Следствия войны

Я не понимал за что воюю и не понимал за что воевал. Слишком смутные у меня были представления. Мне казалось это чуждым и бессмысленным - погибать за невнятную мотивацию и страну, которую я вижу в первый раз. Призвали меня в 20 лет в 1963 году вместе с соседским парнем. Я тогда не учился в колледже, поэтому повестка не заставила меня долго ждать. Получил я ее в начале весны. Служил, где прикажут, даже в самом пекле. Я не спрашивал в какой части Вьетнама нахожусь. Только спустя несколько месяцев после обучения мне кто-то из сослуживцев сказал, что мы помогаем Южному Вьетнаму одолеть Северный. Каким местом здесь замешаны американские парни от 16 лет? Хер знает! Я дал присягу и служу своей стране. А зачем я убивал граждан другой страны для меня останется мрачной загадкой. Множественные шрамы от порезов, когда я полз по мокрой почве с кучей острых камней, веток и ядовитых насекомых, служат мне постоянным напоминанием о прошлом. Контузия от взрывной волны, которая заставила мои мысли перемещаться в кашу, до сих пор я с трудом могу внятно рассуждать и думать. Сорванные нервы и голос, трофеи со всех горячих точек в рюкзаке… Для чего все это было? Хер знает! В 1970 году мы попали под обстрел вьетнамских партизан. Черт знает откуда они взялись, эти узкоглазые карлики были словно призраки — внезапно появлялись и точно так же исчезали. Двое товарищей убиты точно в лоб, еще двое ранены в брюхо и плечи, а вот мне в особенности повезло — одна пуля раздробила коленную чашечку, а другая чудом угодила в армейские жетоны, проделав в нем дырки и сломав несколько ребер от удара. Теперь эти *огрызки* ношу, как талисман удачи. Травма была тяжелой, с внутренним кровотечением, но я выжил. Меня подлатали в госпитале, в нем я провел полгода. Из кровавой каши достали все осколки костей, вставили пластину, а затем отправился домой. Дали почётное звание и просто избавились. Теперь я им не нужен! Кому же нужен инвалид с подбитой ногой на войне? И сейчас, идя хромой походкой по своей родной улице, я ничего не узнаю. Лучше бы я помер, честное слово! Я не знаю этот мир, он чужой для меня. Я не помню, как мама расстилала уютную кровать и подносила теплое молоко с печеньем в детстве, я помню, как ютился в палатке с тремя мужиками на влажной и холодной земле. Я не помню, как выхаживал птицу с подбитым крылом, зато я точно могу добить раненого мною человека. Я не помню, как выходить во дворик и мило общаться с соседями, я помню страх, агрессию и унижения от всех сослуживцев! Я болен войной, и я хочу обратно, туда, где мне место, где мир ясен и имеете только два цвета: красный — кровь, огонь, взрывы; и зеленый — военная форма с бесконечными джунглями. Здесь же нет приказов, нет друзей и нет запаха пороха и пота по утрам. Тут лишь неадекватные люди в неопрятной одежде и запущенными волосами, вечная расслабленная атмосфера с музыкой и куча подстриженных кустов, словно под линейку! Я не умел садить цветы в саду, я умел убивать и травить все живое. Как с такими навыками жить в солнечном городке? Хер знает! В моих воспоминаниях трава казалась зеленее, цветы ярче, дом белоснежнее, а солнце теплее, но теперь я понимаю, что это совсем не так и я хочу обратно на войну, ибо здесь меня больше ничего не удерживало. Пока я там воевал за чужих людей, у моей дорогой матери дома случился инсульт. Мы жили вдвоем, поэтому никто не смог вовремя вызвать скорую. Наверное, так и валялась дома на полу до моего приезда, если бы соседи не почувствовали что-то неладное. Возможно она просто начала разлагаться и вонять. Правильно, зачем же семье Нидлс или Смит вонючие соседи? Я даже не был на похоронах. О том, что ее больше нет, узнал лишь через месяц совершенно случайно из письма, которое чудом дошло до меня. Мне исполнилось тогда только-только 22 года, я отслужил достаточно, чтобы вернуться домой, но пришло черное известие, и я понял, что нет смысла в возвращении. Мне казалось это чертовски неправильным, словно жизнь сыграла со мной злую иронию. Я должен был защищать и следить за близким человеком там, а не страдать хрен знает чем во влажных джунглях! Мое мировоззрение поменялось, и я остался, потому что хотел выместить злобу на врагах. Мне это понравилось. Я втянулся. Я больше не мог представить себе другой жизни. Вот она, вся целесообразность и простота моего мира. Теперь же окна дома кто-то заботливо плотно завешал шторами после смерти матери, а дверь калитки обвесили замками, но это не уберегло участок от шпаны. Теперь светлый заборчик расписан свежим разноцветным граффити, от которого меня воротит, а заросшая полянка закидана различным мусором. Руки бы пообрубал мачете этим вандалам! Ключ от входной двери я нашел в привычном месте — под камнем, который был расположен напротив окна. Наверное семейка Нидлс здесь была, ведь только они знали о нахождении ключа. Могли бы уже закрасить это безобразие на заборе и убраться до моего приезда! Повернув ключ в замке и пару раз пнув дверь, которая не хотела меня пускать, оказываюсь в гостиной моего дома. Дома, где вырос, где лежал все тот же зеленый ковёр, который я не любил