Угрюмый Иль

Иль Когда ленивое течение рабочего времени прервал вызов от Максима, я только вздохнул — за все время работы не было ни дня, чтобы массажистам не потребовалось мое, пусть и самое малое, вмешательство. Я напряг память, вспоминая, кто у него по записи. Богунецкая Лариса Анатольевна, 57 лет, жена Богунецкого Евдотия Ивановича, стабильно входящего в топ-10 богачей региона. Супруг предпочитал развлекаться по саунам, а супруга по клиникам пластической хирургии, салонам красоты, спа и массажа. В итоге Лариса Анатольевна выглядела на отполированные 45, но чувствовала себя, похоже, гораздо моложе. А Максим слишком дружелюбен, чтобы его можно было не заметить. Он удивительно привлекает к себе людей, но справляться с этим интересом не умеет. Так что, войдя в его комнату, я увидел именно то, что ожидал: клиентка держала его за руки, возлагая их на свою искусственную грудь, а он пытался переложить их туда, где они должны быть — на бедра. Не понимаю, что ей не нравилось в предложенном варианте. В том, что я нагоняю на людей холод, есть свои плюсы, вот и сейчас раскрасневшаяся женщина выпустила жертву и остывала под моим взглядом. Наверное, думает, что подо мной было бы интересней. Не в моих интересах ее разочаровывать. С ней мы уже эту тему обсуждали, она в курсе моей ориентации, что не мешает ей смотреть на меня голодной кошкой. Пускай, салону это только на пользу. Главное, Макс почти заканчивает сеанс. Старательный, на глупости не отвлекается, руки золотые, характер легкий, сам смешливый. Ему все рады и все в него немножко влюблены, чем он пользуется, но изящно и в меру. Если бы еще не примагничивал к себе сложных клиенток, цены бы ему не было. Когда Лариса Анатольевна легкой, как ей казалось, ланью ускользнула в комнату для переодеваний, Макс вышел вслед за мной. — Спасибо, Илья Геннадьевич. Осмотрев его с ног до головы, я вздохнул. — Все в порядке, Максим. Многие клиентки приходят сюда ради Вас, и ситуации, подобные сегодняшней, закономерны, но я бы попросил Вас немного дозировать Вашу сексуальность, особенно в отношении женщин с заниженной самооценкой. Они влюбчивые, несдержанные и потенциально опасные. — Я понимаю, простите, — сверкнул он улыбкой, совершенно не понимая и, конечно, не сожалея. Но я обязан сказать, а он обязан выслушать — ритуал соблюден. Мне пора возвращаться, а Максиму перед следующим приемом нужно вымыть руки и сменить халат. Круговорот работы — это то, что помогает жить. Остаток дня прошел спокойно, лимит по проблемным дамам исчерпался, я вежливо кивал постоянным клиентам, выдавал рекомендации новым, направляя их к администраторам соответствующих залов, корил одних массажистов, подбадривал других, оказывал внимание третьим, обычный день, как сотни до. Отчего-то вопросы зарплаты работники решают со своими администраторами, а эмоции несут ко мне. И как-то вдруг оказалось, что все воспитательные меры перекочевали на мои плечи. С одной стороны, утомительно, а с другой — меньше споров и истерик. Максим попадался на глаза чаще остальных, и я не мог понять — он сознательно мелькает рядом или я вошел с ним в синхрон и обращаю на него больше внимания? Если последнее, это не к добру. Не хочу снова влюбляться. А если первое… То ничем от второго не отличается, кроме взаимности. А взаимность, как показывает практика, товар скоропортящийся. Игнорирую его до конца дня. Он должен уйти раньше, но не торопится. С ним такое бывает. Значит, выйдем вместе. Охрана закрыла за нами дверь, и я пошел к парковке. Он следом, шаг в шаг. Нет, синхронизация ни при чем, он специально. Максим в двух шагах позади, но я чувствую его дыхание, словно он уже прижимается губами к шее. Его взгляд насилует мне затылок и сбивает дыхание. Какой-то частью сознания боюсь, что он не понимает происходящего. Мало ли о чем он думает, идя следом. Моя влюбчивость снова играет со мной в жестокие игры. Когда я дойду до машины, он пройдет мимо, и я останусь рассыпаться на неудовлетворенные