Мир начинается с тебя

Лёха бросил на пол пакеты со своими скромными пожитками: свёрнутая шуба, немного еды, бутылка самой дешёвой водки да ворох грязного постельного белья. — Нормасик! — протянул он, оглядывая трёхметровый потолок с лепниной, обшарпанные обои и тусклую одинокую лампочку, света которой не хватало, чтобы толком осветить его новые хоромы. — Вот туточки и будешь поживать, — бодро прошамкала со спины старуха. Лёха достал из кармана тёмно-зелёной куртки деньги и отслюнявил нужную сумму. — В другой комнате – я, а ещё в другой – студентик живёт, но бывает редко, токмо на сессии заезжает, но пло́тит исправно, чего и тебе советую, — она бережно сложила деньги вдвое и сунула за рукав. — Не боись, бабуся! Всё будет чики-пуки!— Лёха едва не пританцовывал от радости. Даже старая карга казалась ему сейчас милой старушкой. — Не бабуся я тебе, а Евдокия Ильинична! Нет, показалось всё же... Карга – она и в Африке карга! — Ла-адно, Евдокия Ильинична! Давайте жить дружно! — примирительно улыбнулся Лёха, принимая ключи от собственного жилья. — И, гляди, унитаз плохо смывает, кран на кухне течёт, фрамуга заедает. Ежели умеешь, почини, учту при оплате; а нет - так хоть не доломай! В холодильнике твоя полка – средняя. Дверь на цепочку в полночь запираю! Леха смиренно кивнул уходящей старухе, но та встала в дверях, потрясая артритным пальцем. — И чтоб девок тут никаких ни-ни! Лёха открыл рот, чтобы заверить хозяйку в своей добропорядочности, но та ушла, хлопнув дверью, оставляя за собой последнее слово. — У, грымза! — беззлобно хохотнул Лёха. Он бухнулся на продавленный десятками жоп диван и закинул руки за голову. Здесь было тепло, сухо и пахло как в детстве. Бабка его, царствие ей небесное, перекладывала вещи в кладовке шариками нафталина и пучками полыни от моли и мышей. Мыши жрали траву, шарики и жирели. Лёха залез в карман, пересчитал деньги. Граммофон оказался не просто древним говном, а редким экземпляром конца девятнадцатого века ручной работы. Старьёвщик едва из штанов не выпрыгнул, как увидел рабочий экспонат. Когда в руках зашуршали зелёные бумажки, Лёха не мог сдержать радости и вмиг придумал, как можно потратить эти бешеные деньжищи, но потом ударил такой мороз, что стены его заброшки покрылись изнутри инеем, а яйца с утра так зазвенели, что было принято взрослое решение снимать хату. Веским поводом был ещё и тот факт, что Эрик теперь знал про заброшку и мог в любое время заявиться с ментами. Если он и словом не обмолвился об ожерелье, ещё не значит, что он забыл. Лёха вот тоже не говорил с ним на эту тему, но это не мешало ему помнить. Есть такие воспоминания, которые запрячешь подальше, а они, как говно, нет-нет, да всплывают. У Лёхи были такие. И все, в основном, годичной выдержки. Вот и сейчас радость от жилья поугасла, улыбка скисла. Лёха хотел сплюнуть, да вспомнил, что дома нельзя. До-ма... Дома! Надо же... У Лёхи дома был не только изрытый ухабами диван, а ещё и стол, два стула, маленький телевизор и целый шкаф. Бедненько, но чистенько, как говаривала ба. Окно размером с дверь зияло обнажённой деревянной рамой; на широком подоконнике, прикрывшись тяжеленной портьерой, свои щупальца раскинул "тёщин язык". Батарея жарила нехило. Лёха скинул свой дешманский пуховик и вместе с шубой повесил его в шкаф. Еду – в холодильник на среднюю полку, постельное бельё – в стирку, с благословения Евдокии, а сам в мойку. Чугунная ванна держала кипяток больше часа, и Лёха отмокал, мылился страшным хозяйственным мылом, скрёбся ногтями и думал о том, что он ебучее перекати-поле: ни мочалки, ни шампуня, ни зубной щётки, ни смены белья... Но это всё завтра, а сегодня... Распаренный и румяный, с посветлевшими волосами, он вышел из душной ванной в одних джинсах с мокрыми трусами на плече и разводным ключом, чем вызвал подозрительный взгляд старухи из кухни. — Евдокия Ильинична, я там это... кран подтянул, но надо прокладку менять, — отчитался Лёха, подкидывая ключ. — Спасибо, Алёша! Всё учту! Ты делай-делай, ежели руки стоят! Давай, лапшички плесну, а то наварила, думала впрок, а оно не лезет под старость. — Можно! — Лёха криво улыбнулся, повёл плечом и, приняв из рук дымящуюся тарелку супа, ушёл к себе. Так и привыкнуть недолго. За рюмкой на кухню идти было стыдно, а отметить новоселье нужно. Евдокия так рада одинокому славянину с ровными руками – не стоит портить первое впечатление. А после глотка из бутылки люто захотелось курить. Лёха натянул свитер, приоткрыл окно и задохнулся. Щеки опалило морозом, дыхание спёрло, а ведь он только морду высунул. Мысль о ночёвке в заброшке привела в ужас. Так потекли последние дни года. Лёха прибарахлился ещё парой штанов-трусов, приволок спизженную ёлку, выслушал гундёж Ильиничны об иголках в щелях рассохшегося паркета, но легко отстоял своё право на новогоднее настроение. Ему, вообще, было легко с этой каргой, с ней можно было уважительно пререкаться, кормиться её стряпней в обмен на мелкий бытовой ремонт, которого в старой квартире было так много, что Лёхе иногда казалось, будто Евдокия сама по ночам раскручивает дверные ручки и расшатывает ножки табуретов. У него появилось своё место на кухне, полка в ванной, свой чистый день, когда он мог постираться и занять сушилку на балконе. На этот балкон страшно было выйти – до того он был гнилой и рыхлый, но Лёха, одетый в шубу и резиновые шлёпанцы с зажатой в зубах сигаретой, степенно развешивал свои три футболки и трусы по истлевшим верёвкам. Он не мог перестать удивляться, что имеет что-то своё, было странно чувствовать стабильность. Это расхолаживало, он терял хватку – стал крепко спать, ел каждый день – не бог весть что, но всё же. Лёха дал себе зарок, что пробудет здесь до тепла, а потом уйдёт. Евдокия приглашала его к себе вешать упавший карниз, а он стрелял глазами по сторонам, пока не наткнулся на небольшой сейф, покрытый кружевной салфеткой. Такой можно вынести подмышкой, а потом вскрыть консервным ножом... Платить за комнату, расставаясь с кровными, стало значительно легче. Алексей был образцовым квартирантом – тихий, рукастый, баб не водит, по ночам не шляется. Евдокия значительно подобрела, стала отправлять его в магазин и аптеку со списком и небольшой суммой, из которой Лёха выкраивал себе на сигареты и на проезд. Свои деньги он экономил, довольствуясь малым. ##### А за неделю до Нового года нагрянул третий жилец – студент Андрюша. Андрюша был косая сажень в плечах, в высоту занимал собой весь дверной проем, глаза имел зелёные, а морду лица холёную и наглую. Евдокия разливалась соловьём, нахваливая будущего архитектора, а тот обнял старушку за сухонькие плечи и презентовал набор кухонных полотенец с символом наступающего года и коробку конфет размером с их прихожую. Лёха вздёрнул упрямый подбородок и, расправив плечи, крепко пожал огромную лапу. — Да я на пару дней, Евдокия Ильинична! Проект надо сдать кровь из носа! Только из-за него и приехал! Вы уж не обессудьте! — басил Андрей, разливая шампанское в хрустальные бокалы из старухиного серванта. — Что ты, Андрюша! Как можно?! Ты же знаешь, я всегда рада, когда ты здесь! Ты как уезжаешь, мне так страшно одной! Хорошо, Алёша появился. Лёха цедил кислое шампанское, за беседой особо не следил, зато следил за новым жильцом. Андрей казался простым парнем, но было что-то, что заставляло насторожиться. Лёхе не нравился такой лукавый прищур, не нравились модные джинсы и тонкий синий свитерок, под которым бугрились мышцы. Не нравилось ему и панибратское отношение. — Ну, а ты, Лёх, как по жизни, вообще? — внезапно спросил Андрей, когда хозяйка на минуту замолчала, занятая конфетой. — Да так... — Лёха пожал плечами, застигнутый врасплох. — Ой, Алёша у нас не шибко говорливый, зато с руками. Он не говорит мне ничего, но я-то вижу, что сердце у него болит, — болтала поддатая Евдокия. — Болит же, Лёш? — она положила ему на спину сморщенную ладошку, проникновенно заглянула в глаза. Лёха окинул взглядом исподлобья эту кухонную идиллию. — Угу, болит, — ляпнул он, лишь бы отвязались.