Несколько странных рассказов об отце Брауне

Руки до побелевших пальцев сжимают простынь, когда еще одна волна проходит по телу, сжимая и деформируя. Это не больно, но отец Браун предпочел бы любую боль, лишь бы не чувствовать, как кости и мышцы меняются под привычный облик. Он старается дышать медленно, размеренно, и концентрироваться только на этом. Разодранный пулей бок окатывает огнем, когда отец Браун дергается, подтянув колени к груди. Резкая отрезвляющая волна проходит по позвоночнику, а место под повязкой саднит ноющей, будто от ушиба, болью, от которой к горлу подкатывает комок. Когда-то давно ему сказали: если боишься, представляй место, где тебе не страшно. В детстве Александр представлял свою маленькую комнатку с зеленым лоскутным одеялом на кровати, с любимыми книжками на полках, сколоченных его отцом, с деревянной собачкой на подоконнике — старый мельник вырезал фигурки из полен и одаривал ими всех детей в округе. Александр и сам не помнил, как залитая солнцем комнатка, где мама читала ему книжки про героев и рассказывала про Бога, превратилась в тесную яму, пахнущую землей, пожаром и морозным звериным мехом. Просто в один момент мир разорвался. Взрывы, привычные настолько, что парнишка, каким он был, уже почти не дергался, вдруг стали оглушительно громкими, заполнили собой весь разум. В нос ударили тысячи новых запахов, а те привычные, что вычленились в общей какофонии, усилились до дурманящих цветных всполохов перед глазами. Он помнил только бег среди мертвых тел, мелькание собственных рыжих лап, и бесконечный, душащий ужас. Все то, что чувствовал семнадцатилетний мальчишка с наивными детскими глазами, разрослось в маленьком лисенке до размеров звезды, и оно горело, сжигало до основания, вытягивая наружу черноту, о которой Александр предпочел бы не знать. Ему было больно и страшно убивать, и каждый выстрел отдавался огненным всполохом не только в мягких плечах, но и в сердце. Лис же бездумно бежал прочь от грохота, от взрывающейся земли, и не замечал, как вгрызается в горло человека. У лиса в глазах то мерк, то вспыхивал огонек сознания, но слишком редкий, слишком слабый, чтобы остановиться хоть на секунду и осознать происходящее. — Я не боюсь, — сквозь сжатые зубы выдыхает отец Браун, сжимая рану до выступивших слез на глазах. Тошнотворное, жуткое ощущение деформации не пропадает. — Хоть себе-то можешь не врать, — раздается насмешливое. Тогда он и увидел его. Гигантский зверь, заслоняющий небо, стоял на холме, и смотрел на него. Звериный, сильный запах врезался в нос словно облако перца. Александр запутался в лапах, кубарем перелетел через труп солдата и рухнул в изрытую землю. Ударившись, пришел наконец в себя. Все рвалось на части. Цветной мир бил по глазам несвязными вспышками. Футах в сорока третий отряд глостерширского полка стрелял в такой же малочисленный немецкий отряд. Огонь вырывался из длинных стволов винтовок плотным облаком, заворачивался в спираль и вытягивался вслед за летящими по рябящему воздуху пулями. Звуки выстрелов оранжевой полосой ползли по земле, расходились, будто круги на воде, и накрывали волнами. Александр должен был вернуться к своему полку. Должен был обогнуть холм, забраться на высоту пушек и прекратить обстрел. Но что-то случилось, и вот он, вдали от товарищей, неизвестно где, маленьким зверем замер посреди кровавой бойни, оглушенный и потерянный. Сквозь тысячи звуков прорвался один. Нарастающий, он приближался сверху, и в глухом свисте падающего снаряда Александр различил приказ: Ныряй! Он развернулся грудью в сторону стрелков, подобрался одним движением, выгибая шею и прижимая передние лапы к животу, и прыгнул в сухую трещину в земле. А следом над головой разлетелись осколки, и волна раскаленного воздуха ударила в спину, впечатывая в осыпающуюся стену ямы. Больше не было пляшущих цветных