Мир начинается с тебя

"Что вы плачете здесь, одинокая, глупая деточка, кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?" Эрик едва переставлял заплетающиеся ноги. Студёный ветер трепал полы распахнутого пальто. Он шёл, низко опустив голову, длинные волосы занавешивали глаза. Дождь со снегом безжалостно хлестал по лицу, слезами стекал по щекам. Фонари отражались в подмёрзших лужах. Эрик рухнул на мокрую, холодную скамейку. Беснующийся ветер качал скрипучие клёны, их тени чудовищными скрюченными когтями тянулись к беззащитной шее. Он откинулся на спинку скамейки, крупные капли, будто ледяные пули, целили прямо в лоб. Измазанные кровью губы приоткрылись, сомкнутые веки подрагивали. Падение было восхитительным. Белые дороги на чёрном глянце столешницы вели прямиком в светлый рай. Небесно-голубая таблетка – панацея от всех болезней, от тупой тянущей боли, от одиночества и невозможности. Эрик упал, но, обретя сильные, свободные крылья, вмиг вознёсся, туда, где возможно всё. Свет фонаря выхватил из тьмы одинокую фигуру с тяжёлой ношей, бредущую в ночи по пустынной улице. Звук шагов съедал голодный завывающий ветер, ругательства тонули в замерзающих лужах. Человек остановился у скамейки, пнул дырявой кроссовкой спящего. Эрик не мог оторвать внутреннего взора от собственных видений, не мог открыть глаза. — Нихуя себе встреча! — раздражённо пробормотал прохожий. Он бережно поставил на скамейку старинный граммофон и склонился над телом. — Э, алё! Эрик недовольно поморщился, когда чья-то грубая рука затрясла его плечо, разгоняя тягучий морок. Он возмущённо замычал, дёрнул плечом, отвернулся. Подставленную щёку опалила пощёчина. Эрик с трудом разлепил веки, поднял взгляд на своего мучителя, пытаясь поймать фокус. — Давай, раздупляйся! Эрик вытер кровящий нос и поглядел снизу вверх, ориентируясь только на голос. — Лёёёшечка... — с улыбкой невнятно протянул он. — Ты глюк? — Ясно, блять! — в сторону проворчал Лёха, утирая мокрое лицо ладонью. — Глюк, глюк! Вставай! — он дёрнул Эрика за шиворот вверх, поставил на ноги. — Да стой ты, блять, варёная макаронина! Эрик обхватил скуластое лицо Лёхи двумя руками, боднул в лоб и повис на нём, глупо хихикая. — Ты моя галлюцинация... — дурашливо тянул он. — Пиздец! — психанул Лёха, вырываясь из объятий. Эрик опасно пошатнулся, едва не упал. — Значит так, ты несёшь эту гармошку, я тащу тебя! И попробуй, сука, уронить! — Лёха подхватил кренящееся тело, всучил ему граммофон и повёл по мокрому, заплаканному бульвару, по коридору из жёлтых фонарей. ###### Лёха не мог поверить в подобную благосклонность Фортуны. Он нашёл на помойке древний, как дерьмо мамонта, но совершенно целый граммофон. Его можно будет выгодно загнать какому-нибудь шизику, который дрочит на подобную рухлядь. Лёха пешком тащил эту дуру через полгорода в свою берлогу, и путь его был омыт блядским дождём и овеян ебучим ветром. На бульваре, когда до заброшки оставалось всего ничего, он издалека заметил на лавочке какого-то полуночного забулдыгу. Это придало Лёхе сил, поскольку подрезать у такого лопату или мобилу сам боженька велел. Перехватив поудобнее свою ношу, он ускорил шаг, подошёл ближе и едва не выронил добычу. Блять... Эрик... С запрокинутой головой, в пальто нараспашку. Лёха от души выругался. Почти год ведь прошёл с их нелепого знакомства. Он был уверен, что навсегда отвадил от себя этого слащавого еблана. Он мог бы оставить его здесь дальше мокнуть, и это было бы самым правильным решением, но Лёха никогда ещё не