— Ладно, пойду я! Поздно уже... Он опрокинул залпом оставшееся шампанское и двинул к себе. Из кухни ещё долго слышался звон посуды и тихий говор, а Лёха сидел в темноте своей комнаты, курил, думал какие-то дурные мысли. Сон не шёл. Весь привычный распорядок был нарушен с самого утра. Лёха, сонный и всклокоченный, почёсываясь, пришлёпал в ванную, а там этот архитектор – стоит в одном полотенце, бреет свою физиономию и лыбится ему в отражение. — Доброе утро! — приветливо загудел он. — Закрываться надо! — буркнул Лёха в необъятную спину, хлопнув дверью. На кухонном столе рядом с горой перемытых тарелок лежали деньги, список продуктов и квитанции на коммуналку. Евдокии не было. Что за чёрт? Лёха уже даже как-то привык по утрам пить кофе с этой старой перечницей под её сплетни. Он пробежался глазами по списку, прикинул общую сумму по платёжкам, стал продумывать маршрут, чтобы заскочить на рынок до обеда на почте. — А Дуня в поликлинику уже ускакала! — раздалось сзади. — Решила отметиться перед праздниками, а то потом долго ещё подружек не увидит!— хохотнул Андрей. Он был уже умыт, одет и благоухал морской свежестью. — Ммм, — понимающе отозвался Лёха, засовывая руки в карманы растянутых треников. Андрей по-хозяйски прибрал деньги, список и квитанции. — Положил! — с угрозой рыкнул Лёха, запрокидывая голову, чтобы посмотреть в эти наглые глаза. — Ты чё, Лёх?! — опешил детина от такого напора. — Я ж всегда ей за продуктами ходил. Мне не сложно... Лёха ещё больше расправил плечи, подошёл ближе. — Ты чё, не понял, Шварценеггер?! Бабки на стол, бумажки тоже! — Лютый, да? — усмехнулся Андрей и обиженно бросил всё на цветастую скатерть. — Да, бля! В этом доме я покупаю продукты, я чиню краны и табуретки, и в девять утра сортир за мной числится, понял! — Понял, чё ж тут непонятного! — миролюбиво поднял руки улыбающийся Андрей. — Не кипятись ты так с утра пораньше, а то день плохой будет! Сука, как в воду глядел! День у Лёхи, и правда, не задался. Предновогодние очереди едва не свихнули ему мозг. Он поругался на почте с борзым дедом, с кассиршей, которая дважды заставила его переписывать бланк, едва не расшибся на скользких ступенях. А на базаре было не протолкнуться, и Лёха тыщу раз пожалел, что сначала пошёл на почту, надеясь избежать там очереди – хорошие фрукты-овощи смели с прилавков ещё утром. То, что осталось, годилось поросятам или на самогон, а Евдокия будет каждый фрукт под лупой разглядывать. Поругавшись ещё и с кавказцами, он, обвешанный пакетами и подгоняемый охранником, вышел победителем из этой гастрономической схватки, добыв всё необходимое. Стемнело быстро, пошёл снег, Лёха едва тащился под тяжестью сумок. Он мысленно материл Евдокию за пять кило картошки, за мешок макарон (обязательно, сука, спиралек), но шёл ДОМОЙ! Там тепло, на средней полке лежит кровянка с чесноком... Он заставит Евдокию нажарить ебучей картошки, а она расскажет новости из поликлиники. Пребывая в своих мыслях, он почти дошёл до угла, услышал громкий детский смех, весёлые окрики, и вдруг на него налетел пацанёнок лет двенадцати, а за ним с гоготом пронеслось ещё двое. Лёха устоял, но пакет порвался, мандарины покатились под ноги прохожим, вспыхнули яркими пятнами на грязном снегу. Ругаясь, Лёха присел на корточки, принялся поспешно подбирать мандарины из-под ног, пока не наткнулся взглядом на чёрные туфли. Туфли стояли, не двигаясь, никуда не уходили. Лёха медленно поднял голову и увидел возвышающегося над собой Эрика. — Привет, — улыбнулся он. Лёха завис на мгновение, переваривая. Люди обходили место аварии, но всё же несколько добытых с таким трудом мандарин уже были раздавлены и втоптаны в грязь. Лёха очнулся, когда Эрик присел рядом и тоже стал собирать раскатившиеся припасы. Он поймал вертлявую банку горошка, несколько картофелин, хотел сложить в пакет, но тот оказался разорван почти пополам. Эрик, смеясь, распихивал по карманам, что могло влезть, но ни его карманов, ни карманов Лёхи не хватило бы для такого количества провизии. Тогда он огромными скачками перебрался на другую сторону дороги, где светился гирляндой ларёк, и вернулся обратно к Лёхе, протягивая ему несколько больших чёрных пакетов. — Херасе, ты олень! — восхитился Лёха. Эрик фыркнул. Вдвоём они быстро разложили продукты по пакетам, подобрали, что не успели распинать чужие ноги, и совершенно по-дурацки схватились за один откатившийся мандарин. Эрик замер. — Блять! Яйца! Евдокия выебет! — выругался Лёха. Лицо Эрика будто примёрзло маской, полуулыбка застыла. Он отдёрнул руку. Лёха встал с корточек, примерился к весу пакетов – почему-то показалось ещё тяжелее. — Поможешь? — ляпнул Лёха и тут же пожалел. — Ещё за яйцами надо, — смущённо промямлил он, переминаясь с ноги на ногу. — Там в ларьке не было? Эрик помотал головой. — Там сигареты, пиво... — он поднялся с колен, отряхнул брюки. Отступать было некуда. Лёха вручил ему два пакета, два оставил себе. Эрик молча пошёл рядом, сгорбленный под тяжёлой ношей. Лёха изредка поглядывал на горбоносый профиль, занавешенный длинными волосами, кусал губы. И снова это мерзкое чувство сверлит под ложечкой. По дворам брели как незнакомцы, пока Лёха не вскинулся. — Яйца! Он оставил Эрика в небольшом сквере на скамейке вместе с пакетами, а сам побежал в круглосуточный магазинчик, где блядские яйца стоят как крыло самолёта. Ему и там пришлось выстоять очередь, правда, весьма мирную. И всё это время он думал о том, что ведёт Эрика к себе ДОМОЙ! Гордый обладатель клетки яиц, он вышел из магазина с видом победителя. Эрик сидел, откинувшись на лавке, у его ног стояли припорошенные снегом пакеты. На мгновение Лёхе показалось, что всё повторилось вновь. Что снова будет кровь ручьём из носа, посиневшая кожа и эти страшные судороги, но Эрик поднял руку с сигаретой к лицу, затянулся, выпустил в небо столб белого дыма. Отлегло. — Пойдём... Познакомлю... — Лёха взял три пакета, клетку яиц всучил Эрику. Эрик плёлся, едва переставляя ноги. Снег пеплом оседал на чёрных волосах, наверняка падал за шиворот. Лёха открыл дверь своим ключом. Пальцы, скрюченные от пакетов и мороза, не слушались. Эрик стоял позади мрачной чёрной статуей. Как только дверь открылась, на них пахнуло теплом, светом и смехом – тоненький старческий голосок вперемешку с жирным басом. — Заходи, давай! — Лёха махнул головой и попёр пакеты в прихожую. Следом просочился Эрик. Свет зажёгся ярче, осветив небогатое убранство. — Алёша! Мы думали уже идти на твои поиски! — Евдокия выпорхнула в коридор из кухни. — Не, нормально всё. Кореша вот встретил, затрещались! — Лёха кивнул себе за спину. — Знакомьтесь! Это Эрик! Эрик, это Евдокия Ильинична! Эрик выступил вперёд, словно юнкер, отвесил поклон, разве что каблуками не щёлкнул, приложился к ручке. Евдокия Ильинична потрясённо ахнула, расплылась в счастливой улыбке, принялась хлопотать. — Что же ты, не предупредил, Алексей! У нас тут беспорядок, и я совсем по-домашнему... — кокетливо пеняла она. — Ничё, он свой, — скрипуче смеялся Лёха. — Андрюша! — закричала Евдокия. — Иди помоги Алёше! И познакомься с гостем! Эрик, непривычно оживлённый, румяный с мороза, с влажными от стаявшего снега волосами, смеясь, разматывал шарф и стаскивал пальто. Андрей выплыл из коридора, подобно ледоколу в северных морях. Он сразу заполнил собой всё пространство, стало тесно. — Андрей! — он протянул свою медвежью лапу Эрику, а тот, и сам не мелкий, казался на его фоне дрыщавым подростком. — Эрик! — Эрик улыбнулся своей этой загадочной улыбочкой, и растянул ещё, сука, так манерно, что захотелось блевать. Ещё с полчаса они толклись на кухне и в прихожей, разбирая пакеты. Евдокия сразу окрестила