Дом, окруженный лесом

Райнер вышиб себе мозги через две недели. Огромным ружьем, уперев его в пол, дуло засунув в рот, а курок умудрившись нажать большим пальцем ноги. Его так и нашли безвольно опирающимся на ружье, вся стена за ним была забрызгана кровью, осколками костей и ошметками других тканей. Его мать, обезумев от горя, придвинула стул к его стулу и, положив руку на неподвижное плечо, настойчиво просила встать или хотя бы поговорить с ней. Анни молчала, потупив глаза в пол. Конни не смог находиться в комнате, где это случилось, долго, в какой-то момент он резко выскочил в коридор, хлопнув дверью, а вечером напился в местном пабе до такого поросячьего визга, что Жану пришлось тащить его на себе домой. Я вызвалась ему помочь, дамы в помещении сетовали на то, что, дескать, командору не пристало таскать на себе солдат, которые не знают меры в выпивке. У нас не было ни сил, ни желания спорить. Мы просто молча вынесли скулящего и плачущего Конни наружу и потащили по улице, поглядывая, нет ли свободного извозчика, готового подвезти нас. Бронированного титана унаследовала Габи. Я не знала точно, по какому принципу наследуются по крови силы разумных титанов, потому, если бы у меня спросили, почему это была не Карина, я бы не смогла дать ответа. Младшая Браун узнала о случившемся на следующий день, она прорыдала несколько часов на плече у Фалько, но потом решительно взяла себя в руки. Я не сомневалась, что она сможет. Габи сильная и целеустремленная девочка, она морально сильнее многих детей своего возраста. Она пообещала доблестно нести службу на страже Новой Элдии, чтобы таким образом почтить честь ушедшего дяди. Я слышала ее речь, и от нее сводило скулы. Доблестно нести службу на страже Новой Элдии — это явно не то, чего хотят двенадцатилетние дети. Которым, к тому же, суждено умереть в двадцать пять. Я решила на время отойти от военных дел. Наступило мирное время; хотя Форстер кричал о необходимости создания боеспособной армии на каждом повороте, я хотела быть подальше от всего этого. Мне нужно было собраться и привести в порядок мысли, как и многим, вернувшимся из этого сущего кошмара. Жан на мое ходатайство об увольнении с пониманием кивнул и немедленно подписал все нужные документы. Мне в этот момент стало жаль парня — ему не дали времени отдохнуть. Что ж… Командор… Бывший командор спланировал все снова удобным для себя способом. Он герой нескольких войн, теперь ему самое время уйти на покой, передав свое дело молодым и, как обычно, забыв спросить у них разрешения. Жану — к которому так непривычно было обращаться «командор Кирштайн» — назначение не понравилось, но он смирился. В конце концов, больше было некому. Я была рада, что, по крайней мере, этот пост занял не Флок. Тот ушел в национальные войска, кажется, и я с ним, к счастью, больше не пересекалась. Уладив все бумажные дела, я отправилась на родину, в горы, решив попытаться найти хоть что-то, что могло остаться от моего дома, но ландшафт изменился до неузнаваемости: на месте, где были скалистые хребты, теперь лежало невысокое холмистое поле, по обе стороны которого стояли огрызки гор. Меня поразили их почти вертикальные склоны: было ощущение, что кто-то просто неаккуратно прокопал траншею между ними огромной лопатой. Я взобралась на ближайшую вершину, к которой был более-менее простой путь. Увиденное с наивысшей точки поразило меня еще больше. На местности внизу в некоторых местах виднелись четко и выразительно следы огромных ног. Горная цепь была в нескольких местах протоптана сотнями колоссальных стоп. Из знакомых мне семей спаслась только семья Саши. К сожалению, Артур Браус не был знаком с моей матерью, потому не смог мне помочь в ее поисках. Я объехала все близлежащие деревни, построенные после Гула, там тоже не нашлось людей, знакомых с моей матерью или хотя бы видевших подходящую под мое описание женщину. В некоторых местах я останавливалась, помогала строить новые дома, ухаживала за сиротами, искала семьи, готовые их принять… Это была общая война, хоть остров пострадал и не так сильно, как материк. Это была