью.  Может, однажды, в следующем воплощении… Разумеется, паромы ходили, раз так захотелось Черной Воде, тяжело качались и скрипели, но слушались, и в паромном баре Цинсюань спросила: — Можно я поцелую твое ухо? Над барной стойкой покачивалась лампа, расплескивая неуютный грязно-рыжий свет, какая-то женщина курила прямо под ржавой вывеской “не курить”. За окном проплывали огни островов.  — Что, прости? Откуда такая страсть к разным частям моего тела? — Хэ Сюань насмешливо приподняла бровь. — То ноги хочешь трогать, то уши целовать. Цинсюань слегка покраснела, но взгляд не отвела, хитро прищурилась, утыкаясь подбородком в ладонь. Покачивались, поблескивали ее сережки-листочки. — Что же тут поделаешь? Ты очень мне нравишься. И уши, и ноги. А я тебе нравлюсь? — Ты мне нравишься, — закатив глаза, признала Хэ Сюань. — А что во мне нравится тебе больше всего? Цинсюань всегда была тщеславна и любила комплименты. И как ей объяснишь, что она, он — цельный и неделимый, совершенен во всех своих долготах и широтах, выступах и впадинках, в жестах и выражениях лица, что даже его неустойчивая нога и красные следы на запястьях — совершенны.  — Мне нравится цвет твоих глаз, — сказала Хэ Сюань самое очевидное и отвернулась к окну. Паром протяжно загудел, о чем-то грустя.