гостя "шикарным юношей", вслух восхищалась статью и манерами и, вообще, вела себя как влюблённая гимназистка. Эрик был в ударе. Он изящно шутил, отбрасывал волосы взмахом головы, касался своего лица этими длинными пальцами. Андрей, как приклеенный, всё время оказывался рядом – помогал разобрать картошку от грязных мандарин, принимал от Эрика селёдку и, не глядя, совал её в морозилку. Хозяйка поставила чайник, а Эрик, углядев на полке пыльный китайский сервиз, устроил целую чайную церемонию. Поражённая в самое сердце, Евдокия даже разрешила закурить на кухне, повергнув в шок своих квартирантов. Лёха, сидя на низкой треноге, чистил картошку над мусорным ведром и тихо охуевал от произведённого фурора. Андрюши становилось всё больше, он заполнил собой всё до самого потолка, балагуря и хохоча. Раскрасневшийся от тепла и водки, Эрик с сигаретой в тонкой руке был будто из фильма. Он милостиво улыбался, изредка вставлял веский комментарий и снова принимал образ сфинкса. Лёха пил и злился. Даже жареная картошка с кровянкой становилась комом. Когда на кухне остались только трое мужчин, грозовые тучи сгустились. Лёха на молчаливом разливе наполнял бокалы, Андрей трещал без умолку о своей учёбе, а Эрик смеялся, сука, так, что сводило пальцы. Он запрокидывал голову, упирался затылком в стену, глядел на Андрея из-под полуопущенных ресниц. В полночь совершенно трезвый Лёха решительно поднялся из-за стола. — Так, всё! Отбой! — скомандовал он, прерывая невероятно интересную байку. Андрей обиженно загудел: — Ну чё ты, Лех, нормально ж сидим! Эрик вторил ему: — Ну, правда, Лёш! Время детское! Так и что там твой препод? — он повернулся к Андрею, игнорируя гневный взгляд. Лёха достал телефон. Эрик вскинул на него чёрные блестящие глаза. — Такси? Нееет! Ещё полчасика... Ну, Лёёш! Дай хоть дослушать человека! — закапризничал пьяный сфинкс. Лёха упёрся кулаками в стол, склонился к уху Эрика. — Или ты идёшь спать, или я звоню Доктору! — с угрозой прошептал он, раздувая яростным сопением тёмные волосы. Эрик внезапно потух. Будто выключили яркую лампочку. Он тяжело поднялся из-за стола, качнулся, был пойман за локоть. — Пока-а! — обиженно растянул он, взмахнув пальцами. — Папочка велит идти в постель... Лёха поперхнулся воздухом, но удержал лицо. Он проводил Эрика в свою комнату, вернулся на кухню, принялся за мытьё посуды, пока Андрей убирал со стола. — Эрик интересный, — походя сообщил тот, подкладывая в раковину грязные вилки. — Угу, — скептично отозвался Лёха. Андрей облокотился задом на столешницу возле раковины и доверительно спросил пьяненьким шёпотом: — Вы такие разные... Как, вообще, вышло, что вы друзья? Лёха оторвался от своего занятия, расправил плечи и, одарив Андрея убийственным взглядом, с вызовом выпалил: — А тебя ебёт?! Он бросил в раковину недомытую тарелку и ушёл к себе. Эрик спал, раскинувшись звездой посередине разложенного дивана. В одних трусах. Его вещи были аккуратно развешены на стуле. Лёха безжалостно откинул длинные конечности в сторону и улёгся рядом – не впервой, не привыкать. Он долго слушал ровное дыхание с присвистом, долго думал об этом вечере и вообще. А потом уснул, закинув руки за голову. А утром Эрик мучился похмельем. Он сидел на разворошённой кровати, запустив руки в лохматые волосы и просил о быстрой смерти. — Хрен тебе! — жестоко отрезал Лёха и вышел на кухню, где обнаружился ещё один страдалец. Андрей, помятый и небритый, пил воду прямо из крана. — Доброе утро! — мстительно оскалился Лёха. Ответом ему послужил лишь замедленный кивок. Он сходил к Евдокии, выпросил бутылку Боржоми и таблетку от головы, вернулся к себе в комнату. Эрик лежал огромной гусеницей под простынёй. — На! Лечись! — Лёха протянул ему Боржоми, понаблюдал за бесплотными попытками отвинтить тугую крышку, отобрал бутылку из слабых рук. Эрик со стоном сел, простынь соскользнула с плеч, он щурился от яркого света. Лёха вернул ему открытую бутылку, всунул таблетку в раскрытую ладонь. Эрик закинулся, не задавая вопросов; жадно присосался к воде. Лёха отвернулся к окну, потому что на его постели сидел голый мужик, и, что самое неприятное, Лёха вполне нормально это переносил. Ну, то есть, это же не был какой-то левый чувак, это был Эрик – проблемная заноза в заднице, но вполне терпимая. А пока он молчит за ожерелье, то и пусть себе сидит. Эрик оторвался от горлышка, отдышался. — Спасибо... — севшим голосом просипел он. Лёха повернулся обратно, отвёл глаза. Эрик сполз с кровати, принялся одеваться, получалось плохо. — Ты это, отлежись. Никто не гонит... — слова вырвались сами, Лёха прикусил язык. Эрик отрицательно мотнул головой. Не справившись с ремнём, кое-как застегнул брюки, и в распахнутой рубашке по стеночке пошёл в ванную. — Завтрак! — зычно крикнул Андрей из кухни. — С хера ли? — поинтересовался Лёха, хватая с тарелки жареный кругляш колбасы. — И где Евдокия? — Евдокия Ильинична изволили отчалить на променад, — беззаботно сообщил свежий и бодрый сосед и вдруг идиотски заулыбался. — О, Эрик! Доброе утро! Как ты?! — Прекрасно! — мокрый после умывания, Эрик говорил тихо, отрывисто. Проигнорировав яичницу, он взял большую чашку с чаем, закурил сигарету и, облокотившись, как вчера, на стену, ушёл в себя. Лёха смолотил завтрак, помыл свою тарелку и уселся обратно за стол. Андрей ел с большим аппетитом, попутно трепался о погоде, политике, хохмил на ровном месте. — О, чуть не забыл! Я сегодня сдаю проект, а вечером у нас праздник! — весело сообщил он после завтрака. — С Дуней я договорился – она даёт добро! Святая женщина! Лёха хмыкнул. — Эрик, приходи! Будет ещё пара ребят, гитара, девочки! — Ммм... Насколько Лёха разобрался в его интонациях, это означало, что приглашение просто принято к сведению. Андрей же в таких тонкостях не шарил, а потому решил, что это "да". Он расплылся в довольной улыбке и стал похож на кота, обожравшегося сметаной. А потом Эрик ушёл. В квартире сразу стало пусто и напряжённо. Андрей допивал свой чай у окна, Лёха рядом курил в форточку, сидя на подоконнике. Заснеженный двор пересекала тёмная фигура. Снова не обернулся. — А Эрик, он, вообще, кто? Чем занимается? — беспечно спросил Андрей, отпивая из чашки. — Певец, — не без доли гордости отрывисто выплюнул Лёха. Андрей широко раскрыл свои зеленющие глаза. — Да? И что поёт? Где можно послушать? Лёха щелчком выбросил за окно окурок, выпустил дым сквозь стиснутые зубы и медленно перевел взгляд на соседа. — Радио иди слушай! День тащился беременной черепахой. Лёха дремал под телик, таскал из кухни чай и бутеры; будто муха в сиропе, он бестолково шевелил лапками, и не мог сдвинуться с места, прилипнув к дивану. Подушки пахли иначе. Запах был чужой, тревожный. Андрей как с утра свалил, так и не вернулся. Лёха втайне надеялся, что этого жизнерадостного долбоёба сбил грузовик, но надежда умерла в семь вечера. Из коридора послышался весёлый гомон, шорканье ног и женский смех. Лёха перевернулся на другой бок, зарылся носом в подушки. В этот самый миг дверь содрогнулась от мощных ударов, провернулась ручка. Лёха не привык закрываться, пока жил с Евдокией, она никогда не входила к нему без приглашения, а потому теперь он был вынужден наблюдать огромный тёмный силуэт, застрявший в проёме. Андрей вглядывался в темноту. — Лёх, ты дома?! — басовитым шёпотом позвал он. — Нет меня, — заворчал Лёха. Андрей заржал — Я сдал, чувак! Гуляем! Присоединяйся! — А Евдокия? — У сестры сегодня тусит! У старшей, прикинь! Лёха невольно улыбнулся. Он был уверен, что хозяйке лет сто. А старшенькая, выходит, ровесница пирамид. — Всё, хватит валяться! И приоденься, у нас дама! — раскомандовался Андрюша, понизив голос. — Да, и Эрика набери! Он же, вроде, обещал прийти. Вот так просто "Эрика набери!"