Охота на ведьму

      …«Однажды жила-была ведьма; да не простая, чьи помыслы на использование своей магии ради хаоса и беспорядков были ясны с одного лишь взгляда на нее… а хитрая, что скрывалась под личиной невинной белой овечки, желающей изменить весь мир к лучшему с помощью своих бесполезных заклинаний.       Ведьма искренне верила в то, что действительно помогала окружающим ее людям… Однако стоило ей оказаться наедине с самой собой, истинная сущность проступала наружу, сочась из неё иссиня-черным мазутом на белоснежные листы бумаги, принимая формы кровавых, жутких историй… И тогда ее помыслы становились также грязны, как и желания.       Могла ли она после всего этого считаться действительно доброй ведьмой? Она и сама не знала ответа на этот вопрос.       Семя сомнения прорастало быстрее, чем ведьма думала — ее истории получали повсеместный отклик, и требовали все большей эмоциональной отдачи, значительнее вложений, чтобы подогревать интерес публики… Настолько много ресурсов было вложено в это дело, ставшее едва ли не главным занятием в жизни, что ведьма сама вскоре потеряла границу между реальностью и выдумкой.       Тьма продолжала идти рядом, становясь шире и крупнее, грозясь поглотить ее целиком; пряталась у нее за спиной, но ведьма упорно не замечала никакой опасности вновь и вновь. Ей было необходимо разобраться в себе, получить встряску, да такую, чтобы весь мир перевернулся с ног на голову.       Поэтому вскоре хозяйка-Судьба или же злой рок, ввел в главную жизненную историю ведьмы новое действующее лицо — большого страшного волка.       Большой страшный волк быстро понял то, как сильно отличается внешний облик ведьмы от ее облика внутреннего. Кто, если не он, смог бы разглядеть то маленькое, но быстро разросшееся зерно гнили, поселившееся у ведьмы глубоко внутри; такое очевидное для того, кто смотрит немногим внимательнее остальных?       Поистине, большой страшный волк оказался не таким уж и страшным, как говорилось в сказках, хотя ведьма наотрез отказывалась замечать это — она принимала за угрозу все, что разнилось с картиной ее мира. Он был лишь одним из массы инструментов, с помощью которых хозяйка-Судьба преподносила ведьме уроки… до тех пор, пока ведьма сама не начала придавать волку слишком много значения.       Пользуясь подобным высоким положением, на которое ведьма сама его воздвигла, большой страшный волк решил преподать ей один особый урок, который она обязана будет усвоить…       Другого выбора у нее не будет».

***

      Микаэла медленно открыла глаза, но не увидела ничего, кроме тьмы вокруг.       На этот раз ее пробуждение не сопровождалось ни криками, ни фантомной болью в груди, ни ледяным ветром, задувающим в спину; совершенно напротив — ей было тепло и легко, точно ее безвольное тело подхватили в несколько рук и прокатили по воздуху для того, чтобы обеспечить мягкую посадку внутрь обволакивающей все тело темноты.       Та не продлилась долго: стоило Рид ощутить твердую землю под ногами, над ее головой возник крупный столб света настолько яркого, что поднять взгляд вверх и увидеть источник света не представлялось возможности. А свет, играючи, качнулся вперед-назад, а после продолжил движение в сторону, будто театральный прожектор, зазывающий Микаэлу выйти на сцену Фестиваля вечного Хэллоуина с новым рассказом.       Каждый шаг отдавался гулом в неизвестность, но Микаэла не сбавляла ходу. Впрочем, у нее не было другого выбора: темнота пугала, а свет был тем самым шансом не сбиться с единственно возможного пути.       Столб света остановился на высоком барном стуле без спинки, до боли похожем на тот, который она использовала во время своего выступления в последний раз в «Лунном камне». Она села туда без приглашения, и освещение моментально исчезло.       Микаэла вцепилась ногтями в сиденье деревянного стула, царапая низ его короткими ногтями — и что дальше? Меньше всего ей хотелось остаться здесь в одиночестве, в кромешной тьме и гнетущей тишине… Она хотела окликнуть кого-то, но не знала кого именно. Слова застряли в глотке, перекрывая возможность издать малейший звук.       