пятен в глазах, не было грохота, заполняющего голову и распирающего изнутри череп, и едкого запаха крови пополам с порохом тоже не было. Только чернота и пищащая ультразвуком тишина. Где-то совсем рядом горело, нагревая бока сухим жаром. Было тепло и удивительно тихо, и только хриплые выдохи сквозь забитый землей нос прерывали эту тишину. Как будто что-то тяжелое лежало сверху, давило на шею и плечи. Едва понимая, что происходит вокруг и кто он сам, Александр ткнулся носом в мягкое и большое, гранью тонущего во тьме сознания отмечая, что пахнет кровью и хвоей. В другой раз к резковатому запаху ели вплелся морозный. Словно с жарких пыльных равнин, сожженных войной, он нырнул в мягкий, хрустящий, до одури холодный снег. Еще проступила боль, но пока ненавязчивая, слабая, едва-едва зарождающаяся. В голове медленно поднимался то затихающий, то усиливающийся звон, но вместе с ним прояснялось зрение невнятными пульсациями. Свет, словно прибой, заполнял собой все, медленно отступал, уступая место серо-синей мгле, и снова наваливался. — Не бойся, лисенок. — Мягкий, заботливый голос осторожно перебил непрекращающийся вой крови в ушах. Александру показалось, что голос возник из шума. — Ничего не бойся. — Я не боюсь, — прохрипел Александр, пытаясь схватиться за слова, как за веревку, лишь бы вновь не нырнуть в оглушающую тьму. — Себе ты можешь не врать, — ласково и с насмешкой, будто открывая неведомую тайну, рассмеялся голос. Отец Браун заставляет себя дышать ровно, не обращать внимание на съеживающиеся в комок легкие. Он пытается забыть, как перекидываться, пытается собрать всего себя в одну жгучую точку боли, лишь бы тело не изменялось. Пытается сдержать животный ужас, рвущийся наружу. Если вдруг не получится, если сейчас он увидит мир совсем другими глазами… Отец Браун впивается пальцами в бок, и перед глазами вспыхивают цветастые пятна, такие же яркие, как выстрелы в темноте. Он не слышит тихого стука и не замечает, как осторожно открывается дверь. — Просто хотел убедиться, что с вами все в порядке, — чуть неловко говорит Валентайн и видит, как отец Браун спешно накрывается одеялом. — Все хорошо. Не беспокойтесь, — он отвечает так спокойно, как может, и все равно чувствует, как сворачиваются внутрь ребра. Валентайн пристально смотрит, едва не гипнотизирует, и как будто понимает все. Отцу Брауну даже кажется, что он поймет, если рассказать, но он тут же отгоняет эти мысли. Как такое понять? — Спокойнее, чем сильнее сопротивляетесь, тем труднее становится. Это не так страшно, поверьте моему опыту. У отца Брауна в памяти — вкус чужой крови, засвеченные взрывы и оглушающие очереди, и вновь погружаться в перегруженный запахами, звуками и образами ад он не хочет. По его мнению, вполне достойный аргумент. — Ну же, — Валентайн мягко поглаживает по плечу, почти не беспокоясь о неуместности. — Не нужно бояться собственной сущности. — Боюсь, это уже не совсем от меня зависит, — отец Браун слабо усмехается. И правда смешно, если подумать. Валентайн непонимающе смотрит и как будто — может, отцу Брауну кажется — принюхивается. Медленно сдавливает плечо, чтобы не вывернуться. Он откидывает одеяло. На голубой пижамной куртке расползаются красные пятна. Валентайн прячет лицо в ладонях и почти обреченно вздыхает: — С вами невозможно, Господи… — Не знал, что вы тоже, — он говорит буднично, нарочито спокойно, отвлекает, пока отдирает присохшие к краям раны бинты. — Запах церкви перебивает все остальные. Отец Браун скрипит зубами и давит рвущийся наружу скулеж. Боль помогает. Отгоняет звериную сущность обратно во тьму вместе со всеми страхами. Носом он почти касается бедра инспектора, сжавшись в комок под его руками, и сквозь терпковатый запах его парфюма, оставшегося на одежде, пробивается еще кое-что. Звериное. Отец Браун хватается за эту мысль, как утопающий за