... — Или давай номер, я сам звякну! — непринужденно предложил Андрей. Лёха впервые за прошедший месяц захотел уйти из ДОМА. Он не хотел ни звонить Эрику, ни праздновать. — У меня нет его номера, — соврал Лёха. Андрей замялся на пороге, будто хотел сказать что-то ещё, но затем молча закрыл дверь. Лёха взял со стола телефон, закурил у окна, просматривая телефонную книгу. "Шуберт" – значилось на светящемся экране. У него, блять, даже комбинация цифр сложная – хрен запомнишь. Но Лёха знал её наизусть. Неплохая, в общем-то, привычка из прошлого, не хранить важных контактов в записном виде, сыграла с ним злую шутку. Веселье набирало обороты. Смех перемежался звоном бокалов, но вдруг всё стихло. Стук в дверь, звонок, снова стук. Первая мысль: "Мусора!", и непреодолимое желание бежать. Лёха впрыгнул в джинсы, натянул кофту, застыл у своей двери, затаив дыхание. А может, это просто Евдокия забыла ключи? — Привеет! — приглушённо раздалось из прихожей. Лёха выдохнул и чуть не сполз по стенке. Андрей радостно загудел как пароход. — Эрик! Ты пришёл! Взъерошенный Лёха вылез из своей берлоги, щурясь от света. В прихожую мимо него выскочили ещё двое – парень с девкой. — Это Рита! А это Рома! — представил Андрей своих одногруппников. — Двое из ларца, одинаковы с лица! — радостно констатировал Эрик, достал из глубоких карманов пальто по бутылке вина и под одобрительные восклицания вручил новым знакомым. Андрей внезапно хлопнул Лёху по спине. — Молодец, что позвонил! Веселее будет! Лёха даже пригнулся от такого проявления признательности. Он поднял на соседа холодный взгляд, желваки ходили под кожей. — Не звонил я ему. Он сам пришёл. — Ну, значит, Эрик молодец! — хохотнул Андрей и протолкнул всех в кухню своей мощной грудью. — А этот мрачный тип – это Норман! — сообщил он, растрепав и без того лохматого парня с гитарой. Эрик, помахав рукой ещё одному гостю, занял своё вчерашнее место у стены. Лёха уселся на подоконник, закурил. Андрей, на правах распорядителя пьянки, встал на разлив, рассыпаясь в благодарностях за то, что присутствующие разделили с ним его радость. Как-то сама собой рядом нарисовалась Рита, стрельнула сигарету. — А говорил, что спортсмен и не пьёт, — тихо сообщила она и одним лишь коротким движением подбородка указала на Андрея. Лёха взглянул в его сторону, но взглядом упёрся в тёмные глаза. Эрик в чёрных джинсах и чёрной рубашке выглядел будто принц какой среди простых смертных. Чёрный, мать его, принц. Норман фоном перебирал струны. Его забитые руки умело скользили по струнам, лица не было видно за крашеной чёлкой. Таких, как он, Лёха с пацанами гонял по району, а теперь, пожалуйте, чокается с ним. Андрей, стоя посреди кухни, обнимал Рому и признавался ему в глубоком уважении. Тощий, длинный мальчишка с огромными глазами и по-женски длинными ресницами смущённо улыбался. — Это такой человек! Это не человек! Это мощь! Рома, покажи мощь! — орал Андрей на ухо парнишке. Рома изобразил стойку бодибилдера, вызвав смех у друзей. Андрей прижал его так, что захрустели кости. — Ромка выручил нашего Рея на защите, — сообщила Рита низким шёпотом. — Нормальный у тебя братан! — прокомментировал Лёха. — Мы не родственники. Просто похожи, — улыбнулась Рита. Лёха, действительно, удивился. Эти двое были на одно лицо. Оба высокие, глазастые и тощие – натуральные близнецы. Рита снова улыбнулась, сверкнув щелью между передних зубов, и кивнула на Нормана. — А вот этот ушлёпок – мой брат! Норман повернулся к Рите и продемонстрировал ей средний палец. Она, кажется, даже не обиделась. Уселась на другой край подоконника, перекрыв весь обзор. Тем временем Андрей наливал штрафные для опоздавших. Пока Лёха настраивался, Эрик легко хлопнул полный стакан, чем вызвал дружное "О-о-о!!!" Холодная водка пошла легко и быстро ударила в голову. Лёха пробрался к столу, съел кусок сыра и подвинул к Эрику тарелку с мясной нарезкой. — Закусывай! — буркнул он. Эрик посмотрел на него снизу вверх, улыбнулся чумной улыбкой. Радужка была целиком скрыта за огромными расширенными зрачками. Смотреть в такие глаза было неприятно, будто заглядываешь в бездну, балансируя на самом краю. Лёха отвернулся. — Лё-ёш, — позвала Рита, — налей винца! Лёха машинально взял бутылку, пошёл искать штопор по многочисленным ящикам. Андрей плюхнулся на табурет рядом с Эриком, затребовал у Нормана песню. Крашеный забренчал что-то своё, настраиваясь. Лёха откупорил вино и наплескал в кружку. — Андрей, вообще-то, на разливе, — сообщил он Рите, вручая ей выпивку. — Так он на водке! И у него рука тяжёлая!— Рита неловко качнулась, вино растеклось на её розовой маечке. — Блин! — зашипела она, — где у вас тут ванная? Надо застирать. Лёха махнул рукой в неопределённом направлении. — Покажешь? Я чужие краны вообще не понимаю! — она смотрела так жалобно, оттягивала двумя пальцами мокрую майку, чтобы та не касалась тела. — Краны как краны! — забухтел Лёха, но пошёл. — Ты мне сразу понравился, — томно улыбнулась Рита в отражение стоящему позади неё Лёхе. Она стащила свою майку и теперь стояла в кружевном лифчике и застирывала пятно от красного вина. Лёха, будто под гипнозом, наблюдал за колыханием груди. — Эй! — Рита обернулась, пощёлкала пальцами перед носом Лёхи. Он взглянул на себя в зеркало за её спиной. — Угу, это тебе архитектор велел? — спросил он, с вызовом вздёрнув подбородок. Рита захлопала густо намазанными ресницами, собралась сделать вид оскорблённой невинности, но потом передумала. — Рей про этого Эрика мне все уши прожужжал. Как по мне, то ничего особенного. — И чё жужжал? — беспечно спросил он, облокачиваясь на дверь со скрещенными руками. Ритка присела на борт ванны, пожала плечами. — Ну, как обычно... глаза там, тормоза, и "ты бы его видела!". Ну, видела, и чё? Ты, и правда, лучше – проще, что-ли. А Эрик чёт совсем замороченный, а вообще, мне Ромка нравится. Я на это согласилась, чтобы его позлить – может, пошевелится. Лёха закатил глаза. — Детский сад, бля! Он собрался выходить, Рита развешивала майку на бельевой верёвке. — Дай накинуть что-то! Не буду же я так сидеть. Лёха молча кивнул на красную футболку, висящую на той же верёвке, что и мокрая майка. На кухню они вернулись вдвоём. Смех и разговоры стихли. Рита продефилировала к подоконнику, где стояла её кружка с вином. Эрик бросил на Лёху тяжёлый взгляд. — Все снова в сборе, наливай! — обратился он к Андрею, который стоял рядом, подпирая рычащий "Днепр". — Ты же спеть обещал, дружище! — Андрей положил руку на плечо Эрику и пьяно затряс его. — Передумал, — Эрик дёрнул плечом, стряхивая тяжёлую руку. — А ты говорил – "певец"! — с укором бросил Андрей Лёхе. — А он не для всех поёт! — Лёха подошёл ближе, вызывающе зацепил плечом пьяного архитектора. Рита, быстро захмелевшая в тепле, кивнула на брата. — А чё тут такого? Норман, вон, для всех поёт! — Оно и видно! — процедил Лёха и повернулся к Эрику. — Пошли. Подышим. Эрик облокотился поясницей на перила, отхлебнул вина из бутылки и, запрокинув голову в ясное небо, вдохнул полной грудью. — Смотри, как звёзды мигают... Я когда маленький был, думал, там шифр какой-то. Всё разгадать хотел, даже морзянку пытался выучить, — он усмехнулся своим мыслям, перевёл взгляд на Лёху, который поспешно отвёл глаза и пробубнил, прикуривая: — Ты бы водку с вином и колёсами не мешал – вообще заебись было бы! Эрик забрал сигарету, затянулся. — Трахнул её? — буднично поинтересовался он. В темноте кажущиеся совершенно чёрными глаза сверкнули так страшно, что Лёха, подкуривая вторую сигарету, поперхнулся дымом. — Кого? Ритку? Гонишь?! Эрик отрицательно покачал головой, улыбнулся, обнажив клыки. — Может, тогда...? — и он толкнулся языком в щёку изнутри. — Может! — с вызовом вскинулся Лёха. — Твоё какое дело? Чё ты таскаешься за мной? Думаешь, я не заметил, что ты, сука, мне на хвост сел?! Да я такую херню за версту чую! — Боишься, что будет как в прошлый раз? — спросил Эрик на выдохе, выпуская дым. — Не будет... Всё