общая беда. У выживших не было времени наслаждаться долгожданным миром, нужно было отстраивать дома, искать приют для осиротевших детей, лечить раненых, хоронить убитых, помогать пережившим весь этот ужас избавляться от кошмаров… Я старалась поучаствовать во всем этом. В конце концов, я перестала искать мать. Я посетила множество городов и сел и, не найдя ее там, просто в мыслях почтила ее память. Она всегда говорила, что у нас с отцом сердце следует перед умом, но это именно то, что ее в нас особенно восхищает. Потому я решила сделать то, что ее бы восхитило — оказать людям в округе помощь, на которую я способна, отдать все свои силы, чтобы облегчить их участь. В Митре я снова появилась через полгода. Когда в поселках и городах в южном округе ныне разрушенной стены Роза не осталось для меня общественной работы, я решила перебраться обратно в столицу. Я не определилась с тем, что именно собираюсь делать дальше, но на окраине у меня была небольшая уютная квартирка — приобрела на накопленные за время службы деньги как раз перед отъездом на материк. Хитч, узнав об этом, закатила глаза и назвала это бесполезной тратой, но обещала присмотреть за ней, пока я буду шпионить. Я позволила ей распоряжаться квартирой по собственному усмотрению. В конце концов, Хитч Дрейс была гораздо более рассудительной, чем я, и обладала деловой хваткой. Ей я могла доверить это дело. Первое, что мне бросилось в глаза по возвращении в столицу, — это огромная статуя посреди одной из главных площадей. Я поморщилась, узнавая знакомые черты. Флок Форстер? Я, конечно, помнила, что его тоже сделали героем войны и наградили медалями и званиями. Но чтобы изваять статую… Кажется, я многое пропустила, пока странствовала по просторам, где родилась. — Как давно здесь эта статуя? — спросила я у пожилой женщины, стоявшей рядом со мной и рассматривавшей памятник с каким-то задумчиво-печальным лицом. — Да где-то через месяц после смерти господина Форстера и поставили, — не отводя взгляда от статуи, ответила она, а затем все-таки посмотрела на меня и слегка удивилась. — Вы не местная? — Я… — я пожала плечами, не сразу сориентировавшись. — Я отсутствовала долгое время… Значит, господин Форстер мертв… — мне удалось произнести «господин Форстер» достаточно невозмутимо: кажется, работа под прикрытием не прошла для меня бесследно. — О, да, ужасная смерть! — включился в разговор парень по левую руку от меня. — Дом сгорел дотла, тело еле нашли среди обломков… — Да это даже телом нельзя было назвать! — продолжила старушка, взмахнув руками. — Обугленный непонятный кусок плоти… — Но как-то опознали, — развел руками парень. — Я в этом всем не разбираюсь, но это точно был господин Флок. Герой Элдии, человек, который боролся за нашу свободу! — он сжал кулак и поднес его к груди. — Чем он заслужил такую жуткую смерть?! Я не могла сказать, заслуживал ли Флок смерти. Это было странное ощущение и странное восприятие: я понимала, что сейчас не могла пожелать ему смерти, но с известием о том, что он мертв, в душу закралось злорадное удовлетворение, которое я успешно скрывала от этих двоих, которые, к счастью, говорили друг с другом больше, чем со мной. У меня был личный список причин, по которым я лично желала его убить, и первой в списке стояла смерть Ханджи, но… я ведь по какой-то причине тогда не нажала на курок сразу же. Я замешкалась, потому что у этого мерзкого Форстера было обличье человека, он был человеком, а значит… я искала в нем какую-то человечность, чтобы не убивать его? Если бы я тогда убила его, это была бы моя личная прихоть, мое личное желание, мое личное правосудие… Возможно, стоило это сделать. Была бы моя душа спокойнее в таком случае? Я… Я не знаю. Может, моя душа тогда отчаянно искала причины не желать ему смерти. — Поговаривают, это вообще было убийство, — покачала головой женщина. — Да-да, я тоже что-то такое слышал, — задумчиво ответил ей собеседник. — Вроде на теле нашли следы многочисленных резаных ран… — продолжила женщина, а между тем в их разговор включился еще один собеседник — солидного вида мужчина. — Не знаю, что