соломинку. Задачка для разума: поймай запах, разложи на составляющие, как делают звери, но не стань при этом зверем. — Чего вы боитесь? Дышать становится чуть легче, уже не кажется, что пространство вот-вот разорвется на осколки и сложится заново, уже в искаженную реальность. Перед глазами все равно продолжает стоять солдат, такой же мальчишка, каким был он, и он с укором смотрит, без слов спрашивая: За что? Я тебе ничего не делал! Отец Браун уверен, что если продолжит вспоминать, сможет почувствовать во рту вкус его крови. — Раз уже обращались, то знаете, что это такое, — Валентайн все гнет свое, пока накладывает свежие повязки. — Знаю. Предпочел бы не знать. — Почему? — Потому что, когда это случилось, я убил человека. Не пулей и не ножом, а клыками. Я вгрызался ему в горло, разрывал его плоть, пока мои зубы не ударились о кости его шеи, вот почему. Руки Валентайна замирают, так и не закрепив до конца полоску пластыря на ребрах. Его пальцы кажутся ледяными. — Это было давно, тридцать лет назад, но… слишком страшно. — Не всегда все проходит гладко в первый раз, — говорит он наконец, и голос его дрожит. — Да уж, — шепчет отец Браун и резко вдыхает от боли. Как будто кость изнутри прогнулась и немного вильнула в разорванном мясе. Валентайн отдергивает руки, снова осторожно прикасается, на сей раз ощупывая нижние ребра. — Вам надо в больницу, — говорит он, и в его голосе отец Браун слышит взволнованную хрипотцу. — Немного… немного позже. Когда я смогу быть уверенным, что никому случайно не наврежу. — Вы вредите сами себе, — отрезает Валентайн. — Насколько, скажите мне, нужно быть безответственным, чтобы не сказать, что в вас, черт возьми, три пули выпустили? В груди сжимается ком где-то рядом с сердцем. Отец Браун жмурится от боли, расползающейся от шеи до живота. Он пытается отсечь все, оставить только голос инспектора, но получается плохо. Шум крови заглушает все звуки, остается только нарастающий, приближающийся гул. Что-то падает сверху, и кажется, что разорванный бок вот-вот ошпарит волной раскаленного воздуха. — Тише, спокойно… Отец Браун беззвучно шепчет молитву. Он должен справиться. Нельзя, чтобы вновь… Валентайн касается прохладной ладонью его лба, придерживает за плечо, не позволяя свернуться в клубок и причинить себе больше боли. Пелена постепенно сходит с глаз, и в слишком резких очертаниях комнаты отец Браун узнает те же самые линии, что были тогда. На секунду ему кажется, что все-таки случилось, но зрение проясняется, и вот уже все вокруг обретает привычный облик, чуть смазанный у краев. Плавно выдыхая и медленно втягивая воздух сквозь зубы, отец Браун концентрируется на боли. Пока она там, широким горячим пятном накрывает бок, все в порядке. Отец Браун вдруг понимает, что за запах чувствует. Ну конечно, как он сразу не вспомнил! Он хватает Валентайна за запястье, приподнимается, заглядывая ему в глаза, и говорит, почти уверенный, что прав: — Большая кошка. Лев, или что-то подобное, мне кажется. Валентайн смотрит на него как-то странно, будто видит в его глазах нечто такое, что пугает. По-настоящему растерянный. Но это замешательство длится лишь секунду, и Валентайн кивает. — Степной. — Молчит, перехватывает запястье отца Брауна, и, плавно поглаживая, произносит с сожалением: — Вы самый несносный лис из всех, что я знаю. От его касаний становится как-то легче. Отец Браун начинает верить, что переживет эту ночь. Раны горят огнем, расползаются болью по животу и спине, словно пролитый бензин, но больше нет чувства, что грудная клетка сожмется и раздавит легкие. Валентайн молчит, не поднимая взгляда, но держит его за руку, плавно давит между сухожилиями, будто без остановки ищет пульс. Отец Браун прикрывает глаза; свет кажется слишком резким. — А вы многих знаете? — Нет, к моему большому счастью. Только одного, и мне с лихвой хватает.