принимал правильных решений. Эрик был глубоко под кайфом. Пройти мимо своей дорогой, значило бы позволить любой шпане ограбить или избить его – беззащитного и галлюцинирующего. Надо было ещё тогда, в переходе, хорошенько его отмудохать. Эрик был неустойчив, шатался во все стороны сразу, граммофон то и дело норовил выскользнуть из ватных рук. Этот овощ мычал что-то невразумительное, пока Лёха вынужденно прижимал к себе и его, и чёртов аппарат. Путь домой оказался длиннее, чем хотелось. Лёха усадил его на кучу строительного мусора, а сам потащил граммофон на второй этаж своей заброшки. Вернувшись за Эриком, он обнаружил бессознательное тело, лежащее навзничь. — Да сука ж! — он зло пнул осколок кирпича у его головы. Извалявшись в грязной каше, Лёха кое-как закинул себе на плечи тяжёлую тушу и на полусогнутых дрожащих коленях, кряхтя, поволок её вверх по узкой лестнице. Огонь в проржавевшей железной бочке осветил и дал немного тепла сырой, мёрзлой комнате. Эрик был похож на труп – весь какой-то сиреневый, жалкий, с чёрными провалами глазниц. И даже в таком виде – в грязной, насквозь мокрой одежде – он никак не вписывался в окружающую действительность. Золотой, обдолбавшийся мальчик в обшарпанных декорациях... Эрик лежал на боку на драном матрасе с закрытыми глазами, вздрагивая всем телом. Чёрные длинные волосы влажно поблёскивали в свете костра, губы, перепачканные подсохшей кровью, были безвольно приоткрыты. Лёха раздевал его так, что трещала ткань. Он дошёл до ремня и остановился. Сердце бу́хало в рёбра как бешеное. — Что ты как целка?! — ругал себя Лёха. Вдохнув поглубже и зажмурившись, как перед прыжком в воду, он расстегнул ремень. Вжикнула молния. Лёха потащил брюки вниз, на матрас выпал мобильный, обмотанный проводом наушников. Просмотрев контакты, Лёха нажал кнопку вызова. После двух гудков раздался взволнованный голос: — Слава богу! Эрик, ты где?! Лёха до скрипа стиснул трубку. — В пизде! — зло выплюнул Лёха. — Узнал, королева?... Ты это... Приезжай за своим Хуериком... Ага, у меня... И шмотьё захвати какое-то... Доктор что-то ещё спрашивал, но Лёха быстро назвал адрес и сбросил. Было тошно. Из хранимого барахла у Лёхи была только спизженная однажды шуба, она изрядно облысела, местами порвалась, но была сухая и всё ещё годилась, чтобы послужить одеялом. Разыскивая её в тёмном углу, он наткнулся ногой на батарею пустых бутылок. В одной из них приятно булькнуло. На голодный желудок опьянение наступило быстро, драгоценное тепло разлилось по телу, комната качнулась. Стоя у матраса с шубой подмышкой, он курил и пялился, как последний дебил, решаясь лечь. Эрик был совсем ледяной, просто мертвец. Лёха обмотал его облезлым мехом, сам примостился рядом, обхватывая этот кокон руками и ногами. Даже через меховое покрывало ему было стыдно растирать мужское тело, стыдно дышать теплом в шею, стыдно ловить мандраж от неловких прикосновений... ####### Паша сунул телефон в карман и без сил облокотился на машину. Он стащил с головы капюшон, подставил лицо ледяному дождю вперемешку со снегом, выпуская долгую струю сигаретного дыма. Тревожное ожидание чего-то неотвратимого и непоправимого довлело над ним вот уже несколько недель. Эрик – его красивый, талантливый мальчик – снова сорвался с катушек в очередное пике и самоотверженно убивался химией, щедро подгоняемой Валерой. Будь проклят день, когда Паша их познакомил, даже если это и был день его рождения. Паша и так знал, что проклят. Любить Эрика было сложно и иногда слишком больно, но