куски, как дурак, снова поверивший в чудо. Люди не влюбляются за несколько минут. Мне это говорил каждый из тех, с кем не сложилось мое вечное наивное «навсегда». А если влюбился за секунду, то в секунду и разлюбишь. У них получалось. Перед тем, как нажать на брелок, замираю. Максим тоже. Тишина. Писк брелока, щелчок разблокированных дверей, протянуть руку, открыть, сесть, не думать, забыть, не мечтать. Когда я почти защелкиваю ремень безопасности, Максим раскрывает дверцу с моей стороны и смотрит с прищуром: — Ты весь такой ледяной и совершенный, Илья Геннадиевич, но на самом деле несчастен, верно? Я хотел ответить «Можно просто Иль», но не стал. Затянул его в машину, перекинул на пассажирское сиденье и вдавил газ, едва захлопнув дверцу. После он валялся на животе на моей кровати и болтал ногами, как шкодливый подросток, и лицо его только подчеркивало ассоциацию. Озорное и ехидное. — Мать-мать-мать, — вещал он, перекатившись на спину и распахнув руки потолку, — еще ни разу меня не брали в оборот так быстро! Я сидел рядом и любовался каждой его эмоцией. Ну вот, предчувствие не обмануло — я снова влюбился. Его улыбка после секса была еще более неотразима, чем до, реакции чистые, глаза вредные. Чувствуя, что проваливаюсь в него все глубже, даже начал прикидывать, сколько времени мне понадобится на выход из депрессии, когда он меня бросит. Впору цитировать его «мать-мать-мать». — Нет, серьезно, Иль, это убойно! Меня еще так никто не вытрахивал. Ты свое лицо во время секса когда-нибудь видел? Я был уверен — ты меня сожрешь не хуем, так зубами! Агрессор, мамочку твою за бок! Знаешь, что странно? Ответа не требовалось, достаточно поднять на него вопросительный взгляд. — Ты не рычал, — не стал меня мучить Макс. Когда-то за те полчаса в машине, что я гнал как безумный, он сказал, что «Максим» звучит слишком чопорно, он предпочитает, чтобы его называли Макс. Мне даже удалось вставить про Иля, хотя сокращение и не ахти — всего одна буква. Макс тогда расхохотался, а я чуть не проехал светофор на красный. Его голос, хохот, смешки, даже хихиканье — все низвергалось на меня водопадом, и я хотел отрастить своей машине крылья. Чувствами накрывало с головой, и я знал, что это значит. Что я скоро снова останусь один. Он, может, и ткнул пальцем в небо со своим «несчастен», но попал в самую середку. Да, я был несчастен. Но не сейчас, не сегодня, не с ним. Потом, чуть позже, я снова раскатаю этот вкус по оголенным рецепторам, но пока он болтает языком и ногами в моей квартире, я счастлив. Макс Айсберги всегда ледышки, верно? Вот и Угрюмый Иль высверлил взглядом предохранители из головы старухи под моими руками и переключил ее с меня на себя. Плавно вывел из возбуждения, снова возбудил и отправил восвояси несолоно хлебавши. И все это без единого слова, лишь взглядом, холоднючим и без намека на ласку. Мартышка послушно упрыгала, переполненная счастьем. Даже странно, что не облапала Иля на прощание. Интересно, женщины дрочат? Если да, то сегодня она сотрет свою дырку, мечтая об Иле великом и недостижимом. Когда мы вышли из комнаты, он отчитал меня с видом самого занудного сухаря на свете, а я всерьез задумался: и почему его хотят? Ведь его хотят. Он главный админ нашего салона, есть менее главные, и все они мокнут от одного его взгляда, их даже его выглаженная строгость не бесит. А эти стрелки на брюках? Так и представляю его, как Дживса, с утюгом, выглаживающего эти треклятые несминаемые складки. Или он гладит их один раз, а потом не портит? Стоит, как парадные доспехи, ходит, как голем, и влет разруливает любые конфликты. Спина всегда ровная, весь из себя самодостаточный, лицо безразличное, но при этом красивое. Может, поэтому? Равнодушные красавчики всегда в цене. Хотя, нет, презрительности не хватает. Но пусть в нем и полно барской надменности, я не помню ни одного случая, когда он унизил кого-нибудь из персонала. Выебать мозг за промашку — легко, но беспричинно, из