пылесосить по просьбе матери, и стоял все тот же ужасно неудобный диван. Никто мне пир на весь мир по возвращению домой (живым!) не устраивал, букеты не дарил, да и даже обычной фразы по типу: *О! ты вернулся! Иди пропылесось твой любимый ковер, Фрэнк! * — я не услышал. Никого у меня не осталось, теперь я точно одинок. Не разуваясь обхожу весь дом, бросаю армейский рюкзак на диван и сажусь рядом с ним. Мне двадцать семь, а я уже не могу нормально работать, потому что сломанные ребра и пробитое колено не дают разогнуться в полный рост. На погоду ноет каждая рана и каждая косточка тела, и мне постоянно хочется всех убить. Каждую ночь мне снятся кошмары о своих первых впечатлениях во Вьетнаме, и черт возьми! Я испытываю весь спектр эмоций прямо, как в реальности! Просыпаюсь в холодном поту и лежу в кровати, дожидаясь утра. Никому и в голову не пришло спросить: «Парень, ты как?». А вообще я не жалуюсь. А кто будет слушать то? Провели пару консультаций в госпитале, выписали особенно депрессивным, то бишь мне, психотропные препараты и отправили в открытый мир к которому я совершенно не готов. Спасибо! Подскакиваю с места и с остервенением начинаю срывать тряпки, которыми прикрыта мебель. Разбиваю декоративную тарелку, что стояла на журнальном столике. Это подарок от друзей на юбилей матери, но ее уже нет, а это старье мне все равно никогда не нравилось. В итоге понимаю, что мне здесь многое не нравится: пыльный темный стол, книжные полки с пожелтевшими книгами, желтый диван, статуэтки и прочая атрибутика. Меня раздражает обилие ярких цветов и узоров, поэтому начинаю бить сервизный зеленый набор с розовыми цветами, рвать журналы с рецептами и опрокидывать давно умершие цветы. Ненавижу! Это совсем не то, что мне нужно! Вспышка гнева исчезает довольно быстро, точно так же, как и появилась. Теперь я стою, оперившись спиной об стену, и курю с меланхоличным видом. Эта ситуация мне напоминает случай с одним желтокожим уродом: поймал вьетнамского партизана и выместил всю ярость на нем, а затем закурил, сидя на камне, начал молча наблюдать за тем, как парнишка с переломанными ногами пытался уползти от меня. Видимо подумал, что в таком гипнотическом состоянии я просижу еще долго. Но далеко он не уполз — я разможил его мелкую черепушку камнем, на котором сидел. Сколько же у меня силы было, что я смог его поднять! Только сейчас я не в джунглях и оставить весь мусор я так не могу, я привык к чистоте. С ней было очень строго. Убираю весь погром, который успел устроить и иду в душ. Моему потному телу его как раз не хватало. Вода из кранов бежит холодная, но я привычен и не к таким экстремальным условиям, могу даже искупаться в мутной реке с осознанием того, что за яйца в любой момент могут ухватиться мощные челюсти дикой фауны. У нас был случай, когда одному из солдат крокодил успел, в прямом смысле, выкрутить ногу по колено. Животное убили не сразу, выстрелили пару раз и только с четвертой попытки попали ему в морду. У меня даже фотографии остались, где мы с парнями с широкой улыбкой на лицах держим рептилию во всю длину. А тот бедняга остался калекой, но зато живым. В шкафу нашел свои вещи, они также сложены, ровно отглажены, как и в день моего отъезда. Только теперь они мне не по размеру — за эти семь лет я обзавёлся приличной мускулатурой и даже набрал вес на 15 килограмм. Пришлось остаться в одном нижнем белье ведь одежда, в которой я приехал, была не очень свежей. Закинув форму в стирку, осознаю свою новую проблему — продуктов нет, а еще придется готовить самому. Сейчас я есть не особо хочу, но уже скучаю по армейской еде и понимаю, что всю оставшуюся жизнь я буду питаться безвкусными кашами вместе с консервами. Остальное изобилие еды из продуктовых магазинов мой желудок просто не примет и вывернет меня наизнанку. А еще за несколько лет отсутствия дома отключили не только горячую воду, но и свет и теперь мне придется в одиночку разбираться с коммунальными услугами. Повторюсь еще раз… Лучше бы я помер! Я не замечаю, как наступает вечер и на улице начинает темнеть из-за массивных черных туч. Тяжелые капли дождя начинают громко стучать по окнам и крыше — это напоминает мне пулеметную очередь. Самое оно засыпать под такой звук! Поэтому скорее иду в свою старую комнату, которая кажется мне теперь царскими хоромами. За все 7 лет никогда не спал один в помещении, теперь же все это пространство только в моем распоряжении. От такой вольности мне становится даже не по себе. Понятия уюта у меня довольно сильно изменились и теперь я думаю где бы взять кучу вонючих и храпящих рекрутов, которые внушали безопасность и спокойствие на войне. Только ночью, лежа в кровати, чувствую, как во мне бушует накопленная энергия и ярость, которую мне некуда выплеснуть. Ведь каждый божий день, вечер и даже глубокую ночью я был активен. Двигался и выживал пока усталость не свалит меня в глубокий бессознательный сон. А сейчас я даже пробежаться не могу — всему виной моя подбитая нога. Так и сгорал всю ночь в собственной концентрированной ненависти. Так что же делать с диким желанием ломать и убивать? А хер его знает!