не любить – невозможно. Утончённый и рафинированный – он мог быть сущей бестией и выматывать душу своими жестокими выходками. Около года назад он водил дружбу с диким маргиналом, почти исчез из жизни и едва не умер от водки и переохлаждения. Теперь же он всё чаще уходил в ночь, бросал трубки и, по всей вероятности, был намерен сдохнуть от передозировки. У Паши уже тряслись руки и дёргался глаз, но порвать эти мучительные отношения он не мог. Потому что был слаб, потому что, когда Эрик был рядом, мурлыкал под нос свои арии или пел во весь голос на кухне, или стонал под ним, запрокидывая голову, Паша готов был простить ему вообще всё. Он давно лишился иллюзий, розовые очки разбились стёклами внутрь. Он не верил в "долго и счастливо", но так хотел продлить собственную агонию. Эрик не выходил на связь уже двое суток, пропал из консерватории, не появлялся дома. Валера же на все мольбы и угрозы лишь качал головой и загадочно улыбался. Паша ещё сегодня утром обзвонил всех своих по моргам и больницам, снова зашёл к Эрику домой, сухо утешил его рыдающую мать и с недобрым предчувствием отправился на смену. А в три часа ночи зазвонил телефон. Сдав смену на станции, он прихватил из шкафчика что-то из одежды и, поймав такси, полетел на другой конец Москвы в пугающую неизвестность. Юродивый назвал адрес рядом с заброшенным домом. Среди приличных панелек затесался старый, полуразваленный особняк. Чёрные провалы окон недобро глядели на пустынный двор с кучами мусора. В одном из них Паша заметил свет. Он тихо поднимался по разбитой лестнице на второй этаж, прислушиваясь к каждому шороху, но, кроме сквозняка и шума крови в ушах, ничего не слышал. Замерев на пороге тускло освещённой комнаты, Паша физически ощутил, как адреналин разгоняет кровь. Всё произошло быстро и словно не с ним. Он бросился к матрасу, вздёрнул за волосы сонного гопника и припечатал его мордой в пол. Лёха вывернулся, ударил лбом в переносицу. На миг потеряв ориентацию, Паша оказался на лопатках, а в лицо ему полетел град коротких, мощных ударов. Выдохшись, Лёха встал и, глядя сверху вниз, сплюнул. — Ты не королева, ты – крыса, блять! Не по-пацански это – спящего пиздить! — он ещё раз сплюнул нитку кровавой слюны, перевёл дух. — Нормально всё. Живой он. Забирай и уёбывай! Паша тяжело приходил в себя, лицо болело, гул в ушах стоял такой, будто ему колокол на голову надели. Кровь заливала глаза, он утёрся рукавом, сел, перевёл взгляд с оборванца на обнажённого Эрика. Наверное, он болен, если даже сейчас, здесь, в этом притоне, видит Его красоту. Лёха обошёл Пашу по широкой дуге, снова накинул на Эрика шубу. — Закурить есть? — хрипло спросил он, усаживаясь на свободный край матраса. Паша на автомате протянул ему пачку, прикурил сам. — Это что, граммофон? — он ткнул сигаретой в сторону аппарата с огромным раструбом. Уж что-что, а такую вещь никак не ожидаешь увидеть в бомжатнике. Лёха встал, подкинул дров в костёр. Граммофон поблёскивал латунной трубой, свет причудливо играл на резьбе и эмали. Собрав мокрый ворох одежды, Лёха молча бросил его к ногам Паши и отошёл к окну, истуканом застыл со скрещенными на груди руками и слепо вперился в темноту улицы. Паша достал из-за пазухи пакет и, подсев ближе, стал одевать Эрика, поражаясь этой фантасмагории. — Как он здесь оказался? Сам пришёл? — раздражённо спросил Паша, натягивая на длинные ноги свои тёплые спортивные штаны. Лёха нехотя обернулся и, шмыгнув разбитым носом, ответил: — Нашёл! Паша замотал Эрика в свой пуховик, прихватил