Дом, окруженный лесом

Мне достается комната на втором этаже, рядом с той, которую занял бывший командор. Кажется, это была детская: здесь очень просторно, на полу лежит темно-синий ворсистый ковер, сделанный из мешковины и ниток для вязания, на полках длинного, почти во всю стену, шкафа стоит множество игрушек. Справа, в углу, находится кровать, застланная синим, в тон ковру, покрывалом. Недалеко от кровати, ближе к правому углу окна, стоит небольшой письменный стол с красивым стулом из темного дерева, сидение которого обито синей тканью с хаотично торчащим в разные стороны коротким ворсом. Эта комната просторная, но почти пустая. Все мелочи, которые могли бы быть расставлены в комнате по множеству, к примеру, полок и диванов, хранятся в шкафу и прекрасно там умещаются. Впрочем, мне она нравится. Здесь светло, просторно и красиво. Она обставлена со вкусом. Первые две недели мы с командором почти не общаемся. Я все еще пытаюсь справиться с возникшей бурей негативных эмоций, которые принесла мне эта встреча, потому либо избегаю его, либо перебрасываюсь с ним одиночными фразами, либо раздраженно свожу разговор на нет. Мы просто… живем в одном доме, иногда пересекаемся на кухне и решаем парочку бытовых вопросов — к примеру, где мне взять одеяла и постельное белье для моей кровати. Командор Эрвин беспокоится о том, что мне может быть неудобно спать на кровати, явно предназначавшейся для подростка. Но беспокоится он зря: эта кровать мне полностью подходит, я среднего роста — быть может, на пару сантиметров ниже Ханджи. Через две недели я понимаю, что когда я думала, что хочу составить командору компанию в его последние годы, под «составить компанию» имела в виду несколько иное. Конечно, я не собиралась водить дружбу с этим человеком, Эрвин Смит был и остается для меня чудовищем, унесшим жизни множества людей. Но, наверное, было бы неплохо хоть иногда с ним говорить о чем-то. Ну, как минимум, если ему понадобится помощь, мне все равно придется спрашивать, как именно я могу помочь. Вечно пытаться сторониться его не выйдет. Хотя, при этом я не уверена, что выйдет завязать хоть какой-нибудь диалог без раздражения и желания съязвить. Впрочем… Я решаю, что изначально предполагала, что без язвительности обходиться не хочу. Я собиралась жесткостью и прямотой бить под дых, наказывать, потому что командор Эрвин не заслужил спокойной жизни. Я вспоминаю погибших, которые не знали, на что шли. Я вспоминаю погибших, которые были уверены, что воюют за свободу человечества. Я помню гражданских, которые просто хотели спокойно жить, а закончили под гигантскими ногами Женской особи и Эрена Йегера в обличье Атакующего. Все эти приказы… Они не могут быть отпущены в прошлое просто так. Командор смог выжить, и теперь должен расплатиться за каждого погибшего, который лишился жизни по его вине. Значит, своей отстраненностью и откладываю исполнение вынесенного мной приговора? Так не пойдет! Я с самого приезда хотела разведать здешние леса на предмет дичи, и сегодня выдается как раз отличный день для этого. На крупного зверя я идти не хочу — сама я его до своего нового жилища не дотащу, а просить командора пойти со мной специально я не хочу. Хотя, наверное, это было бы неплохим способом о чем-нибудь поговорить… Ладно. Я взмахиваю рукой и иду к рюкзаку, на котором закреплен мой лук и колчан со стрелами. Еще с того момента, как я добралась сюда. Попробую отыскать в лесах что-нибудь мелкое, вроде зайца или фазана. А для такой охоты мне нужно еще кое-что. Я открываю один из небольших карманов и вынимаю оттуда «вязку» — головной убор, состоящий из плетенной разноцветной ленты с прикрепленными на ней веревочками из пряжи, на концах которых висят маленькие бубенчики — по одному на каждой. В середину веревочек вплетены несколько разных видов шерсти и перьев. Они принадлежат тем видам животных, что мне удавалось добыть на охоте, от каждого вида по одному пучку шерсти или по одному маленькому перышку. Мой отец был из тех охотников, кто соблюдал охотничьи традиции края строго и искренне. Меня он научил тому же самому. Другая «вязка» — с другими видами шерсти и перьев и без бубенчиков — хранится