Девушка, что живёт по соседству

             Когда мама была на работе и не притаскивала в квартиру маргинальных гостей, в доме было бездушно тихо. Как-будто бы здание готовят под снос и всех-всех добровольно-принудительно пришлось выселить. Алёна раньше тишины боялась, старалась быстрей заснуть и считала с закрытыми веками барашков. А сейчас было не страшно. Алёна знала, что теперь она не одна. Она за всю жизнь успела полюбить множество вещей: старую полинявшую футболку; художку и Ирину Анатольевну, вечно страдающих Сократа и Венеру; рубиновую дешёвую Тонику в серебристом тюбике; фиолетовый цветочек; свою комнату с потрескавшимися обоями; дворовых ребят, походивших на заблудших не в свой район котов; Сашу Горбачёву. Любила она самозабвенно и по-глупому искренне. Но спокойствие находилось только в последней. Только Саша Горбачёва-художница-лесбиянка-Мать Тереза-по соседству, любила её горячо и долго, а как казалось Алёне, вовсе — вечно. Поэтому теперь она была не одна.       Тишина не пугала. И не напрягала. Алёна сидела рядом с Сашей на её балконе и курила. На настенных часах было три часа ночи. Саша практически полузаснула, поэтому молчала и даже не фыркала от алёниных сигарет, а только наблюдала за её изящным тёмным силуэтом слипающимися глазами. За окном сгущалась темнота, чёрная, лишенная и единого светлого участка и казалось, даже звездочки. Было тихо и темно, и кому-то наверняка одиноко; но Алёне больше не было страшно. — У меня странное предчувствие, — решает поделиться Алёна мыслями и косится на полулежащую на её коленях Сашу. — Страшно? — только и спрашивает та, слабо сжав руку младшей, еле нашедшуюся в ночной густой темноте. — Нет, — уверенно и твердо заверяет Алёна, а потом будто бы осекается. — Ты же не бросишь? — вопрошает она и голос вдруг вздрагивает.       Потому что знает, что если Саша бросит, ей снова будет страшно, очень и очень. — Тебя? Тебя не брошу, — тихо и почти неразборчиво говорит она. — Я нужна тебе, а ты, пиздец как нужна мне.       Алёна докуривает и втихомолку скидывает сигарету за борт. В окно. — Ещё раз так сделаешь… — начинает Саша, но не заканчивает — наверное, сонный мозг сбился с мысли. Но Алёна знает концовки сама: «выпорю тебя, я серьезно» или «пойдешь собирать, а потом прогуляешься до мусорки». Она всегда кидала сигареты с сашиного окна, а потом слушала её невесомые угрозы, которым обычно сопутствовала улыбка. — Мне кажется скоро будет какой-то… ну, типо, решающий разговор с мамой, — вдруг разъясняет причину странного предчувствия Алёна, хотя Саша не интересовалась. — Круто, — хмыкает Саша и аккуратно и слабо целует алёнину руку. — Только будет больно. Всегда больно, наблюдать за тем, как что-то рушится. Но, не разрушив до основания «зло», не построишь «добро». Потому что вместе они быть не могут, — девушка сонно, но пристально смотрит Алёне в глаза, хоть и видит в них только белёсые блики от фонарных столбов с улицы. — Зато… Тогда я точно увезу тебя в Питер, у нас будет уютный дом, кот, собака и мы будем самыми счастливыми в этом мире, — подытожила Саша шутливо и закрыла глаза, укладывая поудобней голову на коленях любимой девочки.       Алёна грустно посмеялась, запустив в сашину копну волос пальцы. Ей не страшно, но на душе печально. Не хочется ломать себя, если это действительно надо. — Са-аш, — снова тянет девочка, заглядывая в вновь приоткрывшиеся глаза. — Пошли в комнату?       Саша шепчет что-то нечленораздельное, что-то на своем языке страны Снов, и приподнимается. Встает, опираясь на подоконник и ждет Алёну, попутно пародируя Пизанскую башню. Алёна на неё невольно засматривается: на такую растрёпанную, домашнюю, родную и шатко стоящую. В коричневых кофейных глазах плавают узористые блики от уличных фонарей, спутанные волосы небрежно спадают на лицо и Саша невольно жмурится. Алёна наконец-то отмирает и аккуратно смахивает пряди волос с её глаз. Подходит вплотную, чуть привстает на носочки, чтобы дотянуться до сашиного лица и робко, невесомо целует её губы. Всё ещё как-то неумело, но целует. Саша отвечает, но старается не перенимать на себя инициативу. Начала всё-таки Алёна.       