пакет с мокрыми вещами и двинул на выход с тяжёлой ношей. — Слышь, королева! — презрительно раздалось в спину. — Он торчок у тебя, походу! Ты бы проследил! — Спасибо, мы сами разберёмся! — ответил Паша, сцепив зубы. ###### Эрик очнулся у себя дома от страшной головной боли. Его подкидывало на кровати, тело ломило, тошнота подкатывала к горлу. Он едва успел свеситься вниз, как его вырвало в заботливо подготовленный таз. Паша подсел на край, деловито ощупал лоб, засучил рукав спортивной кофты и воткнул ему какой-то укол. Эрик отводил глаза, не в силах выдерживать его строгий взгляд. Несмотря на обиду, Паша терпеливо был рядом, подавал стакан воды, придерживал волосы над тазом, проверял капельницу. Эрик силился вспомнить хоть что-то, но воспоминания обрывались голубой таблеткой. Он смутно помнил Леру. Его требовательные руки и самоуверенный тон. Эрик ушёл от него – это точно, а что было дальше... Память не давала никаких подсказок, а все попытки поворошить её вызывали новый спазм в голове. Болела каждая клетка, рвотные позывы накатывали один за другим, найти положение, в котором не кружилась бы голова, казалось непосильной задачей. — Твоя мать чуть с ума не сошла... — будто между прочим, сообщил Паша, считая пульс на бледном запястье. Эрик отвернулся к окну, чтобы не видеть избитого лица и настороженных глаз, глядящих с таким укором. В квартире было тепло и тихо, Паша хозяйничал на кухне, но от запаха еды и кофе мутило. Эрик спал урывками, тревожно и поверхностно, и где-то между сном и явью слышал смутно знакомый резкий тембр. Открывал глаза и не мог вспомнить ничего. Мать, вернувшись с работы, сменила Пашу. Она не кричала, не упрекала, лишь заходила изредка проверить и вновь удалялась на кухню, откуда слышны были всхлипы и бубнёж телевизора. За окном давно уже было темно, редкие фары чертили на потолке жёлтые квадраты окон. Тёмные тени ветвей на белом тюле пугали Эрика до слёз. Он видел похожие тени в своём наркотическом сне. Они тянули к нему страшные пальцы и грозили разорвать горло. Эрик лёг на бок, кутаясь в одеяло. Озноб, пришедший на смену лихорадке, не давал ни уснуть, ни расслабиться. Он насиловал свою память до рассвета, но та упорно молчала. ###### Паша пришёл рано утром. Провёл мать Эрика на работу. Захлопнув за ней дверь, он тихо заглянул в комнату. — Ты не спишь, — с мягкой улыбкой сообщил он. — Вставай, нужно помыться и поесть! Я не позволю тебе угробить себя! Эрик открыл воспалённые глаза и перевел на Пашу тяжёлый, больной взгляд. — Где твой нимб? — хрипло спросил он. — И что с лицом? Паша прикоснулся к самой большой ссадине на щеке, беспечно махнул рукой. — Да так! Рабочие моменты – с бомжом подрался. Эрик понимающе кивнул, стал выбираться из-под вороха одеял. Пол качался, будто палуба корабля в шторм. Паша подставил плечо, обнял за талию. — Блин, ты как вермишель варёная, — посетовал он. Эрик искоса взглянул на мужественный профиль. — Кто? — переспросил он, даже перестав раскачиваться. — Вермишель. Попробуй заставить стоять варёную вермишель! — Паша усмехнулся и, перехватив поудобнее, помог добраться до ванной. Он раздел притихшего Эрика, затем усадил его в горячую ванну и тёр мочалкой изо всех сил, пытаясь оттереть невидимую грязь, налипшую в той помойке. Эрик шипел, Паша одёргивал себя и старался быть мягче. — А вермишель и макаронина – это одно и то же? — невпопад спросил Эрик, когда Паша намыливал ему голову. — Наверно, я как-то не думал об этом... — М-м, — задумчиво протянул Эрик. — Слушай, а чё