там можно было найти, — он с сомнением покачал головой. — В некоторых местах тело прогорело до костей. Но одно могу сказать точно, — мясистая рука поправила изящное пенсне. — Такой пожар не происходит от случайно оброненной спички. Да и Флок был не из тех, кто ведет себя с огнем столь неаккуратно. — О, Вы знали господина Форстера?.. Я тихо отошла на несколько шагов от оживленно переговаривающихся горожан. Мне, откровенно говоря, было неинтересно. Погиб Флок по своей неосторожности или его убили — до этого мне не было никакого дела. Задумываться об этом я не хотела. Быть может, он серьезно перешел кому-то дорогу… Какая мне разница? В конце концов… Время, кажется, чуть залечило рану. Я начала задумываться о том, почему же я тогда не нажала на курок… Но сейчас эти раздумья ничего не значили. Флок Форстер был мертв. И, хоть признавать это мне было горько и некомфортно, я… испытывала какую-то радость от этой новости. — Уже уходите? — окликнул меня парень, с которым я пару минут назад разговаривала. Я обернулась и одарила его извиняющейся улыбкой. — Да, простите. Дела… — Ладно, тогда удачного дня, мисс…? По интонации я поняла, что он ожидал услышать в ответ мое имя. Но я уже отошла на достаточное расстояние для того, чтобы притвориться, будто я его не расслышала. Жан был рад меня видеть и очень сокрушался по поводу того, что не удалось позвать меня на их с Микасой свадьбу. До меня, тогда находящейся в глуши, новость о их свадьбе не дошла: в конце концов, людям из мест, где я была, не было дела до того, кто там женится в столице. Даже если это был нынешний командор Разведкорпуса. Им в первую очередь нужно было отстроить жилища, накормить нуждающихся и пристроить сирот. Но, естественно, когда я узнала о таком событии в жизни этих двоих, я была искренне рада. Жан любил Микасу много лет — кажется, он говорил, что со времен кадетства. Все это время он старался добиться ее расположения, но она была по самую глубину души увлечена Эреном Йегером, с которым росла вместе. И теперь, когда Эрен был мертв, ей нужен был тот, кто научит ее заново улыбаться. Я действительно была рада, что этим человеком оказался Жан. Он действительно мог своей любовью исцелить ее разорванное сердце. Когда Жан предложил выпить чаю или чего покрепче у себя в кабинете, я не отказалась. В конце концов, он был моим другом, довольно близким другом, и мне хотелось поговорить о многом после своего долгого отсутствия в столице. Правда, от крепких напитков я отказалась: я в целом не имею привычки пить что-то крепче вина, а сейчас еще и не было настроения. Потому Жан распорядился приготовить чай в термосе и оставить нас одних. Когда его указания были выполнены, он налил мне горячего напитка в красивую чашку с золотистым орнаментом, себе же плеснул в прозрачный стакан виски. Разговор стал клеиться сразу. Впрочем, я не припомню моментов, когда мне было тяжело говорить с Жаном Кирштайном. — …В общем, ребенок королевы Хистории — от Эрена, — Жан допил остатки виски в стакане и налил себе еще. — Хитрый стервец продумал это наперед, — он хмыкнул и усмехнулся, кажется, даже восхищаясь этой хитростью. — Так в самом лучшем случае ему перейдут силы и Молотоборца, и Звероподобного, и Атакующего, и, что самое важное, Прародителя. Я кивнула и повела взглядом по диагонали. — И, выходит, перешли, — задумчиво поднеся руку к губам, я посмотрела в высокое окно за плечо Жана, — Зик ведь тоже мертв? — Да, — кивнул Кирштайн. — Капитан Леви снес ему голову. Я глубоко вздохнула. — Ясно… — сложив руки на груди, я покачала головой. — Я ведь до сих пор не расспрашивала, как там все происходило… Жан покачал головой и отвернулся. — Дело прошлое… Я понимала, что он не хочет об этом говорить. И, пожалуй, я понимала, почему. Я была занята в эвакуации мирных граждан, а Жан с командой был там, в самой гуще событий, в самом пылу битвы. Он вряд ли хочет вспоминать то, что там видел. Я бы на его месте, наверное, не хотела бы. Я решила сменить тему, хотя новая тема, подвернувшаяся мне под язык, выглядела не радужнее предыдущей. — Я видела, как обновили город… — я