под контролем. — Чё ты хочешь? — решительно спросил Лёха, нервно дёрнув подбородком. Эрик покачал головой. — Тебе не понравится... — Да мне уже не нравится! — Ладно, — улыбнулся Эрик. Он бросил окурок вниз, проследил его траекторию, запил вином и вручил бутылку Лёхе. — Я замёрз. И там Рей просил песню. Нехорошо обижать человека, — Эрик поёжился, растер плечи руками, взялся за ручку балконной двери, но не успел сделать шаг за порог. Лёха саданул кулаком в стену возле его головы, сгрёб за ворот рубашки и прижал к стене: — Да что ты как шлюха?! Этот Рей твой – говно! Он и Ритку спецом подослал!.. Лёха сдавленно орал, выплёвывая всё, что наболело, тряс этого манерного принца, вымещая накопившуюся злость, а Эрик вдруг потянулся к его перекошенному яростью лицу, потёрся холодным носом о небритую щёку, мягко боднул в лоб. Лёха замер на один удар сердца, сбитый с толку этой внезапной нежностью, обхватил ладонями высокие скулы и, задыхаясь, прижался к губам. Балкон под ним рухнул, а он падал вниз, проламывая асфальт, всё ниже и ниже, в самый ад, в ту самую бездну, что так пугала его в глазах Эрика. Они вернулись и продолжили жить. Эрик шутил и смеялся, как ни в чем не бывало. Будто не он только что выпотрошил чужую душу... Лёха сидел на подоконнике – поверженный и жалкий. Он невольно поднимал глаза к небу, где мерцали крупные звёзды, и думал об их секретном шифре, о том, как Эрик дрожал всем телом, подаваясь навстречу. Он искренне желал отключиться от реальности, насильно воскрешал в памяти полуголую Ритку в кружевном белье, но та уже сидела на коленях у пьяненького Ромы, напоминая своим видом о дешёвом фарсе, устроенном качком-архитектором. Андрей недобро поглядывал на Лёху, словно чуял, что вина за вежливое безразличие Эрика лежит именно на нём. Уже за полночь Рома и Рита засобирались домой. Андрей вызвался проводить гостей к такси. — Лёх, давай со мной? Не помню, куда ключи свои сунул. Лёха спрыгнул с подоконника, внутренне заведённый и готовый ко всему. Машина с шашечками уже ждала под подъездом. Сердечно распрощавшись с друзьями, Андрей повернулся к Лёхе. — Перекур? Лёха прищурился. — Ты ж не куришь. А я свои не брал. Давай в дом, дубак, пиздец! Андрей повернулся лицом к лицу, немного склонился, чтобы быть вровень. — Что ты ему наговорил? — обиженно спросил он. — А чё? Сорвалась добыча? — нагло дёрнулся Лёха, пританцовывая на морозе. Андрей улыбнулся. Лёха напрягся. Андрей был большой, а Лёха шустрый. Он легко ушёл от удара, нырнул под руку, зарядил в печень, отпрыгнул на безопасное расстояние. — Ты чё, пидор! Берега попутал?! — выпалил он издалека. Андрей разогнулся и с рёвом пошёл на него. — Да не нужен он мне! — крикнул Лёха, обходя стороной разъярённого быка. — Я не из ваших! Андрей не слышал. Он бросился на Лёху, неожиданно левой ударил в челюсть, боль гранатой взорвалась в голове. Андрей снова занёс кулак... Эрик ворвался между ними совсем не вовремя, по инерции схлопотал в лицо, голова откинулась назад, он поскользнулся на льду, неловко взмахнул руками, но устоял. Кровь брызнула на снег алыми нитями. Андрей испугался, на миг замешкался. Этого хватило, чтобы Эрик замахнулся и врезал ответку. Из окна на первом этаже раздался крик: — Час ночи! Щас милицию вызову! — Не надо милицию! — гундосо пробасил Андрей, тяжело отдуваясь и поднимая обе ладони. — Расходимся! Он вытер нос рукавом. Пошатываясь, поплёлся к подъездной двери. Лёха и Эрик брели следом. В квартире воняло куревом. Норман сидел на кухне, наигрывал на гитаре что-то своё. Андрей молча ушёл в ванную. Эрик вернулся на кухню, встал над раковиной, позволив крови из под носа стекать прямо в слив. Лёха, растирая челюсть, хлопнул водки неизвестно из чьей рюмки, шутливо толкнул Эрика в плечо. — Да ты Рембо, бля! — Эрик не обернулся. — Никак не отпустит, да? — понимающе спросил Лёха. Он прекрасно помнил Лерины колёса, таращило тогда долго, считай, целый год. — Уже отпустило, — как-то недобро сообщил Эрик, умываясь. — Я тут вдруг понял... Лёха закатил глаза. Так его достала эта ебучая драма, хоть волком вой. Он схватил несопротивляющегося Эрика за локоть, протащил по коридору, втолкнул в свою комнату и зашипел с порога. — Чё ты там понял, м? Чё мне, надо было на весь двор орать, что мне один педик всю душу вымотал?! Эрик, весь дрожащий от адреналина, чёрно-белый в темноте комнаты, шагнул к Лёхе, обхватил ладонями широкие скулы. — Правда? — выдохнул он, игнорируя раздражённый тон и напряжённое тело. Он стоял над Лёхой, сгорбленный, не то счастливый, не то убитый, а, может, всё сразу. От него тянуло шлейфом дорогих духов пополам с водкой и табаком, пахло кровью и по́том – чисто по-мужски... Лёха залип на своих ощущениях, закрыл глаза. — Правда, блять! — обречённо прошептал он, хотел вывернуться, но ему не дали. Эрик взял ладонь Лёхи, положил себе на грудь. Он был твёрдый и тёплый, изнутри ощущались мощные толчки. — Чувствуешь? — шепнул Эрик. — Я думал, его нет, пока тебя не встретил... — Да это у тебя от таблеток шарашит! — Лёха скептично взглянул в лицо Эрику, поспешно выдернул руку. Эрик покачал головой и отошёл в тень. — Это от тебя так шарашит, Лёш... — он без сил опустился на диван, сполз на пол, откидывая голову на продавленное сидение. — Нет, нет, не включай свет... Лёха убрал руку с выключателя. — Так темень же... — Прекрасно! Я сейчас вижу яснее, чем когда бы то ни было! У меня только что случилось прозрение! Лёха со скрипом сел на пол рядом. Верно Ритка подметила, что Эрик замороченный. — Ну, давай, рассказывай, просветлённый! — усмехнулся он, наблюдая за тёмным силуэтом на фоне снежно-серого окна. Эрик повернулся к нему лицом. — Я понял, что случайности не случайны. Нет, это конечно, пошлая и заезженная истина, но я только сейчас её осознал в полной мере! Ведь важно не то великое, до чего додумались мудрецы и философы, а то маленькое, до чего дошёл ты сам! Та встреча в автобусе, помнишь?! Она случилась, чтобы мы в итоге оказались здесь... вдвоём... Лёха фыркнул. Он не верил ни в случайности, ни в рок. По малолетке немного верил в бога, но и это прошло со временем. — Снег пошёл! — обрадовался Эрик, легко поднялся с пола, подошёл к окну. — Ну, так зима же. — Пойдём гулять! Прямо сейчас! Лёха представил себе мороз, гололёд и решительно замотал головой. — Неа! Ты меня не подпишешь на это! Звенящая тишина ночи подавляла все мысли. Лёха шёл пустой и лёгкий. Крупный снег падал на плечи, путался в волосах. Эрик шагал рядом, задрав голову к небу, морщился от оседающих на лицо белых хлопьев. Лёха никогда не видел смысла в бесцельных прогулках, особенно зимой, но сейчас ноги сами несли его вперёд. Эрик перехватил его взгляд, улыбнулся смущённо и радостно, толкнул плечом в плечо и вдруг пошёл задом наперед. Он раскинул руки, поднял лицо навстречу снегу и на выдохе стал читать: — Мне бы в небо взлететь! Камнем броситься! И крылами взмахнуть душа просится! Эрик, и правда, взмахнул руками-крыльями, внезапно оказался рядом, обнял за плечи, не переставая декламировать: — Да я здесь пригвождённый тобой, приколоченный! К черту небо! Силы нет! Я обесточенный! Он театрально уронил голову Лёхе на плечо, замер на миг и вновь отстранился со смехом. Лёха с опаской огляделся по сторонам, но улица была пустынна – только белая пелена да фонари. — Вот ты чудной! — хмыкнул Лёха, но и у него в груди топталось что-то такое, что-то похожее, но чего он не мог выразить словами. Эрик тряхнул волосами, поклонился. — Экспромт! — сообщил он. — Кто? — глупо переспросил Лёха. Эрик снова рассмеялся. Лёха не выдержал, тоже хрюкнул. Наверно, это заразно. ###### А потом был Новый год. Среди буйства фейерверков, шума петард и пьяных песен неуместно затесался уголок в старой сталинке, где тихо мерцала ёлка, пахло нафталином и мандаринами. Весь мир кружился в праздничном хороводе, а здесь время замерло. — Батарейка