я в твоих вещах был? — спросил он снова через пару минут. Паша перестал намыливать, включил душ. — А чем тебе мой костюм не угодил, модник?! Хороший, тёплый. — Я же не о том, Паш... — Нашел я тебя! На скамейке, под дождём... Эрик глухо засмеялся и продекламировал: — Зайку бросила хозяйка, Коксом обдолбался зайка, Со скамейки слезть не смог, Весь до ниточки промок! Паша грубо выдернул хихикающего Эрика из ванной, обмотал полотенцем. — Вот ни разу не смешно! Ты себя в могилу сведёшь! Меня не жаль, хоть мать пожалей! — сердито отчитывал он, растирая полосатой махрой широкие плечи. Эрик стоял, повинно опустив голову, позволяя вытирать себя как маленького. — Ну, Пашуль... — жалобно позвал он, снова качнувшись. Паша закусил губу и, громко выдохнув, притянул к себе Эрика. — Ладно, прости, я погорячился. Всё хорошо! Всё будет хорошо, обещаю! — он крепко обнял его и, обхватив голову широкой ладонью, поцеловал в висок. ##### Год подходил к концу. Короткие промозглые дни угрюмым потоком утекали сквозь пальцы. Бесконечные репетиции перед отчётным концертом одна за другой сменяли друг друга. Профессор требовал больше чувства и глубины. А Эрик и так шёл на дно, захлёбывался в беспросветной тоске, раненый осколками собственных иллюзий. Он будто попал в зацикленную сцену кино, где одни и те же люди говорят и делают одно и то же в осточертевших декорациях. Зима вступила в свои права. Она безжалостно морозила воробьёв, ледяным лезвием рассекала обветренные губы, а смертные радовались, наряжали ёлки, крошили салаты, зажигали праздничные огни. Эрик вышел после отчётного выступления, закурил на ступенях института. Он вывернул наизнанку душу и сейчас был пуст, словно изнасилован. Жюри препарировало его прямо в зале на сдвинутых столах, покрытых зелёным сукном. Запиликал телефон. — Привет, малыш! — тихо послышалось в трубку на фоне отголосков тревожной сирены. — Я выше тебя, — раздражённо выдохнул вместе с дымом Эрик. — Плохо прошло? — сразу изменился в голосе Паша. — Нормально. Я устал. Давай позже. — Слушай, я знаю, что обещал прийти... Эрик не дослушал; нажав отбой, он бросил окурок в урну и, подняв воротник пальто, поплёлся вдоль мерцающих витрин. Мимо спешили люди, сигналили в пробке машины, с неба сыпалась мелкая снежная пыль, покрывая безжизненный асфальт. Эрик поёжился от холода, достал из-за пазухи флягу, подарок Паши, и отпил немного тёплого коньяка. Глоток застрял в горле. На другом берегу воняющей и дымящей автомобильной реки шёл человек, который лишь изредка являлся в тяжёлых психоделических снах. В груди болезненно толкнулось. Человек свернул за угол, а Эрик, как под гипнозом, пошёл вброд через дорогу, натыкаясь на капоты дорогих иномарок. Он пьяной тенью скользил по пустынным дворам, преследуя своё видение. Шёл, как привязанный, боясь упустить снова. Когда человек нырнул в обвалившийся проём заброшенного дома, Эрик наконец остановился. Дыхание сбилось, в горле пересохло. Он хлебнул из фляги и тихо рассмеялся в чёрное небо, выпуская изо рта облака пара. Провонявшая кошками узкая лестница вела на второй этаж, где слышалась возня и разгорался оранжевый трепещущий свет. — Привеет... — тихо протянул Эрик, прислонившись головой к дверному косяку. ###### Лёха бодро шагал по улице, довольный собой. Ещё бы! Он наконец нашёл лоха, готового купить граммофон. Да этот додик, реально, чуть не вздрочил, как узнал, что за аппарат! Он уже и задаток дал! Была, конечно, неувязка, ведь Лёха наплёл с три короба, а сам так и не удосужился проверить, поёт