Знакомый хриплый мужской голос в качестве ответа на невысказанный вопрос раздался прямо у нее над ухом.       «Не торопись, это только начало».       Свет снова зажегся, только теперь не над ней, а перед ней, открывая вид на совершенно не то, что Микаэла ожидала увидеть.       Если она вообще ожидала что-либо увидеть.       Стрелок находился на расстоянии нескольких вытянутых рук от ведьмы, при этом не обращая на нее совершенно никакого внимания. Из-за треснутой после их последней встречи линзы, охотников за головами было трое, а то и четверо, но Микаэла понимала природу этой навязчивой иллюзорности. Она потянулась пальцами к очкам, чтобы поправить их, однако стоило ей заметить промелькнувшую книгу-блокнот в руках у Калеба, ведьма напрочь забыла обо всем остальном.       Принадлежавший Рид по праву предмет, вокруг которого строились причудливые отношения с Куинном, сейчас не был для Убийцы первостепенным, и быстро оказался под плащом у того на поясе. Микаэла почувствовала неладное, заерзав на стуле в предчувствии чего-то неправильного, но было уже поздно: второй столб света опустился рядом с Калебом, и в его спутнице ведьма узнала… себя?       «Что за…»       Подобная чертовщина заставила Микаэлу приподняться с места.       Это была она и одновременно не она вовсе. Закрепленные наверху рыжие волосы, винтажный шарф чуть выше лба, удерживающий неаккуратную прическу, были одними из необходимых атрибутов долгих смен в «Лунном камне» — Рид тратила значительно меньшее время для приведения всего этого в порядок, но зачем такая прическа нужна была другой ей, да еще и здесь?       Выбор наряда другой Микаэлы тоже вызывал множество вопросов. Плотно затянутый вокруг талии корсет с открытыми руками (затруднит дыхание, если затянешь потуже) и короткая юбка-паутинка до колен со стратегически порванными черными колготками не только напоминали ей одну из вечеринок на Хэллоуин в компании Джулиана (назвавшего ее костюм чересчур пикантным, поскольку другое слово ему не позволяло подобрать воспитание), но и недавний жуткий сон с когтистым чудовищем в главной роли… И вызвал он у нее отнюдь не только вязкое ощущение страха, но и кое-что другое, в чем Рид до последнего не хотела себе признаваться. В какой-то момент Калеб заметил двойника ведьмы и сделал короткий шаг в ее сторону.       Все это очень напоминало хорошо поставленный спектакль, предназначенный для одного конкретного зрителя. Несмотря на то, что та, другая Микаэла, находившаяся по ту сторону черты, являлась всего лишь грамотной подделкой, не более чем фикцией этого причудливого мира, она была слишком похожа на нее саму и мастерски отражала все пороки, которые ведьма отчаянно пыталась скрыть ото всех.       Аккуратные пальцы нервно теребят подол и без того короткой юбки, стараясь показаться невиннее, чем та есть на самом деле, но блестящие в свете иллюзорного прожектора голубые глаза и игриво цепляемая передними верхними зубами сережка от пирсинга в губе выдает ее истинные мотивы с головой.       А когда ладонь Стрелка оказывается у двойника Микаэлы на щеке, от всей этой напускной невинности не остается и следа.       Она ластится, нуждаясь в прикосновении сильнее, чем в воздухе в грудной клетке, сдавленной корсетом; подставляет щеку, немного пригибая голову, и смотрит на своего мучителя настолько покорно-преданным взглядом, что у той Микаэлы из зазеркалья на коже проступает горящий от смеси смущения и негодования румянец.       «Да как он смеет?!», проносится у нее в голове, и эта мысль в считанные секунды выливается в действие. Ведьме хочется прекратить все это, несмотря на натянутые струны тела ниже солнечного сплетения, только ради того, чтобы не ворошить все то, что находится под массивным замком без ключа у нее в душе. Она резко преодолевает расстояние между ней и происходящим представлением, затем истошно кричит…       — Не смей ее трогать!       …но ничего не происходит; фраза глухо тонет где-то вдалеке. Рука ведьмы, занесенная вверх, упирается с глухим стуком в невидимую преграду, отделяющую Рид от Стрелка и ее двойника, так и не достигнув точки назначения. В калейдоскопе разбитого стекла очков силуэтов становится в несколько раз больше, и у Микаэлы от разницы картинок в обеих глазах начинает рябить.       Глупо было предполагать, что сторонний наблюдатель может изменить ход прописанной истории.       Микаэле хочется отвести взгляд, но она все равно продолжает смотреть, пускай и жмурится; сквозь прикрытые веки следит за тем, как грубые пальцы Калеба скользят ниже по лицу двойника ведьмы, обхватывают ее челюсть с какой-то непривычной аккуратностью, с которой охотник за головами никогда бы не прикоснулся к ней самой в любой другой ситуации. Большой палец Стрелка словно невзначай цепляет сережку пирсинга, и когда его кончик на недолгое мгновение скрывается между едва приоткрытых губ, оставляя за собой липкую нить слюны и отпечаток помады на коже, у Микаэлы перехватывает дыхание.       Она приобретает возможность дышать заново только после нескольких непристойных образов, промелькнувших в ее мыслях, и глубокого судорожного выдоха. В этот момент ей кажется (или не кажется?), что двойник встречается с ней глазами, одним взглядом вторя раздавшийся в голове один не нуждающийся в ответе вопрос.       «Хочешь оказаться на моем месте?»       Любезность со стороны Стрелка заканчивается скоро: в противоположность предыдущему жесту его рука оказывается у двойника в неопрятной прическе, зарывается в волосы и тянет девчонку вниз. И вместо того, чтобы сопротивляться чужой воле, не совпадающей с ее собственной (как сделала бы реальная Микаэла), та лишь послушно подгибает колени и через мгновение с негромким стуком оказывается перед своим мучителем в самой неподходящей для ситуации позе, позволяя господствующе смотреть на нее сверху вниз.       — Можешь быть хорошей девочкой, когда захочешь.       Голос Калеба казался более приглушенным, чем всегда, однако от этого осознание похвалы со стороны сурового охотника за головами прошибает Микаэлу волной мурашек, пробежавших по позвоночнику, заставивших ее смотреть неотрывно на происходящее, не в силах теперь отвести взгляд.       В правой ладони Стрелка точно из ниоткуда возник поводок — только сейчас Рид рассмотрела ошейник на шее двойника, точь-в-точь как из ее кошмарного сна.       — «И тогда большой серый волк показал ведьме ее истинную сущность: стоящую перед ним на коленях, умоляющую без слов дать ей то, чего она так сильно жаждет».       Микаэла не успела заметить, как в другой руке Куинна появился Искупитель, а окровавленный кончик гарпуна оказался у губ ее двойника, ощутимо задев кольцо пирсинга.       — Ты ведь всегда хотела казаться хорошей девочкой, верно, мисс Рид?       Теперь Стрелок обращался напрямую к ней. Его бледные, покрытые белесой пеленой глаза в ослепительном свете, казавшиеся еще более безжизненными, теперь смотрели на нее.       — Разве может быть другой дочь идущего под парус с первыми лучами солнца?       При упоминании описания отца, которое она оставила у себя в книге в качестве воспоминания о его теплых объятиях и ранних уроках по гребле, у Микаэлы засосало под ложечкой. Калеб снова копался в ее мыслях, бередя старые, не до конца зажившие раны.       — Заговоры на кофе, растительные заклинания, хиромантия… Вечеринки на Хэллоуин… Ты так увлеклась заботой о других, что забыла о самой себе. И поэтому твоей отдушиной стали истории.       Язык двойника скользнул по острому наконечнику, передавая настоящей Микаэле стальной привкус крови и металла.       — Ты пыталась продолжать жить как полагалось: общалась с друзьями, нашла работу, даже парня в виде лучшего друга! Какая находчивость для такой молодой девицы как ты. Мое почтение.        Поводок выскользнул из ладони Куинна, и та похлопала по Искупителю в некоем подобии короткой овации; от хлопков ружьё качнулось в сторону — гарпун ощутимо царапнул двойника. Тут же настоящая Микаэла дёрнулась и зашипела от боли, прикоснувшись к своей губе: на ней тоже выступили капельки крови. На её реакцию лицо Стрелка растянулось в жуткой кривой ухмылке, казавшейся ещё более зловещей из-за раздробленной челюсти. Двойник Рид лишь тягуче облизнул губы и не издал ни звука, стоило чужой руке вновь оказаться в волосах, вынуждая ее запрокинуть голову назад.       — И все же тебе не хватало этой щепотки остроты в жизни… Уход от реальности с помощью страшных историй оказался слишком притягателен и стал способом самовыражения. И выражения своих самых темных желаний.       Гарпун размазал помаду другой Микаэлы по подбородку, а штык-нож Искупителя уперся в тонкую светлую кожу на шее, делая неглубокий надрез. Ведьма за незримым барьером моментально ощутила струйку крови, скользнувшую по ее ключице, испачкав в ней пальцы.       — Разве могут хорошей девочке нравиться боль и мучения?       Острие ножа надавило сильнее. Калеб больше не скрывал своего удовлетворения — по взгляду Микаэлы он понял, что задел нужную струну в душе ведьмы.       — …которые так и хотелось попробовать на себе?       Сердце Микаэлы пропустило удар.       — Это неправда!       И сразу же упало вниз — из-за самодовольной усмешки Стрелка по другую сторону реальности.       — Вечно вы, люди, все усложняете, — Куинн недовольно цокнул, будто отчитывая маленького ребенка за непослушание. — Велика ли проблема признать свои слабости вместо того, чтобы их отрицать? Подумай над этим, мисс Рид. Желаний не нужно бояться. Даже если они связаны с нахождением в обществе «отвратительного, пропахшего куревом старика»…       Одна из небольших ладоней двойника Микаэлы коснулась высоких сапог Стрелка, подлезая ближе к нему, — и Микаэла реальная тотчас ощутила на подушечках пальцев засохшую грязь.       — …или с фантазиями о собственной смерти.       Только сейчас ведьма поняла, насколько разнервничалась: колени ходили ходуном, на лбу выступила испарина, приправленная полыхающими от стыда щеками и очевидно намокшим нижним бельем. Она выглядела жалко — реакции тела говорили за нее — и никакие слова не могли бы переубедить Стрелка в обратном. И все же Микаэла должна была попробовать, даже если ее план был заранее обречен на разгромное поражение.       — Ложь! Ты все врешь! Ты наглый лжец и манипулятор!       Ее маленькие кулаки забили по невидимой стене между ними; Рид едва ли не сорвалась на плач. Куинна же, напротив, такая эмоциональность со стороны Микаэлы только подогревала продолжить представление и убедиться в своей правоте, несмотря на то, что она была так очевидна… Он дал себе полминуты на размышление и привычный недобрый смешок.       — Может быть и так, но… Если я не прав хоть в одном из этих утверждений, то почему ты до сих пор здесь?       Позади ведьмы уже давно находился столб света, ведущий в неизвестность, однако Микаэла заметила его не сразу, и не придала никакого значения. А стоило бы.       — Можешь идти, я тебя здесь не держу.       Калеб широко улыбнулся, приоткрыв зубы; Рид же посетило стойкое ощущение дежавю.       «Разве?»       Микаэла бросила на свое тело короткий взгляд, повертев перед собой запястьями: ни на лодыжках, ни на руках, ни где-либо еще не было никаких пут, веревок, сковывающих или ограничивающих движение цепей. Тогда почему она продолжала находиться здесь, ожидая чего-то?       Продолжения.       Сама того не осознавая, она ждала его.       Стрелку также не терпелось приступить к нему.       Желание поиграть на нервах юной ведьмы пересилило все остальные чувства: он посмотрел на такую похожую Микаэлу рядом с ним сверху вниз, довольствуясь возможностью довлеть над ней, и ослабил хватку на волосах. Гарпун, пока что находящийся в ружье, больно скользнул двойнику по подбородку, оставляя шероховатую царапину на лице реальной Микаэлы, а после уперся наконечником нескольким выше левой груди.       — Хорошая девочка, — послышалось где-то совсем рядом с настоящей ведьмой; голос был сиплым, слышным одновременно везде и нигде. — Можешь ей быть, когда хочешь.       Прежде чем почувствовать нестерпимую боль вместе с долгожданным облегчением, Микаэла закрыла глаза и позволила Тьме объять ее целиком.