любви к процессу — нет. Бывали случаи, когда кто-то не считал выволочку заслуженной и пытался возбухать, но заканчивалось все либо их увольнением, либо пониманием, что Иль просто так пинать не станет. Поэтому я его слушаю и киваю. Авансов этой кикиморе я не давал, руки распускал строго в рамках работы, а что не могу вежливо охладить пыл престарелой дивы, так встроенного рефрижератора во взгляде, как у некоторых, не имею. Все мои размышления заканчиваются тем, что я остаток дня пялюсь на Угрюмого Иля. Тот рассекает по салону, как экстраделовой пуп земли, не замечая моего внимания, деловопупизм-таки зашкаливает. Что ж, я на его интерес и не надеялся. Стоп. Хей, Макс, родной, ты преследуешь парня? Сам? Или ты тоже попал под его обаяние, как Лариса, мать ее, Анатольевна? Да какое, нахрен, обаяние?! Холодильники тоже бывают красивые и высокие, но я же не буду следить за холодильником? Слежу. Один раз он бросил на меня случайный взгляд, и меня окатило мурашками. Бррр, упаси боже от близости, эта скала не задавит, так заморозит. Или он предпочитает снизу? Хотя, если вспомнить заполошного милаху-Витю, то не похоже. Да какое мне дело? Гордо иду к машине в аккурат позади него. Даже шаги звучат в унисон. Вот только машины у меня нет, мне бы к метро, но выйти к нему можно и через парковку, я всегда так хожу. Иль идет впереди и не может не знать, что кто-то прется следом, но разве мы, убогие, заслуживаем, чтобы к нам оборачивались такие невъебенные личности? Перед снятием своего понтомобиля с сигнализации притормозил. Обернется? Ха, как же! Преспокойно уселся в салон, дверку закрыл и, чую, сейчас уедет, обдав выхлопами. Что б я еще такого козлину где встретил, а?! Самое идиотское, что я в восторге. Да, таких глыбоголовых в моей жизни не было, но хорошо это или плохо, думать некогда, я уже дергаю дверцу на себя. Он терпеливо смотрит на меня, словно клерк на засидевшегося клиента. Так и вижу, сейчас разомкнет свой архитектурный рот и устало поинтересуется «Чем еще могу помочь, Максим?». Нельзя быть таким выпендрежником, тогда и Вити всякие бросать не будут. Вот как он выглядел, когда этот мелкий, виляя обидками, выметался с этого самого места? Убитым? Брошенным? Раскаивающимся? Да нифига. Смотрел ему вслед и всё. И тут на меня накатило — не может быть человек настолько равнодушным. Казаться может, а быть — нет. Иначе бы не просил остаться это мелкое недоразумение по имени Витя. И тут черт дернул меня за язык: — Ты весь такой ледяной и совершенный, Илья Геннадиевич, но на самом деле несчастен, верно? И нафантазированная мною скука в его взгляде превратилась в грани алмаза, или, возможно, это я тоже нафантазировал, пока пытался успеть попасть в салон вместе со своей рукой, чтобы та не оторвалась при рывке. Он перекинул меня через себя, словно я был из латекса, правда надутый гондон вряд ли сбил бы себе бок о руль, колени о коробку передач и скулу о стекло противоположной дверцы. Когда я собрал глаза в кучу, мы уже вылетели с парковки, скрипя дымящимися покрышками, как в кино про мафию. На первом же светофоре мы целовались. Точнее, он схватил меня за загривок и вбил губами в свои губы. В первый момент я попрощался с зубами, но его рот оказался вполне гостеприимен. Губы сработали амортизацией, а дальнейшее мозг отказывался воспринимать, как нечто реальное. Под властной рукой я отлетел от него, как только загорелся зеленый и он газанул с места, словно не в Москве, а где-нибудь на гоночной трассе. И то, что нам не попалось ни одной пробки, есть чудо господне, иначе он меня бы языком изнасиловал. А так он тянул машинные жилы, а я сидел пришибленным кроликом, боясь следующего красного сигнала и ожидая его. Все внимание Угрюмого Иля поглощала дорога — еще бы, на такой-то скорости. Штук пять штрафов он собрал железно. — Максим, — сказал он внезапно своим деловым голосом, словно собирался продолжить лекцию о вреде излишней сексуальности, и я почувствовал, что меня пробивает на