эта херня или нет. Но и эту проблему он решил – прошвырнулся по помойкам и нашёл несколько пластинок. Осталось только завести шарманку, ну а если она нерабочая, то, так и быть, можно немного подвинуться в цене. Год заканчивался весьма неплохо – была крыша над головой и немного налички. Сокровище, припрятанное в надёжном месте – залог будущей сытой жизни – тоже могло бы греть душу, если бы не выворачивало её наизнанку. Лёха его за тем и прикопал, чтобы не жгло руки и память. Может, позже, когда совесть наконец заткнётся и перестанет болеть, он достанет из-под земли свой клад и сможет жить дальше. А пока надо довольствоваться авансом за этот чёртов гроб с трубой. Он поставил на пол пакет с едой, вытащил из-под дублёнки пластинки, разжёг огонь в бочке и прикурил от занявшейся щепки. Взгляд упал на дверь, сигарета загорелась спичкой, Лёха с шипением сбил пламя, сломав её. Эрик стоял, будто портрет в раме, и манерно тянул свой ебучий "привеет". Лёха отшвырнул сигарету. — Мило тут у тебя, — сообщил он, оглядывая разворошённую постель, граммофон и дохлую ёлку в углу, украшенную битыми игрушками. — Т-ты как здесь?! — наконец обрёл дар речи Лёха. Эрик пожал плечами, прошёл в комнату. Так просто, будто в гости заскочил. Будто не он здесь валялся сиреневым трупом. Будто не его кровь запеклась на ветхой простыни. И будто не его Лёха опрокинул на то сраное ожерелье... — Ого, Вертинский! Круто! — он любовно протёр рукавом грязный конверт с лицом гения. Лёха только бестолково моргал, пытаясь уложить в своей голове происходящее. А Эрик тем временем завёл граммофон. Раздался треск, затем шипение. Лёха решил, что аппарат сломан, но вдруг из раструба заиграла скрипучая мелодия. Она звучала странно, как-то издалека, и столько было в ней тоски, хоть плачь! Но Лёха всё равно обрадовался – работает шарманка, а значит, будут нормальные деньги. Эрик с закрытыми глазами безмолвно вторил словам песни, вот чудной! — Чё там этот картавый поёт? — фыркнул Лёха, прикуривая новую сигарету. Эрик вздрогнул, словно очнулся ото сна, перевёл на него тяжёлый, тёмный взгляд. — "Счастия нам не дано..." — повторил он последние слова певца и протянул Лёхе свою флягу. — Эт точно! — кивнул Лёха, принимая не глядя. — Не, ну а чё, нормально так задвигает чувак, душевно. Эрик улыбнулся. Присел на край большого матраса, обхватил руками колени. В кармане его пальто зажужжал телефон. — Ответишь? — Лёха уселся на другой угол измятой постели, но всё никак не мог усидеть спокойно. Руки его находились в постоянном движении, то почёсывая лицо, то одёргивая старый растянутый свитер. — М-м... — Эрик покачал головой из стороны в сторону, вслушиваясь в слова песни. Он был какой-то потусторонний, слишком расслабленный. Леха тоже невольно прислушался – что-то там про плохое вино... Телефон гудел, не унимаясь, отвлекал от момента. — Чё так? Это, по любому, твой доктор. Сейчас прибежит, если не ответишь. — Не прибежит, — Эрик хлебнул ещё, улыбнулся, откинулся на локти назад. — Не знает, куда бежать... Лёха тяжко вздохнул, почесал почти зажившую бровь. — Знает... — сложно было выдержать взгляд этих печальных глаз, Лёха отвернулся. — Откуда? — серьёзно вдруг спросил Эрик. — От верблюда, бля! Я сам ему звонил, чтобы он тебя, торчка, с передозом отсюда забрал... Так что, мы это... в расчёте, понял! Лёха отвернулся, чтобы не видеть растерянного лица. Эрик дёрнул головой, отбрасывая волосы, закурил. Сигарета подрагивала в длинных пальцах, неверно касалась губ. Телефон снова и снова