взглянула в сторону и цокнула языком. Жан хмыкнул, а затем залпом опрокинул в рот оставшийся в стакане напиток. Его лицо уже стало довольно румяным, а глаза нетрезво блестели. — Ты про статую на площади Свободы? — спросил он и, не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Отвратительная идея. Я был против… — он поднес кулак к губам и прикрыл рот — как мне показалось, скорбно. — Мы с разведчиками хотели добиться установки памятника хотя бы майору Ханджи, потому что… Ну, ты понимаешь… Я понимала. От Ханджи не осталось даже тела. Нечего было хоронить, нечего было класть в могилу. Я помнила, капитан Леви раньше собирал нашивки с курток погибших солдат, тела которых мы не могли забрать с поля боя. Хотя бы эти мелочи можно было присыпать землей, чтобы казалось, что это могила. В конце концов… Могила — это память. Тело может быть где угодно. А от Ханджи не осталось ничего. Это было… горько. Слишком кололо и резало внутри. Вызывало ощущение, что этот человек существовал только в нашей памяти. — Мы добились только установки мемориальной доски на доме, где он жил, — покачал головой Жан. — И замены надгробия на могиле капитана Леви. Теперь она хотя бы выделяется… Я сжала губы и опустила голову. — Они настоящие герои этой войны… — проговорила я сквозь стиснутые зубы, почти прошипела, чувствуя на языке неприятный вкус несправедливости. — Да, — согласился со мной Жан. — Только поди докажи это последователям Флока… Я с шумом выдохнула, сомкнув пальцы в замок. Видать, после войны Форстер стал здесь важной шишкой. Я не думала, что присуждение ему звания героя войны так повлияет на его популярность среди народа. Впрочем… Он и раньше был популярен — я не знала, почему, но был. Еще одно публичное признание его заслуг только укрепило его статус. Я встряхнула головой, думать об этом выродке не хотелось. — Ты вообще как? — спросила я у Кирштайна, доливающего себе виски, а мне — чая. — Справляешься? Парень рассмеялся, в его смехе слышались ноты усталости и печали. — Приходится… В конце концов, больше некому. Да и… экс-командор переложил это дело на мои плечи, я в глазах народа своего рода его «доверенное лицо»… Я скользнула взглядом по кабинету, задерживаясь на развешенных по стене справа от меня портретах. Конечно, портрет командора Смита тоже был там. — Кстати… — я сузила глаза, проницательно поглядев на Жана. — Куда вы его дели? Скормили кому-то? — не дожидаясь, пока Жан спросит, почему я так подумала, я пояснила: — Ну, в отставке с его-то силами он бесполезен… На этих словах я удивилась сама себе. Я никогда не рассуждала о людях, пользуясь терминами полезности или бесполезности. Я считала любую жизнь важной, хоть мне и приходилось отнимать жизни, причем нередко. Но здесь… сорвалось с языка, наверное, в его манере. Он привык распоряжаться людскими жизнями как фигурами на шахматной доске, он точно мог судить о человеке по тому, полезен он для его личных целей или бесполезен. Может быть, это была… какая-то бессмысленная и нелепая попытка мести за то, что он успел погубить столько жизней за время своего командования. Попытка, которая до него самого не дойдет, ничего ему не сделает. Глупая, но позволяющая выпустить какие-то горькие, злые эмоции. Жан отрицательно помотал головой и приглушенно произнес: — Нет, мы его… — он на мгновение задумался, сделав паузу, а затем продолжил: — Изгнали. — Изгнали? — я приподняла бровь. — Что он такого сделал, чтобы заслужить изгнание? — это заявление показалось мне даже забавным, я легонько улыбнулась. Жан поднял глаза на меня, в зрачках отражалась серьезность. Я удивленно ответила недоуменным взглядом. — Только… смотри, это секретная информация, — он оглянулся по сторонам, словно лишний раз проверяя, нет ли кого постороннего в кабинете. — Ты мой друг, потому тебе я могу доверить это, только, пожалуйста, никому не говори! — он взмахнул пальцем. — Хорошо… — кивнула я, просто пожав плечами. Жан собрался с духом, глубоко вдохнул и на одном выдохе произнес: — Он убил Флока. — Убил Флока?! — я вскочила со стула и чуть не опрокинула чашку. Перед посторонними у