села! — Лёха потряс дешёвый китайский будильник, но стрелки намертво встали на одиннадцати. Эрик скрупулёзно очищал мандарин от белых прожилок, сидя на полу возле дивана. Он поднял сосредоточенное лицо на Лёху, улыбнулся так спокойно. — Думаешь, мы не узнаем, когда настанет Новый год? Он ведь всё равно настанет... Лёха подошёл ближе, сграбастал горсть очищенных долек. — Мы услышим! — едва смог выговорить он с набитым ртом, брызгая соком. Эрик возмущённо принялся за новый мандарин. Лёха не мог ни в одном пьяном сне представить, что будет вот так... Эрик пропал после ночной прогулки. Просто сел тогда в первый автобус и уехал, махнув рукой на прощание. А Лёха поплёлся домой. Ему вдруг стало холодно, заныли отяжелевшие ноги. Добравшись до кровати, он упал лицом в подушку и провалился в пустой сон без сновидений. Рано утром Андрей громыхал в прихожей чемоданом, шептался с Евдокией. — Всё, съехал наш Андрюша! Совсем! Такой хороший мальчик! — сокрушалась старуха на кухне под чашечку кофе. Лёха не знал куда себя деть и от нечего делать случайно устроился грузчиком в соседний гастроном. Поясница отозвалась ему уже на третий день после работы, но деньги немного облегчили страдания, как и Евдокия, что заслышав подозрительные стоны, ворвалась в комнату, но вместо предполагаемого непотребства, увидела скрюченного квартиранта. Она натёрла Лёху вонючей мазью, обмотала шерстяным платком и велела лежать. И Лёха лежал, изредка ползая пожрать, пока боль не отпустила. День сменялся ночью, а он был беззащитен перед собственными мыслями, приходилось их думать, и все они в итоге сводились к Эрику. Лёха для себя решил, что это всё ничего не значит. Эрик ему чисто по-человечески симпатичен, на него приятно смотреть, приятно слушать, у Лёхи немного кружится голова, когда Эрик смеётся, но это же пустяк. Лёха закурил у окна, кутаясь в пёстрое одеяло, и снова завис над телефоном. Он столько раз намеревался позвонить, наконец решился, но вместо живого голоса услышал лишь равнодушное "абонент не абонент". — Сука! — психанул Лёха, отбросив телефон на подоконник. Как можно вот так просто взять и на неделю проебаться?! Евдокия тихо поскреблась в дверь, в щели показался её длинный нос. — Алёш, ну я пошла! Уже девять. Теперь уж только в следующем году свидимся! Ты тут сам не соскучишься? — Не, Евдокия Ильинична, идите! Всё будет путём! — жизнерадостно откликнулся Лёха. Она заползла в комнату целиком, вся такая нарядная, с накрашенными губами, положила на стол красивый пакетик. — С новым годом, Алёша! — улыбка набросила на лицо сетку новых морщин. — Блин, ну чё вы, Евдокия Ильинична! Не надо! — смутился Лёха. — Не звизди мне тут! — цыкнула хозяйка. — Ну всё, теперь точно пошла! Лёха слышал, как она обулась, надела тяжеленную дублёнку в пол, зазвенели ключи, хлопнула дверь, и в квартире воцарилась жутковатая тишина. Он заглянул в пакет – чёрные мохнатые носки, горсть конфет, мандарины, символический брелок. Вот же кошёлка старая! Лёха пожалел, что нет у него граммофона. Как хорошо тогда в заброшке звучали голоса с пластинок. Он слушал, и всё становилось каким-то понятным, и видел он яснее себя и других. Эрик обязательно ввернул бы какую-то муть про воздействие музыки на человека. Эрик... Эрику похуй! Он любит драму и водку мешать с колёсами! Когда в дверь позвонили, Лёха едва не выронил пакет. На пороге стоял улыбающийся Эрик. — Здрасьте, блять! — ошарашенно выдохнул Лёха. Эрик отодвинул его плечом, вошёл, занося с собой запутавшийся в волосах морозный ветер и два шуршащих пакета. — Мимо проходил, Евдокию встретил. Говорит, ты здесь грустишь. Дай, думаю, зайду, тоску твою развею! — Чё с телефоном? — спросил Лёха, офигевая от бутылок, нарезок и лотков с салатами, которые Эрик выгружал на стол. — Разрядился, — этот чёртов принц даже ухом не повёл, но зато непринуждённо повёл плечиком. Эрик покончил с продуктами, вернулся в прихожую, снял пальто, пошёл мыть руки. Он вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто вчера ещё виделись. А Лёха не мог отделаться от мысли, что все эти дни Эрик был с Доктором и жил свою обычную жизнь. Лёха, вопреки нагоняю от хозяйки, закурил прямо в кухне. Бездумно пялясь в тёмный двор, слушая шум воды из ванной, он встретил Эрика таким гневным взглядом, что тот застыл, как школьник. — Лёёш, ты чего? — Ничего! — Лёха выпустил тугую струю дыма сквозь сжатые зубы, отвернулся к окну. Эрик шагнул к нему, ткнулся носом в висок, обволакивая своим пряным облаком и обездвиживая близостью. — Скучал? — тихо выдохнул он. Лёха мстительно покачал головой, невольно скользя кожей к коже. Это было словно анестезия – прошли волнения, он забыл, почему злился. Это не значило ровным счётом ничего, но мир вокруг изменился. В открытую форточку ворвался детский смех, свист шутих, редкие взрывы петард. Окна напротив через одно весело мигали гирляндами. Они накрывали стол в Лёхиной комнате, лениво цедили Кагор. — ...это же закостенелое мещанство! Понимаешь, ведь совершенно неважно, в какой день ты станешь радоваться, пить шампанское, но счастье почему-то принято обязательно приурочить к какой-то дате! — вдохновенно вещал Эрик, расставляя тарелки. Лёха хватал со стола нарезку, краем уха слушал его трёп, и радостно отчего-то было, как в детстве. Эрик оказался из тех сумасшедших, кто чистит мандарины едва ли не под микроскопом. Забавное, но совершенно бесполезное наблюдение. Лёха ловил себя на мысли, что залипает на нём. Ничего серьёзного, просто зимой, когда повсюду грязь и холод, глаз отдыхает на длинных пальцах, на чёткой линии самодовольных губ, на тени от ресниц... Так откровенно пялиться уже было неудобняк – он поискал, на что отвлечься, взглянул на время. Часы застыли. Бой курантов они слушали по телевизору и из каждого окна, а затем на улице начались настоящие боевые действия. Взрывы залпами раздавались со всех сторон, светопредставление набирало обороты. Вдвоём они стояли у окна, на лицах вспыхивали отблески рвущихся салютов. Лёха осторожно косился на Эрика, а тот зачарованно глядел во двор. Он был так близко, что можно было различить узор зрачка. Он повернулся внезапно, без предупреждения, застал врасплох, поймал на месте преступления. Упёрся черными провалами, глаза в глаза... Лёха запнулся о свои мысли, увяз в смоле. Помедлив, Эрик склонился осторожно, с опаской, будто боясь схлопотать в челюсть, невесомо коснулся губ. На миг Лёха перестал дышать, но тут же опомнился, отпрыгнул, уселся за стол, взъерошивая волосы. Эрик остался стоять у окна, он вытащил из-за уха сигарету, ссутулившись, прикурил и облокотился задом на подоконник. В полумраке он казался нереально-киношным, в сизой дымке, с изящно изогнутым запястьем и этим томным блеском глаз из-под длинной чёлки. Лёха ни одной такой бабы не видел, у блядей не видал такого взгляда. — Прости, — тихо и ровно сказал Эрик, но Лёха понимал, что раскаяния там ни на грамм. Никогда до встречи с Эриком он не думал о чувствах. Когда все пацаны хватали девчонок за ляжки, Лёха тоже хватал, но не потому что так уж хотел, а просто, чтобы не отставать от прошаренных старшаков. И когда Лариску в тачке её хахаля трахнул, тоже не испытывал каких-то особых чувств – было просто приятно, галочку поставил. Эта галочка вылезла ему боком. Глупо всё вышло, Лёха зарёкся с бабами дело иметь. А жизнь, сука, прикололась и подкинула ему Эрика. Манерного, слащавого педика! Красивого и талантливого наркомана-алкоголика! Блядскую головоломку! Эрик, закусив губу, исподлобья смотрел на Лёху сквозь сигаретный дым, подсвеченный салютами. Смешной, растерянный – он так боялся себя и от страха бил больно, наотмашь презрением, а потом целовал – жестоко и равнодушно, не зная, что убивает. Ему невдомёк, что у Эрика холодеет в груди от ужаса каждый раз, когда они находятся на расстоянии меньше вытянутой руки, но Эрик вынужден делать