гудел в кармане, вибрация распространялась по всему матрасу и отдавала Лёхе в зад, сидеть стало невмоготу. Он встал, принялся вытаскивать из пакета хавчик, поглядывая на гостя. — Ну, хочешь, я отвечу? Заебал он звонить! Ты тока скажи, что сам пришёл, а то опять будет тут петушиться, — Лёха даже хрюкнул от удачного каламбура. Эрик вытащил телефон, прохладно принял вызов. — Перезвоню через десять минут... Нет-нет, ничего серьезного. Всё, давай... угу... и я тебя. Лёха замер с пачкой сосисок в руке. Желваки на лице заходили ходуном. Кулак сам собой сжался добела. Захмелевший Эрик не слишком изящно поднялся с низкого матраса. — Мне пора, — коротко бросил он, улыбнувшись. — Так а приходил-то нахера? — в голосе Лёхи сквозила обида пополам с настороженностью, он даже перестал сооружать себе бутер. Эрик пожал плечами, снова закурил. — Просто так. Не знаю. Он ещё выпил, запахнулся в пальто и, напевая "В бананово-лимонном Сингапуре...", вышел из комнаты. Лёха слышал его низкий голос, эхом перекатывающийся по пустым этажам, отдающийся где-то под ложечкой тревожной вибрацией; слышал, как он спотыкается о строительный мусор на лестнице и тихо смеётся. Не отдавая себе отчёта, Лёха бросился к окну. В жёлтом свете фонарей, на фоне побелевшего асфальта чётко выделялась прямая чёрная фигура. Эрик не обернулся. ##### У него горела спина, но он не обернулся. Шёл механической походкой, а внутри была взведённая пружина, готовая лопнуть в любой момент. Она звенела от напряжения, дребезжала в каждом нерве. Эрик болезненно улыбнулся – он догнал прошлое. Весь год внушал себе, что всё ему привиделось в белом горячечном бреду, а сегодня взял и с разбегу расшибся о гранитную действительность... Лёша всё такой же. Оголённо-искренний в своей ненависти, непоследовательный, хаотичный. Эрик расслабился, только когда завернул в подворотню. Он прислонился к разрисованной стене, позволил себе перевести дух. Холодное горлышко фляги коснулось улыбки, коньяк защипал потрескавшиеся губы. К Паше он шёл полный решимости. Пьяно забарабанил в дверь, наверняка, перепугал Светлану Сергеевну, ввалился в квартиру с вихрем снежной пыли прямо в объятия, неуклюже вывернулся. — Ты соврал! Забрал себе чужую славу! — Эрик улыбался, но голос дрожал, глаза были холодны и полны ярости. Паша картинно скривился от запаха алкоголя, попытался снова обнять. — Не трогай меня! — зашипел Эрик, широко взмахнув рукой, сбивая объятия с плеч. Он наступал на Пашу, сверлил тяжёлым, больным взглядом. — Ты сказал, что нашёл меня на лавке! Но меня нашёл не ты! Паша поднял ладони. — Эрик! Пожалуйста! Я сделаю нам чай, и мы поговорим! — он говорил мягко, но настойчиво, будто уговаривал буйного пациента. — Героем хотел заделаться?! Медаль захотелось?! — Эрик хлопнул Пашу по груди, пошатнулся. — Орден! За спасение! — Эрик, ты пьяный, у тебя истерика! — Паша взял лицо Эрика в ладони, заглянул в воспалённые глаза. — Я не хотел напоминать тебе о нём! Нам слишком тяжело далась прошлая депрессия! Ты едва выгреб! Эрик мотнул головой, вырываясь из тёплых, вечно пахнущих антисептиком рук. — Зачем ты это сделал? Зачем?! — твердил Эрик, сам не понимая, что хочет услышать. Паша устало выдохнул. Он прошёл вглубь квартиры, прикрыл плотнее дверь в комнату матери, вернулся к Эрику. — Послушай, я не стану оправдываться! Между прочим, этот твой гопник сам хотел от тебя избавиться и позвонил мне!! Я забирал тебя голого и в бессознанке с другого конца города! Эрик сдулся. Он тяжело опустился на диван, запустил обе