ха-ха. — Не-не-не. Зови меня Макс, а то «Максим» от тебя звучит, словно личное дело читаешь. — Иль, — ответил мне он, и наше такое замечательное общение прервал очередной светофор. На этот раз я сам подался навстречу, чтобы он не тратил время на захват моей головушки. Наверное, быть оттраханным в рот не такое уж ужасное дело, как я думал. Потом он снова показывал мастер-класс по опасному вождению, а я ловил вырывающееся из груди наадреналиненное сердце. В висках даже не стучало, а бомбило, и я не успевал понять, как чувствую себя от подобного напора. Потом он влетел на парковку под высоткой в пределах МКАД, затормозил без характерного стука, и я, умный мальчик, успел выскочить из машины прежде, чем меня из нее выдернули. Иль тоже не совсем потерял голову, так как не забыл про сигнализацию и в какой стороне лифт. Там он имел не только мой рот, но и задние карманы штанов, молнию куртки и каждую дырку на ремне, поэтому в квартиру мы ввалились разгоряченные, взъерошенные, а я так и почти голый. И это «почти» было сведено до «ничего» менее чем за минуту. Спиной в простыни я падал уже в костюме новорожденного, а он надвигался на меня настолько страшный, что на мне стояло колом все, от волос до члена. Я думал, потом он будет курить. Или рассказывать мне, какой я обалденный. Или хотя бы в лице переменится. Ага, два раза. Но запретить себе его рассматривать я не мог. Красив, зараза. Красив и монументален. И не скажешь, что может вокруг тебя змеей обвиться, дотягиваясь туда, куда я и сам бы не смог. Отвалившись от меня после оргазма, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, возвращая мне Угрюмого Иля вместо Халка в стадии «ебать». Потом прилип обратно и облапил, утягивая в сон, так как больше ничего, спеленатый его граблями, я поделать не мог. Да и вымотал он меня вкрай, как раз для «упасть и отключиться». Глаза я открыл раньше своего внезапно любовника (скажи мне кто об этом еще утром, поднял бы на смех) и теперь наблюдал за лицом. Спит, как живет, ровно, четко, лицо в полупрофиль, тихо дышит, грудь вздымается и опадает, едва заметно, не то что часом раньше. Этот Витя — идиото, как он мог уйти от него на своих ногах? Благо я лежу, для «ходить» придется заново тренироваться. И еще надо признать, что на адреналине даже секс может быть таким, как в женских книгах — до звездочек перед глазами. День прожит не зря. Только что мне делать, когда он проснется? Сказать бай-бай и чмокнуть в щечку? Прям вижу результат — он подает мне куртку и менторским голосом советует не опаздывать завтра на работу. Хей, брателло, да ты, никак, уходить не хочешь? Прощаться не желаешь? Тоже будешь дуться на отсутствие обнимашек? Пнув внутренний голос, я постарался оправдаться менее позорно. И вообще, Иль и так меня обнимает. И будет обнимать, пока не проснется. Черт, ещё только десять вечера — выпнет же. Проснулся он через полчаса. Расцепил руки и пружинисто вскочил, измерив меня критическим взглядом, дескать, ты еще тут, недоразумение? Потом, что-то для себя поняв, потопал в душ, пошелестел там водой, вернулся мокрым в махровом халате, вытирая голову небольшим полотенцем, и кинул на меня полотенце побольше. Что ж, намек понят, грязнули — мыться. Разговорчивый мой. Выбравшись в свою очередь из ванной комнаты, я увидел, что постель уже заправлена новым бельем и я, чтобы уж наверняка не оказаться этой ночью за порогом, ласточкой нырнул внутрь, включая на полную катушку своего внутреннего идиота: — Мать-мать-мать, еще ни разу меня не брали в оборот так быстро! Я нес какую-то ахинею, аж самому было стыдно, а он сидел на своей половине постели и безучастно слушал, изредка моргая. В какой-то момент до меня дошло, что он не слушает. Сглотнув, я насторожился, отслеживая его движения, как мышь под снегом пытается затаиться от лисы. Дохлый номер. Он перевернул меня, как та лисица свернутого клубком ежа — лапой в воду, и я развернулся, как миленький, позволяя сожрать себя от брюха до иголок. В