меня обычно довольно сдержанная реакция, но никого, кроме нас с Жаном, в комнате не было, потому я, не задумываясь, выплеснула свое изумление искренне. Но о том, что это секретная информация, я вспомнила вовремя, потому мои слова прозвучали резким шепотом. Правда, я потом все равно спохватилась и инстинктивно прикрыла рот рукой. Жан упер оба локтя в стол и, опустив на ладони голову, уставился в поверхность стола. — Не спрашивай… — произнес он глухо. — Крайне жуткая история, я и сам не хотел бы знать подробностей. Но он притащился ко мне в кабинет, когда я засиделся на посту допоздна, и все выложил в деталях… — на две-три секунды он замолчал, устало потер лоб, встрепав пепельно-каштановые волосы, а затем перевел взгляд на меня. — Ты была права. Он больной ублюдок. Я рассказала Жану все, что знала, еще перед погоней за Йегером. Тогда в успехе нашего предприятия сомневались почти все, и Жан впервые спросил у меня всерьез, почему я не доверяю командору. А я была слишком на нервах, потому свою неприязнь к Эрвину Смиту скрыть даже не пыталась. Жан в целом тоже не очень-то ему доверял, а после моего рассказа и вовсе ощетинился, но… мы в конце концов решили, что без него вряд ли выиграем эту битву. И пока он сражается на нашей стороне, нам ничего другого не остается. Нам придется ему поверить и надеяться на то, что мы не ошиблись в своем выборе. Забавно… Выходит, мы тогда использовали его так же, как он обычно использовал нас всех ради исполнения своих личных желаний? Я до этого момента никогда об этом не задумывалась… — Лучше бы тогда сыворотку использовали на Армине… — продолжил Жан, уже не глядя на меня. Голос его казался надтреснутым. Я выдохнула и неопределенно повела головой. С Армином они дружили с, кажется, миссии по поимке женской особи, которой оказалась Анни Лейнхарт — кадет их выпуска, оказавшаяся в десятке лучших. После этой миссии я, помнится, еще удивлялась тому, как мягко обращается всегда прямолинейный Кирштайн со скромным, робким, неуверенным в себе мальчишкой. Но… Жан понимал, каково приходится слабым. Может, поэтому он стал своего рода защитником Армина Арлерта, а Армин это оценил достаточно высоко, чтобы подружиться с Жаном. Кирштайн однажды рассказывал мне о том, что не замечал в себе этого умения понять слабых, пока ему не сказал об этом Марко — его приятель со времен обучения в кадетском корпусе. Его слова заставили Жана задуматься о своей ответственности за окружающих, которые слабее него. Его смерть заставила Жана пойти на службу в разведку. Кажется, Жан часто терял тех, кто был ему дорог. По нему было незаметно, но он привязывался к людям, а потом болезненно отпускал, когда они умирали, и все же держался. Наверное, ради памяти этих погибших, ради того, чтобы их жертвы не были напрасными. Я понимала Жана… Понимала, почему со смертью Армина он стал куда жестче, чем раньше, и почему он стал куда более рьяно бросаться в бой, иногда напрочь забывая о своей собственной шкуре. Кажется, в этом они стали похожи с капитаном Леви. Тот тоже всегда рвался в бой первым, чтобы не дать погибнуть тем, кто был у него за спиной. Жан, к счастью, пережил всю эту бойню. Капитана Леви, к сожалению, я не смогла спасти… — Так… и что дальше? — спросила я. Мысли мои все же возвращались к информации о смерти Флока Форстера. Значит… его убил командор Эрвин? На самом деле, это все еще не укладывалось в моей голове. Не нужно было ни интуиции, ни дедукции, чтобы понять, что Жан не стал бы мне врать сейчас. А командор… бывший командор не стал бы врать ему. В этом случае уж точно. И все же… Я не могла этого осознать, принять и, что важно, представить. Откровенно говоря, я не помнила, видела ли я, как командор Эрвин собственными руками убивает человека. В обличье титана он убил десятки, когда мы проводили атаку на порт и Либерио, но в своем, человеческом обличье… Вот так лицом к лицу, глядя на свою жертву… Обычно он не пачкал руки убийством. Это делали его подчиненные по его приказу, сам он обычно отсиживался в более спокойном месте, вдали от битвы. Я бы скорее представила, что он убрал Флока руками