пятерни в волосы. — Почему? — глухо спросил он. Паша, стоя посреди комнаты, лишь театрально развел руками. — Я ничего не помню! — всхлипнул Эрик, вновь роняя голову на сложенные руки. Паша вздохнул, ушёл на кухню, быстро организовал чай – крепкий и сладкий. Эрик скривился после первого глотка, отставил чашку. В тишине, нарушаемой лишь негромким гомоном телевизора из комнаты Светланы Сергеевны, Паша осторожно спросил: — У тебя с ним что-то было? — Я же сказал, не помню! — безразлично и с опозданием бросил Эрик. Он полулежал на диванных подушках, почти войдя в транс от мигания новогодней гирлянды на запотевшем окне. Паша нетерпеливо вздохнул, сел ближе, чтобы Эрик хоть на периферии мог видеть его лицо. — Я имею ввиду, тогда что-то было? Эрик перевёл на него затуманенный взор, покачал головой. Волосы цеплялись за длинный ворс мохнатых подушек, тянулись змеями. — Он не такой, да? — насмешливо и с долей облегчения фыркнул Паша. — Зачем он тебе тогда? К чему это?! Это какая-то болезнь! Обострение после длительной ремиссии. Эрик открыл глаза, мелко закивал. — Да, ты прав, я приболел немного. Пойду... Не хочу тебя заразить... — будто в бреду заговорил он, вставая. — Спасибо за чай. Мне надо идти... Паша уже проходил это. Видел эту отрешённость, держал голову утопающего на поверхности воды, не давая захлебнуться тёмной болью. Он схватил Эрика за запястье, мягко усадил обратно. — Поздно уже, оставайся. Эрик безвольно плюхнулся в подушки. — Пашуль, репетиция завтра, мне нужно... — Нет... — с плохо скрываемым раздражением протянул Паша, крепче сжимая запястье. — У тебя сегодня был концерт, завтра суббота, и тебе никуда не нужно! Переночуешь здесь, а завтра пойдёшь домой, слышишь! Домой! Не к этому уроду! Уж не знаю, как ты его нашёл, но забудь туда дорогу! Ты не нужен ему! Эрик, проявив недюжинную силу, вырвал свою руку из крепкой хватки, завалился на бок, подтянул колени к груди. — Это мне никто не нужен... Привычная тупая боль сдавила на мгновение грудь, но быстро отпустила. Паша знал. Это была некая аксиома – кроме музыки и собственных демонов, Эрику ничего не надо. Паша принял его именно таким и почти смирился. Он бросил вороватый взгляд на дверь в комнату матери, откуда фоном доносились песни из индийского фильма, и лёг рядом, страшась звука осточертевшего колокольчика. Он обнял Эрика поперёк живота, по-хозяйски запустил руку под рубашку. Дрожь – спутница каждого прикосновения к этому юному телу, пробежала от кончиков пальцев до самой макушки. Он зарылся носом в смоляной затылок, вдыхая дорогой парфюм, замешанный с запахом сигарет, алкоголя, истерики, секса и неизбывной тоски. Любить Эрика было почти невозможно, но сейчас, когда он напряжённо замер, а Паша несмело, будто в первый раз, скользил подрагивающими пальцами по широкой груди, цепляя невероятно чувствительные соски, поглаживая мурашки – он любил его, жаждал и мог бы сожрать, наверное, если бы этот сладостно-мучительный момент не разорвал резкий звон колокольчика. Паша выругался, с трудом оторвал руки от тёплой кожи, прикрыл свитером то, что маме видеть не положено и, натянув на лицо доброжелательность, пошёл на зов. Его не было всего-то минут десять – пока укол, таблетки, пожелание доброй ночи, торопливый поцелуй в щёку – десять чёртовых минут, но Эрик ушёл... Паша яростно швырнул на диван упавшую подушку... А хотелось бросить в стену чашку, перевернуть кофейный столик, хотелось расколотить все окна в доме, вырвать колокольчику язык, а напоследок пустить себе пулю в лоб.