в том же кармане, откуда я достала первую. Со второй ходят на крупного и опасного зверя, который может потягаться с охотниками и «дать сдачи». На мелкого, безобидного, в наших краях ходили в «вязке» с бубенчиками — они издают очень тихий звон, который может предупредить зверя о надвигающейся опасности и сделать его шансы на побег выше. Это является своего рода охотничьей справедливостью. Бросив головной убор на кровать, я достаю из шкафа одежду, выгребая ее с полок на пол. Я в домашних делах, как видите, не особо придерживаюсь аккуратности. Отыскав там темно-зеленую рубашку и черные брюки, я надеваю эту одежду вместо домашней, собираю волосы в тугой закрученный пучок, надеваю «вязку», оставляя свисающие веревочки слева от лица, беру лук со стрелами и спускаюсь вниз. Было бы неплохо взять с собой какую-нибудь еду. Думаю, я пробуду на охоте несколько часов, мне захочется перекусить. Командор Эрвин тоже находится здесь, что-то мастерит рядом с печкой. Проходя рядом, чтобы достать из шкафа сухари, я замечаю, чем он занимается, — чинит сломанную табуретку, орудуя молотком и отверткой. Он обращает на меня взгляд голубых глаз, бегло посмотрев на него в ответ, я замечаю в глубине зрачков любопытство и удивление. Его взгляд скользит по веревочкам сбоку от моего лица. Я ничего не говорю. Я здесь только для того, чтобы взять сухари и удалиться. — Ты на охоту? — мужчина подает голос дружелюбно и явно хочет казаться расслабленным, хотя я улавливаю в его голосе нотки волнения. Мне хочется закатить глаза. А куда еще я могу собираться с луком наперевес? — Да, — произношу я глухо, собираюсь отвести взгляд, но что-то меня задерживает. Мне кажется, в глазах у бывшего командора отражается желание задать тот вопрос, который я уже давно озвучила в своей голове, просто он медлит, наверное, не желая меня тревожить. И я медлю. Жду. Вспоминаю о том, что собиралась хотя бы о чем-то с ним разговаривать, но при этом испытываю жгучее желание отвернуться и уйти, оставив его дальше возиться с табуреткой. Так продолжается несколько мгновений, командор Эрвин, кажется, понимает, что я не пытаюсь быстрее исчезнуть из его поля зрения, потому чуть склоняет голову набок и все же спрашивает — осторожно, но достаточно уверенно: — Можно с тобой? Я пожимаю плечами и окидываю его взглядом с ног до головы. На нем сейчас белая плотная рубашка, рукава которой подвернуты до локтей, и светлые синие брюки из грубой ткани. — Можно, — бросаю я небрежно, сложив руки на груди и глядя в сторону. Затем снова смотрю на него. — Только, — мои глаза оценивающе скользят взглядом по его одежде, — оденьтесь во что-нибудь потемнее. Командор Эрвин переодевается быстро: уже через пять минут он стоит передо мной одетым в черную рубашку и темно-серые брюки, я снова оценивающе гляжу на него и киваю. А затем без слов направляюсь к двери. Думаю, то, что он должен последовать за мной, для него очевидно. Он действительно следует за мной, выходит после меня на крыльцо и вешает на дверь небольшой замок, запирая его на ключ. Погода стоит почти безветренная. В горах всегда есть какой-то ветер, сегодня он очень слабый, именно поэтому я выбрала эту погоду для охоты. Бубенчики на моей «вязке» дребезжат совсем тихо, это позволит мне подобраться к зверю ближе незамеченной. На самом деле, мне слегка стыдно, ведь получается, что я все же выбираю те условия, где преимущество у меня. Еще я могу заправить веревки с бубенчиками за ухо, так они будут меньше колыхаться и, соответственно, звон будет еще тише. На самом деле, это не запрещено. Но мне все же становится немного неловко за свой выбор. По лесу мы с командором шагаем молча. Я оглядываюсь по сторонам скорее чтобы рассмотреть окружающую красоту, чем чтобы найти дичь побыстрее. Деревья вокруг покрыты мелкими, только недавно проклюнувшимися листьями, зелень на них еще нежная, не слишком пушистая, потому в лесу достаточно света. Под деревьями раскидывается густая трава, насыщенно зеленая, среди ее длинных листьев прячутся цветы — чаще всего белые фиалки или синие пролески. Я думаю о том, что можно будет как-нибудь заглянуть сюда с альбомом и карандашами — такая прелесть просто просится