кого-то из своих подчиненных или заплатил кому-нибудь из наемников, но сам лично… Въедливая мысль засела у меня в мозгу и не желала меня отпускать. Жан поднял вопросительный взгляд на меня. — Ну, рассказал тебе командор… прости, бывший командор о том, что он убил Флока… — продолжила я. — И как вы решили его изгнать? — Он сам об этом попросил, — ответил Жан. — Сказал, что единственное, чего он хочет, — чтобы ему позволили уйти и оставили в покое. Мы… — он пожал плечами и взглянул в сторону, поморщившись. — В конце концов, он сам не захотел оставаться здесь, да и останься он здесь… Рано или поздно поползли бы слухи и предположения, и кто-нибудь из последователей Флока на него бы вышел. Не хватало еще, чтобы они заполучили в свои руки Колоссального титана, — Кирштайн гневно фыркнул. — А скормить его сразу кому-нибудь… — сцепив пальцы в замок, парень посмотрел на меня. — Знаю, это было бы рационально для боевой мощи страны, но… Мы ведь, по сути, обязаны ему этой победой… — пару секунд мы просто смотрели друг на друга и молчали, а затем Жан потянулся и откинулся на спинку кресла, обитого зеленым бархатом. — Потому я согласился на его условия. Пусть идет куда хочет и доживает свой век… Сколько ему там осталось? — он загнул пару пальцев, а потом лениво махнул рукой. — Главное, чтобы подальше от нас. Я поджала губы и опустила взгляд. Я хотела кивнуть. Очень хотела кивнуть и согласиться с его словами, а потом мы бы продолжили беседу о чем-нибудь более приятном, но я понимала, что не могу сделать этот жест. Что-то внутри держало. А что-то другое — росло, заполняя, накатывая гулом, срываясь лавиной и увеличиваясь, растекаясь по каждому нерву. Это было знакомое чувство, слишком знакомое, и я не раз думала о том, что нужно уже научиться себя одергивать, когда я ощущаю нечто подобное. Но вот незадача: каждый раз, когда я ощущала это, я забывала о том, что собиралась себя одергивать… — Жан, — я вскинула на Кирштайна взгляд серьезный и твердый, — куда он отправился? — Куда-то вглубь материка, — отмахнулся Жан и долил себе виски. Взяв бокал и поднеся к губам, он, приподняв бровь, спросил: — А тебе зачем? — и, дожидаясь моего ответа, он сделал глоток. — Отправлюсь к нему, — пожала я плечами так, будто это было само собой разумеющимся. — Составлю ему компанию в его последние годы. Глаза Жана чуть не вылезли из орбит, а крепкий напиток пошел явно не в то горло, так как, выразительно закашлявшись, парень заплевал им весь стол. Коричневатая жидкость растеклась по стеклу, лежащему поверх столешницы, тонким слоем; я обеспокоенно поднялась, чтобы постучать ладонью Жану по спине, помочь ему откашляться, но он протестующе взмахнул руками, еще несколько раз надрывно кашлянул, а затем, когда наконец смог сделать свободный вдох, схватил мою чашку, заполненную до половины. — Я же тебе чай вроде наливал! — произнес он и рывком втянул в рот ее содержимое. Чуть подержав жидкость во рту, он сделал глоток, а затем с видимым облегчением выдохнул. — Точно чай, — кивнул сам себе он, утирая губы рукавом форменного кителя. — Ты в порядке? — взволнованно поинтересовалась я, присев обратно в кресло и глядя на него снизу вверх. — Да, спасибо, — ответил он, ища что-то в тумбочке рядом. Через пару секунд он достал маленькое серо-зеленое полотенце и принялся вытирать облитый виски стол. — А вот ты, — он бросил на меня косой взгляд, — явно не в себе. — Почему? — с искренним недоумением спросила я. Жан закончил со столом, бросил влажное полотенце на край тумбочки, а затем уселся в кресло, глядя на меня пронизывающим непонимающим взглядом. — Лейн… — Кирштайн развел руками. — Он же мразь долбанутая! — отведя взгляд от меня, он снова сложил руки в замок. — Ты сама это знаешь. Ты сама мне рассказала, в чем были его цели, чего он добивался все то время, посылая на смерть сотни людей… Я… — он устало выдохнул. — Я хотел бросить службу, как только мы закончим с Йегером, потому что не хотел больше служить под его началом, не хотел с ним пересекаться… И испытал огромное облегчение, когда он подал в отставку. И еще большее — когда он