этот раз он был нетороплив и не оставил мне ни малейших оправданий в том, что я хочу его. Я снова видел ебаные звезды, а он ведь мне их даже не обещал. В отместку я решил обнаглеть и потянул навстречу ему свои лапы, а когда он прерывисто выдохнул, понял, что и с наглостью облом — он хотел моих прикосновений. Ненавижу его, он чертово совершенство. Сволочь. Робокоп. Терминатор. Зевс и все его статуи. Даже гром небесный не заставит меня уйти сегодня ночью. Почему его тело честнее лица?! Почему его язык развязный, но не развязанный? Молчит, как рыбина, а руки нежные. С ума с ним сойду. Витя, как ты мог от него уйти? Ты больной, да? Он же просил тебя остаться, словами просил, для него же это прогиб почти до земли. — Иль, а ты влюблялся когда-нибудь? Ожидаемо, что в глазах ни удивления, ни вопроса. Иль чуть наклонил голову и ответил: — Всегда. Ох, Витя, говешка ты фильдеперсовая, как же хорошо, что ты свалил. Иль — Так, на работе меня не лапать, — рассуждал Макс, одеваясь. Белье я дал ему новое, а остальное можно было оставить вчерашнее, все равно на работе массажисты переодеваются полностью. Он не ушел молча. Не ушел никак, даже ночью не выворачивался, хотя мало кто любит спать в тесном контакте, как я. А утром не пытался прочесть эмоции, заглядывая в глаза. Не спрашивал, понравилось ли мне. Не требовал объяснить, что теперь между нами. Захочет, не будет гадать, а спросит прямо. Или ответит за меня. Но в данный момент Макс прыгал на одной ноге на коврике у кровати, продевая вторую в брючину, и продолжал перечень: — Взглядом не искать, в туалетах не зажимать. Мы взрослые люди. Киваю. Этот взрослый человек вчера матерился как грузчик, засунув палец мне в анус и пытаясь найти там, как он выразился, точку «G», словно у самого простаты не было. При этом развернуто критиковал мой рост, ширину плеч и труднодостижимость моей задницы, когда я лежу на нем сверху. Насколько я помню из резюме, ему 25, я старше всего на три года. — Опекать и распекать меня только на общих основаниях, думаю, это и так ясно. Встречаться же будем… А где мы будем встречаться? — теперь вопрос явно ко мне. — Здесь? — вопросительно предложил я. — Здесь? — повторил Макс, словно пробуя на вкус. — Ты со всеми бывшими «здесь» встречался? — В том числе. Отвечать на его вопросы страшно. Но еще страшнее, что он их не будет задавать, снова превратившись в одного из массажистов салона, которых у нас двадцать два, из них две женщины. — Мило ты это сказал «в том числе», — сделал недовольное лицо Макс. Но надолго его недовольства не хватило. — Фиг с тобой. Здесь так здесь. Еще у меня. И на улице. В кафе, в кино, куда там еще ходят эти парные придурки? Но на улице не лапать! Это ясно? Снова киваю. Зачем столько раз повторять очевидное? — Не думай, что я перестраховщик, но ты меня почти изнасиловал сначала на парковке, потом в лифте, так что в вопросе приличий я тебе не слишком доверяю. Ни там, ни там нет ни людей, ни камер, но легче согласиться, чем протестовать. Так что киваю в третий раз. — Ты что, болванчик?! Бесишь! Так, целуй быстро, пока у тебя башка не отвалилась столько кивать! Его губы состоят из воды и шелка, их можно пить, по ним нужно скользить, они упруги и податливы, своевольны и покорны, манящи и остры. Я тону в них, а потом мне прилетает оплеухой по макушке. — Извращенец! Тебе в детстве отрезали язык и пришили анаконду! Целуй, а не трахай! Мы и так опаздываем! Я слежу, чтобы он не забыл свою сумку-планшет, выдергиваю на лестничную клетку и захлопываю дверь. Лифт ждем около минуты, и все это время Макс пьяно качается с носка на пятку. — Ты экскаватор. Заграбастал ковшом, ломая кости, и тащишь. Откуда ты такой на мою голову? А в лифте обнял меня сам, прижался, сцепил пальцы в замок за моей спиной, изо всех сил притягивая еще ближе. — И только попробуй сказать, что все это ничего для тебя не значит! Для разнообразия я не кивнул, а покачал головой, обнимая в ответ. Может, что-то и получится.