шаг навстречу, иначе умрёт. Как сейчас. Как сегодня, когда он шёл сюда на ватных ногах, не зная чего ожидать, после недели тишины. Вдохновлённый их последней встречей, Эрик без сожаления сжигал мосты, рвал на клочки прошлое в угоду собственному безумию. Ему совсем не жаль, но при воспоминании о неприглядной драме до сих пор было не по себе. — Я ухожу! — заявил он тогда Паше. — Так скоро? — буднично поинтересовался тот, взглянув на наручные часы. — Побудь ещё.. — Паша запустил руку под простынь, накрыл ладонью обнажённое бедро, намекая на продолжение. Но Эрик смотрел прямо, курил как приговорённый к смерти. Знал, что сейчас всем будет больно. Паша замер. Сверлил его висок убийственным взглядом до тех пор, пока Эрик не прервал его встречным – холодным и отстранённым. — Из-за него? — осипшим вдруг голосом спросил Паша. Эрик молча кивнул, затушил сигарету в пепельнице. Всё из-за него. Он считал дни, когда наконец сбросит с себя груз долгих, пустых отношений и уйдёт туда, где никто его не ждёт и не любит. Но быть счастливым на краткий миг лучше, чем влачить жалкое существование. Эрику не было стыдно за тот разразившийся скандал, но было стыдно ходить потом перед матерью с голыми руками. На автомате он и сейчас одёрнул манжеты рубашки. Лёха с сердитым сопением уплетал праздничный ужин, бросая редкие взгляды в его сторону. — Слышь, а доктор твой знает? — грубо спросил он, будто прочёл мысли. Эрик кивнул, затягиваясь. — И чё? — продолжал допытываться Лёха, будто ему не всё равно. — Ничего... — Эрик пожал плечами. — Я ушёл от него. Лёха заморгал светлыми ресницами. — Из-за меня что-ли? — голос его вдруг подвёл, он даже жевать перестал. Эрик не нашёл, что ответить, уставился во двор, где всё ещё продолжалась новогодняя вакханалия. В очередной раз вслух признавать свою слабость язык не повернулся. Лёха закусил губу. Вся эта канитель с непривычки изрядно вымотала его, но ничего не чувствовать он больше не мог. Он смотрел на Эрика и внутри поднималось что-то ранее неведомое, такое, за что на районе бьют арматурой, о чём стыдно говорить и даже думать. Эрик задумчиво курил в окно, ветер шевелил его волосы. Он обернулся через плечо, улыбнулся загадочно, как ебучая Мона Лиза. Лёха только и мог, что удивляться его переменчивому настроению, но чувствовалась в этом какая-то фальшь. — Надо это отпраздновать! — встрепенулся Эрик. Он вернулся к столу, с приятным хлопком откупорил шампанское, прильнул губами к горлышку, собирая пену. Отпил прямо из бутылки, роняя капли на грудь и на пол. Лёха едва не задохнулся. — Вот и какого хрена ты такой?! — буркнул Лёха, наблюдая, как Эрик тыльной стороной ладони стирает с подбородка пенящуюся дорожку. — Какой? — Эрик с обезоруживающей полуулыбкой передал бутылку. Шампанское ударило в нос и в голову, язык вдруг стал плести какую-то невероятную чушь. — Красивый! — как оскорбление выплюнул Лёха. — Я тебе нравлюсь? — удивился Эрик, состроив брови невинным домиком. Лёха смешался, как девственник. Отвести взгляд он не мог, провалиться сквозь землю тоже. — Нуу... как друг, — он, краснея, передёрнул плечами, зачиркал зажигалкой. — Значит, и целовал ты меня чисто по-дружески? — лукаво улыбнулся Эрик, делая шаг вперёд. Лёха потупил взгляд. — Ты тоже красивый, Лёш! — Эрик склонил голову набок, разглядывая растерянное лицо. — Ты, когда за ящером пришёл, я сразу понял, что хочу с тобой дружить... — он говорил вкрадчиво, этим своим низким вибрирующим голосом, от которого на затылке приподнимались волосы. Сжав кулаки, Лёха вскочил со стула. — Ну и нахрена тебе такой друг? — ощетинившись, выпалил он. Подошёл вплотную, дерзко вздёрнув подбородок. — Ты забыл, кто я? Чё я тогда тебе говорил и чё делал? Напомнить? Эрик моргнул, вжал голову в плечи, будто готовый, что сейчас его будут бить. — Нет! Пожалуйста, замолчи! — попросил он, мотая головой. Лёху понесло. Это было больно и горько, но он столько об этом думал, что больше просто не мог держать в себе. Вся вина, что копилась в нём, выплеснулась наружу серной кислотой. — Я тебе напомню! — шипел он, пытаясь образумить безумного. — Ты тогда наводку мне дал, помнишь?! Ожерелье помнишь? А в переходе что я тебе говорил? Ты и тогда хотел со мной дружить?! Эрик пошатнулся, запустил руки в волосы, замотал головой, закрыл ладонями уши. — Замолчи, пожалуйста, Лёш! — взмолился он, отступая назад. — Ничего не было, пожалуйста! Ничего не было! Я пошёл домой спать, потом был концерт, потом занятия, репетиции! — Эрик будто повторял заученную мантру, силясь не сорваться в крик. — Ничего не было! Слышишь?! Эрик зажмурился, беспомощный перед лавиной памяти. Он запретил себе помнить, как едва не умер в прошлом году. Как он тогда жаждал смерти, как искал ее! Но смалодушничал. Его закрутило в водовороте наркотиков и алкоголя – знал же, что болен, и добровольно шёл на дно. Эрик запретил себе вспоминать. Он хотел любить человека, а не его страшную тень из прошлого, натворившую столько бед. Но тень вернулась. — Дружить он, блять, хотел! — ядовито передразнил Лёха. — Ты тогда и ментов распинал, и с ожерельем меня не сдал! Поступил как мужик! А я вот спидорасничал, слышишь! Охуенный друг! Это ты помнишь, Шуберт?! Эрик дёрнулся, перевёл на Лёху пустой взгляд. — Я ничего не помню... — прошептал он, пряча лицо в ладонях. Из самых тёмных глубин памяти медленно, будто проявляясь на полароидном снимке, стали проступать уродливые очертания прошлого. Эрик шёл к Славе в бреду. Он помнил, что случилось нечто страшное. Его растоптали и предали. Но прежде, чем это произошло, Эрик пошёл на преступление. Он привёл к другу страшного человека, да и не человека вовсе – демона. Он выпотрошил Эрику душу, затуманил разум и наплевал, растирая грязными подошвами. Слава встретил его с опухшим разбитым лицом, посторонился, впуская в дом. Везде царил беспорядок, сорванные картины стояли вдоль стены. — Ты один? — с издёвкой спросил тогда Слава. Эрик оглянулся, страшась увидеть нечисть за плечом. — Слав, послушай, вчера так глупо вышло... Прости... Слава скрестил на груди руки, мотнул головой в сторону кабинета. — У меня на столе лежит заявление на твоего дружка, могу и тебя вписать! Не ожидал, Эрик, не ожидал. — Я тоже, — хмыкнул Эрик. — Пожалуйста, не нужно заявлений, Слав. Ты ведь сам сказал, что завещаешь ожерелье мне... — А я что, уже умер? Эрик помотал головой, поднял больные глаза. Слава шагнул к нему, положил прохладную сухую ладонь на щёку. — Ты глупый мальчишка! Я готов был отдать тебе всё! Но ты слишком горяч! Ах, мне бы твои годы! — улыбнулся он, любуясь. — Слав, мы пьяные были, а потом... он сбежал... Прости... — Эрик даже не глядел в лицо своему духовному наставнику, но голос дрожал на грани истерики. — Прощу, — улыбнулся Слава, — с одним условием... — он приблизился, потянул носом у самого уха. — Славунь, — с облегчением выдохнул Эрик. — Что захочешь! Слава прошёлся по комнате, плеснул себе виски. — Ты всегда мне нравился... — тихо заговорил он после долгого молчания. — Особенный такой... Эксклюзивный. Ты и сам знаешь, далеко ведь не глупый. А теперь я даже рад. Имею право, так сказать... — он усмехнулся в бокал, взглянул на недоумевающего Эрика и нарочито безразлично вздохнул: — Раздевайся, мой мальчик... — Эрика била нервная дрожь, он решил, что ослышался, но ледяной взгляд пронизывал мстительной решимостью. Дрожащие пальцы выталкивали пуговицы из петель так медленно, будто от этого зависело, сколько Эрик ещё проживёт. Он не стал озадачивать себя вопросами морали и нравственности – он спросил цену, Слава озвучил – нужно платить. Эрик стащил рубашку с плеч, остался стоять в одних брюках. От холода мелкие волоски на руках и груди вздыбились, соски затвердели. Слава ждал. Негнущимися пальцами Эрик расстегнул ремень, потащил вниз бегунок молнии. Он убеждал себя, что в этом нет ничего страшного. Страшно было вчера, а