свалил вообще из этой страны. Пусть живет где хочет, пусть умирает где хочет, это больше не наше с тобой дело. Он сам это выбрал… — Жан посмотрел на меня проникновенно, с просьбой одуматься во взгляде. Я только покачала головой, поджав губы. — Ты прав во всем. До последнего слова, только… — я вздохнула и взглянула прямо в глаза. — Никто не заслуживает одиночества. Даже самые долбанутые мрази… Я действительно это чувствовала, совершенно искренне. В память врезалась та сцена из Шиганшины, тот взгляд, которым командор Эрвин смотрел на остальных выживших. На тех, кто проходил мимо него, не оборачиваясь, кто не желал в тот момент иметь с ним ничего общего, даже пересекаться взглядами не желал. Одиночество… То самое удивленное одиночество, которое тогда отражалось в его глазах, — теперь оно смотрело на меня из глубин моей памяти. Одиночество человека, привыкшего быть в центре толпы, вести за собой и завоевывать сердца множества людей. Такое странное, такое непонимающее, такое… Я не знала, как это описать, просто застывшее воспоминание о том взгляде сейчас напомнило мне о том же, о чем напомнило тогда. Я не могу оставить человека одного… Я опустила взгляд на свои ладони, я не сомневалась, просто на мгновение через пустоту мое решение обрело формы, затвердело, стало четким. Я по-прежнему ненавижу экс-командора. Я по-прежнему уверена, что он заслуживает наказания, но… Я не могу оставить его одного. Здесь мое желание справедливости давало сбой, уступая место милосердию. Я сделаю это. Я отправлюсь за ним и проведу с ним оставшееся ему время. Потому что тогда в Шиганшине в его взгляде были и искры сожаления. И сейчас интуиция раз за разом колола меня иглами мысли о том, что, возможно, он выбрал одиночество из-за своих сожалений. Надо же, этот человек умеет сожалеть, мне хотелось сказать об этом иронично, но… он и правда умел. Я была удивлена тому, что не сомневалась в этом. Конечно, со мной не будет просто. Он заслуживает наказания и он его получит. Только… пусть этим наказанием будет не одиночество. Жан какое-то время молчал. Уткнувшись взглядом в стол, под стеклом на котором лежали газетные вырезки, документы, записки. В какой-то момент он взялся за голову, легонько помассировал виски указательными пальцами и изможденно вздохнул. Подняв глаза на меня, он какое-то время внимательно смотрел мне в глаза, чуть прищурившись, а затем, устроив руки под подбородком, зевнул. — Я знаю этот взгляд, — проговорил он, с тоской кивая. — Ты не передумаешь? — Не передумаю. — Ты понимаешь, что это несколько лет твоей жизни? — Понимаю. — …Ты могла бы остаться в столице. Служить дальше или заняться чем-то еще. Выйти замуж, завести детей… — Жан… — Ладно, — Кирштайн вдохнул полной грудью и встал из-за стола. — Погоди, я найду карты. Хитч, к которой я заявилась спустя две недели, недовольно цокнула языком и закатила глаза. — Значит, заскочила на часок, чтобы снова попросить меня приглядеть за твоей квартиркой? — девушка сложила руки на груди и вперилась в меня испытующим взглядом. Я понимала ее негодование. Хитч все-таки была моей подругой, а я, выходит, толком не нашла на нее времени. Тем более при том, что следующий мой отъезд затянется. Я чувствовала себя виноватой. Но времени терять не могла; мысль о том, что мне нужно разыскать бывшего командора, догнать его, не давала мне покоя ни днем, ни ночью, я была будто на иголках перед дорогой. Конечно, разум твердил, что, по сути, эта затея была глупой, бессмысленной, странной, но я так вцепилась в нее всей душой, что у меня даже не проскакивало мысли о том, чтобы отказаться и отступить. Странно было такое ощущать. Понимать глупость своего решения и в то же время понимать, что я должна, я хочу, я сделаю… Это пылало внутри огнем и тянуло за полоску вод океана, на неизведанные земли материка, где даже я со своими навыками охотника и следопыта могу легко потеряться. Я извиняющимся взглядом посмотрела на Дрейс и пожала плечами. — Да… Никому другому я это доверить не могу, — я улыбнулась, а в глазах Хитч блеснули огоньки гордости. — Что там у тебя за дело такое на