Целуются на балконе они ещё долго. Алёна жмётся к Саше, тыкается носом ей в ключицу и утопает в нежностях и ласковых словах, которые нет-нет, да слетали с её опухших от поцелуев губ. Саша, находу засыпающая ещё считанные минуты назад, забыла о былом желание коснуться головой о подушку и провалиться в забытие на пару-другую часиков. Она вскоре начала бояться любых своих действий и просто стояла, не двигаясь, уткнувшись в алёнину макушку — вдруг момент спугнёт?       А потом становится холодно. Алёна дрожит, почти что походя на человека, в эпилептическом припадке и Саша, скрепя сердце, утаскивает её в комнату, плотно захлопывая за ними балконную дверь.       В комнате тепло. Свет от лампы приглушенный, не яркий, такой интимный в данный момент. Алёна вдохновенно окидывает взглядом уютное помещение и тянет Сашу за руку: — Давай потанцуем? — Чего? — опешила на мгновение та, глядя в светящиеся голубые глаза звездной девочки. Алёна порой и вправду казалось сделанной из звезд — глаза так выдавали. Сама она, вся такая яркая, излучающая тёплое свечение и глаза её — самые сверкающие и горящие, точно две звезды в бесконечном тёмном небе. — Потанцуем? — вторит она и протягивает раскрытую ладонь. — Включим хоть что-то давай? — неловко шепчет в ответ Саша, не в силах отказать просящим глазам-звездочкам. — Например? — улыбается та, хватая в руки телефон. Он сейчас кажется чем-то ненастоящим, не из их мира, где были только они вдвоем и тихий свет винтажного торшера. — Земфира? — первое, что приходит ей в голову.       Почему бы и нет? Все любят Земфиру. Даже если и отрицают это — в голове она всё равно порой заедает.       Алёна включает «Хочешь?», хоть эта песня и начинала надоедать. Но более подходящей для них двоих и этой ночи, она не вспомнила. — Если честно, меня бесят твои внезапные идеи, — признается Саша, подавая Алёне руку. Алёна улыбается и сжимает тёплую ладонь своей, холодной, в ответ. — Я надеюсь, ты к ним привыкнешь.       Саша не отвечает. Сгребает, в почти буквальном смысле, Алёну в охапку и хрупко обнимает, не прижимая к себе. Музыка, нарочито тихая, играет медленно — не в оригинальной скорости. Девушки покачиваются в такт мелодии из стороны в сторону, делясь друг с другом своим теплом и молчаливой искренностью. Алёна летает в облаках философских мыслей, а Саша думает о том, чтобы та не начала возмущаться насчет их ленивого танца, если их движения за таковой вообще можно было считать. (Но чувствует она, конечно, тоже самое, что и младшая). — Я тебя люблю… — тихо выдыхает Саша и умиротворенно кладет щёку на алёнину розовую макушку.       Алёна вдруг замирает. На мгновение забывается, а потом, выкарабкивается с трудом из объятий и внимательно, пристально смотрит в кофейные глаза напротив. Они спокойные и довольные. Максимальная степень искренности. — Я… я тебя тоже, — Алёна снова падает в объятия, со спокойной душой, расслабляясь. Ей никогда так искренне не признавались в таких сильных чувствах, как любовь. Поэтому иногда своей Саше она до сих пор не могла поверить.       И пока они забыли об алёнином предчувствии. Пока они не знают, что Саша и взаправду увезет через пару месяцев Алёну в Петербург, где у них и вправду будет уютный дом — только кота и собаку они так и не заведут из-за алёниной астмы, — но зато каждое лето в их квартире будет заводится Маша; они по настоящему будут самыми счастливыми в этом мире, и об искренних чувствах Алёна будет слышать каждый Божий день, потому что для Саши она так и останется особенной звездной девочкой, до последнего.