сегодня всё нормально. Оставшись в одном белье, Эрик замер, не зная куда деть глаза и руки. Слава сел в кресло, кивнул Эрику на свой топорщащийся халат. Эрик сглотнул. Этого не может быть. Добрый, умный Слава не может хотеть от него подобного. Они же говорили о жизни, о музыке, мечтали, вместе пели и пили... Да, а потом он его ограбил. Привёл в дом волка в овечьей шкуре. Эрик послушно шагнул вперёд и опустился на колени. Под пристальным взглядом было неловко до слёз. Слава привлёк его к себе, мягко надавил на затылок, задал темп. Эрик остро ощущал, как обманчиво-нежная рука в волосах то перебирала пряди, то сжималась в кулак. Слава поднял его с колен, облизал потемневшим взглядом с головы до ног, а затем подтолкнул в спальню. Он брал его несдержанно, жадно целовал в безвольные губы. Эрик словно умер и теперь видел себя со стороны. Видел собственные стеклянные глаза, одеревеневшее тело поперёк широкой кровати, и Славу, который с каждым толчком прощал его. Эрик ушёл в себя, отрешился от действительности, расплачиваясь за собственную оплошность и чужое предательство. Слава сбился с ритма, коротко всхлипнул и, содрогаясь, повалился на мёртвую грудь, в которой разорвалось сердце. Затем он милостиво отдал заявление, запечатав побелевшие губы поцелуем. Эрик не помнил, как дошёл до дома. Он сжёг в раковине смятый лист, исписанный изящным почерком, и вместе с бумагой сгорело и что-то внутри. Тогда Эрик едва не свихнулся, силясь забыть... А сейчас, год спустя, человек из прошлого жестоко, без анестезии вскрыл воспалённый нарыв. Эрик почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, бледное лицо покрылось испариной, он закрыл рот ладонью и, спотыкаясь, бросился в ванную. Его скрутило над унитазом в рвотном спазме. Он намеренно совал два пальца в рот, надавливая на корень языка, чтобы избавиться от той мерзости, что всплыла на поверхность, но кроме слюны, стекающей по дрожащей руке, ничего не было. Лёха ворвался следом, сорвав дверь со щеколды. — Да сука ж! — он обхватил Эрика за плечи, помог подняться, умыл над раковиной и усадил на край ванны. — Прости, слышишь! Я перегнул! — Лёха тряхнул его, заглянул в красные глаза. — Ты прав, нихуя не было! Мы сначала начнём! Ну, хочешь, ожерелье можем вернуть твоему... как его?.. Славе! Эрик, мокрый и жалкий, оттолкнул Лёху и, оббивая стены, побрёл в комнату. — Нахуй Славу... — тихо процедил он, прикуривая у открытого окна. Таким его Лёха ещё не видел. Пьяным, голым, под кайфом, с передозом, но таким – никогда! Всё в нем будто сломалось, раскрошилось и рассыпалось. — Да нормально всё будет, слышь! — Лёха подошёл ближе, хотел хлопнуть по спине, но обнял одной рукой за плечи. — Я мудаком тогда был, зассал! Херовый из меня друг. Эрик будто не слышал, втыкал в окно невидящими глазами. Лёха уткнулся носом в плечо, отобрал сигарету, затянулся, долго молчал, прежде чем хрипло заговорить. — Когда отчим мамку лупил, я тоже сбегал. Боялся смотреть, слышать. Она кричала так страшно. Мне лет десять было, когда он её таки добил. Его на зону, а меня к бабке. А у меня знаешь, какая мамка была – красивая, пиздец, и добрая! А я её бросил тогда... И тебя тоже... — Лёха шмыгнул, всё расплывалось перед глазами. В полумраке мерцал тлеющий уголёк сигареты. — Ты извини меня за... ну, за всё, короче... Хуйни натворил, знаю... Эрик кивнул, забрал обратно свою сигарету. — Ты, правда, хочешь начать сначала? — тихо спросил он. Лёха растерялся. Одно дело успокаивать истерику и совсем другое – говорить по-чесноку. Он задумался и всё же несмело кивнул. — Ну а чё? Можно... — Лёха отошёл к столу, почёсывая взъерошенную голову, налил себе коньяка. — Мне вот двадцатка, шарагу закончил на слесаря. Травой барыжничал, базар местный с пацанами держали. Работы не было, кроме как на заводе... Сюда вот приехал, а тут ты... — он смущённо взглянул на Эрика и усмехнулся. — Тупо, да? Эрик покачал головой, тоже подошёл к столу, хлебнул коньяк из бутылки. — Не тупее, чем у меня. Языковой лицей, музыкальная школа, мама одна выла со мной. Регулярно получал за гаражами за примерное поведение. Лет в четырнадцать понял, что не такой, и потом всё как-то не заладилось. В институте только стало немного легче, а потом встретил тебя... — Эрик засмеялся невесёлым смехом, Лёха тоже хмыкнул в ответ. — А с бабой у тебя было? — задал он давно вертящийся в голове вопрос. Эрик улыбнулся, кивнул. — Я думал, что какой-то больной. Поговорить не с кем было. Попробовал быть как все, с одноклассницей там... но не сложилось. — Не дала? — сочувственно спросил Лёха. — Пф! — Эрик самодовольно фыркнул, закатил глаза. Лёха посмотрел на Эрика будто со стороны. Действительно, херню сморозил. Кто б ему не дал?! — Только я потом понял, что мне не это нужно, — Эрик смотрел так пристально, что стало не по себе, будто ствол в лицо направили. — Так, давай спать! Завтра ещё будет время, — спохватился Лёха. — Новый год вышел ебанутый какой-то! — Как встретишь, так и проведёшь, — улыбнулся Эрик, расстёгивая рубашку. Лёха выключил телевизор и гирлянду, комната погрузилась в темноту, разбавленную только жёлтым светом фонаря за окном. С улицы через открытую форточку слышалось нестройное пение. Он разложил диван, Эрик в одних джинсах завалился на край. — Двигайся, я с краю сплю! — грубовато скомандовал Лёха, бросая на диван подушки. Эрик нехотя переместился, подмяв одну из них под грудь. Лёха набросил на него одеяло и лёг рядом, закинув руки под голову. — Почему? — глухо спросил Эрик в подушку. — Вдруг шухер какой... — как само собой разумеющееся бросил Лёха. Эрик тихо хмыкнул и больше не болтал, вскоре он мерно засопел, измотанный своими припадками. Лёха не мог спать, пялился в темноту и всё думал – о том, что у Эрика беды с башкой, и что по нему дурка плачет; что из всех людей в том автобусе именно Эрик подобрал "ящура" и, может, Эрик был прав, когда говорил, что случайности не случайны... И что никогда ещё он не встречал таких, как этот Эрик! Был в нем надрыв, оголённый искрящий нерв, он так тонко чувствовал эту блядскую жизнь, но не умел её жить. Эрик Эрик Эрик – имя билось в черепную коробку, оседало горечью на языке. Лёха раздражённо сдёрнул одеяло, сел, заскрипев диваном, закурил смятую в кармане сигарету. Он бросил взгляд через плечо, где под стенкой на животе спал Эрик. Друг, которого он целовал в губы... Лёха взъерошил свои волосы, тихо выругался сквозь зубы. Развернувшись вполоборота, он прикоснулся к широкой спине "друга" кончиками пальцев, осторожно, чтобы не разбудить, провёл по торчащей лопатке, отдёрнул руку, вскочил, вновь заскрипев диваном. — Пиздец! — выдохнул он вместе с дымом. Похоже, сегодняшняя истерика и его не обошла стороной, передалась, как вирус. Нервы звенели, сердце бу́хало в грудину. Эрик выглядел таким беззащитным и хрупким, как тогда в заброшке... Сердце совсем обезумело, болезненно сжалось от ощущения чего-то ужасающе неотвратимого, чего-то, что ещё не случилось, но непременно случится с этим хрустальным принцем, если его не остановить. Лёха хлопнул подряд две рюмки водки, пытаясь заглушить чувство вины, которое сегодня вырвалось наружу сокрушительным ураганом и сейчас не давало вздохнуть. Ещё две рюмки позволили спокойно принять тот факт, что Лёхе нравится видеть Эрика на своём диване – и вовсе не из очевидных причин, а потому, что если Эрик рядом, значит с ним всё нормально; значит, Лёха сможет его защитить. И неважно, с чем придётся столкнуться – с миром, который ненавидит таких, как Эрик, или с самим Эриком, который ненавидит самого себя ещё больше. Лёха снова закурил, уже бесстрашно разглядывая белеющую в полумраке спину, разметавшиеся по подушке волосы, беззащитную пятку, виднеющуюся из-под одеяла. Ещё рюмка, и он окончательно смирился с тем, что Эрик ему нравится – со всеми демонами, тараканами, закидонами – вот такой замороченный...