материке? — недобро прищурившись, спросила она. Я опустила взгляд и вздохнула. — Это… это очень личное, — в моем голосе слышалась просьба о понимании. Конечно, такой ответ мог обидеть Хитч. Я это понимала. Жан даже сказал, что я могу сослаться на его секретное поручение, так как был неплохо знаком с Хитч и знал, что она, скорее всего, будет выспрашивать подробности. Но я не хотела подставлять под удар Жана, так что решила принять ее гнев на себя. В конце концов… Кажется, я и так уже обидела ее своим сообщением о скором отъезде. Дрейс и правда гневно фыркнула и отвернулась. Мы какое-то время молчали, а затем она вздохнула и повернулась обратно, устало смеривши меня взглядом. — Ладно… Не хочешь — не говори, — она махнула рукой, втянув воздух ртом. — Обидно, конечно, но, в конце концов, ты всегда была не из тех, кто делится своими тайнами со всеми вокруг, — изящная женская ладонь подперла подбородок, и я заметила кольцо на безымянном пальце. Хитч, кажется, угадала, куда я смотрю, и произнесла с явной горечью. — Грустно только, что ты не придешь на нашу с Самуэлем свадьбу. Я глубоко вдохнула и улыбнулась. Весть об их свадьбе меня радовала, но, пожалуй, Хитч все же была мне не таким близким другом, как Жан, потому я ответила довольно спокойно и размеренно: — Вы решили пожениться? Я очень рада, — я остановилась взглядом на лице подруги, та выглядела смущенной, счастливой и… печальной одновременно. Я знала, почему. И не стала ничего говорить. Хитч на напоминания о Марлоу Фройденберге всегда реагировала болезненно. — Самуэль сделал предложение вот на прошлой неделе, — поделилась девушка. — Сказал, что думал три месяца, вот со свадьбы Жана! Я тепло улыбнулась, а в следующую секунду смущенно и грустно отвела взгляд. — Если бы я знала раньше, я бы подготовила какой-то подарок… О! — я неожиданно вспыхнула и улыбнулась шире. — Если ты хочешь, я могу… — Твою квартиру я не возьму, — буркнула Хитч, перебив меня. — У нас есть свое жилье, а тебе… тебе нужно место, куда ты могла бы вернуться. Место, куда я могла бы вернуться… Эти слова вызвали странное чувство. В квартире в Митре я почти не жила. Помнится, во время службы в разведке я редко наведывалась в столицу. Хоть я и была в основном «посыльным», проводящим больше времени в городах, чем за стенами, но это были другие города. Стохесс, Утопия, Трост… Если честно, после приобретения квартиры в Митре я иногда даже забывала, что она у меня есть. Потому и в самой Митре я иной раз останавливалась в отелях или на постоялых дворах. Впрочем, приобрела я квартиру незадолго до шпионской миссии на материке, и то, что я там и не пожила толком, не было таким уж удивительным. Мне сложно было назвать это жилище домом. В нем почти не было моих вещей, оно для меня было скорее… еще одной вещью, которой я обладаю? Наверное, так… А если бы у меня спросили, куда я бы хотела возвращаться, вопрос привел бы меня в замешательство. Возможно, моим домом по-прежнему оставалась та деревенька в горах, где я родилась, но, возможно, если бы я и правда считала это место домом, я бы во время службы наведывалась туда чаще? Видимо, за время службы в разведке я привыкла, что мы постоянно меняем дислокацию. Так что… наверное, у меня и нет дома в том понимании, о котором упомянула Хитч. Место, куда можно вернуться… Я пожала плечами и неловко улыбнулась. Настаивать я не стала. Может, Хитч была права. Она все равно разбиралась в этой городской жизни лучше, чем я. Да и вообще, наверное, в жизни. Что касалось меня… Я больше не относила себя к деревенским людям, но и среди городских не чувствовала себя своей. Я была… будто перелетная птица, не принадлежащая какому-то конкретному месту. Что касалось моей жизненной мудрости — ее у меня тоже было явно меньше, чем у Хитч. У меня нередко оставалось где-то в мыслях укоризненное замечание разума о том, что я делаю что-то неправильное, нелогичное. Но я все равно продолжала, потому что, когда мой разум спорил с сердцем, я чаще слушала сердце. А оно подсказывало мне, что нужно продолжать. Сейчас тоже. И через две недели я была готова отправляться в путь.