на листы бумаги. Здесь удивительно умиротворительная атмосфера — слышны трели птиц, солнце пронизывает лучами пространство, ласкает теплом кожу. Я улыбаюсь сама себе, разглядываю тонкие робкие листочки на деревьях и гибкие травинки у толстых, массивных стволов. Звон бубенчиков на моем головном уборе теряется в щебетании птиц. Я знаю, что командор Эрвин смотрит на меня. Мельком замечаю его взгляд краем глаза, а когда на него не смотрю, просто ощущаю этот взгляд: внимательный, заинтересованный, в чем-то неловкий. Неудивительно. Я всем своим видом демонстрирую, что на разговоры не настроена. Но… Чем дольше мы проводим в пути, тем более странным мне кажется молчание между нами. Я сама по себе весьма молчалива, но в таких ситуациях молчание мне кажется часто натянутым, напряженным. Наверное, если бы он тоже разглядывал окружающую природу, наше безмолвие было бы не столь врезающимся во внимание. А так я вижу его интерес ко мне, и то, что он не решается заговорить, меня в какой-то мере напрягает. Наверное, лучше бы я не позволила ему идти со мной, но я уже позволила. Теперь остается действовать по ситуации. — «Вязка», — проговариваю я, глядя вперед, а затем перевожу взгляд на мужчину. Наверное, мои глаза кажутся слегка хмурыми. Я чувствую это по своему тону. — Это называется «вязка». Смит удивленно приподнимает брови, и я поясняю: — Я вижу, куда Вы смотрите, командор. — А, — он чуть смущенно усмехается, — выглядит здорово. Тебе… — Это не украшение, — перебиваю его я. Бросаю на него косой взгляд, понимаю, что сейчас он начнет извиняться, и мысль об этом чем-то раздражает в данный момент. — Это традиционный головной убор для охоты у людей из места, откуда я родом. Перья и шерсть принадлежат тем животным и птицам, которых я добыла. — А бубенчики зачем? — командор Эрвин, кажется, сбрасывает с себя неловкость и, на мой взгляд, искренне радуется завязавшемся разговору. — Они ведь… — он разводит руками. — Издают звон, а это может отпугнуть дичь. Я усмехаюсь. — Вот именно, — я поправляю на плече колчан со стрелами и перехватываю поудобнее лук. — Это повышает шансы зверя на побег. На лице мужчины появляется недоумение. — Но разве цель охоты не в том, чтобы… Я снова заставляю его замолчать своими словами. — Это охотничья справедливость, — поясняю я, глядя на него исподлобья. — Мелким травоядным животным вроде зайцев нечего нам, людям, противопоставить. Им приходится спасаться бегством, и мы даем им этот шанс. Охота должна быть охотой, а не бойней, — пожимаю я плечами, переводя взгляд на сужающуюся тропинку. Командору Эрвину приходится идти чуть позади меня, а я иду вперед уверенно, словно уже прекрасно знаю эту местность. На какое-то время между нами снова возникает молчание. Я приглядываюсь к местности. Следы на поросшей травой земле рассмотреть не так легко, но могу уловить самые незначительные признаки присутствия животных неподалеку. Свежая примятость травы, характерный звук передвижения, обломанные ветки… Мои глаза выискивают след, и вскоре я на него наталкиваюсь: дорожка в невысокой траве очень заметна, здесь совсем недавно пробегал заяц. — Значит, сейчас мы будем охотиться на зайца? — интересуется командор Эрвин, чтобы как-то разбавить тишину. — Я буду, — достаточно жестко поправляю его я. — А теперь помолчите. Я вышла на след. Первый найденный нами заяц от меня убегает. Я не успеваю даже прицелиться, как он резко подпрыгивает и грациозно исчезает в кустах, покрытых удивительно буйной для такого времени года лиственностью. Я не удивляюсь. У меня самой был бы шанс даже со звенящими бубенчиками рядом с ухом. А вот командор Эрвин позади меня топал как кабан, потому сейчас я смотрю на него злобно, гневно, сдвинув брови к переносице. Он выглядит растерянным и недоуменным. — Что-то не так? — срывается с его губ, наверное, самый дурацкий в этой ситуации вопрос. Я закатываю глаза и вздыхаю. — Вы бы еще отдавать приказы привычным Вам тоном начали, — не удерживаюсь я от сарказма. — В следующий раз по следу пойду я одна. Смит виновато смеется и забрасывает одну руку за голову. От небрежного жеста его волосы спадают на лоб, и он поправляет их, приглаживая и откидывая в сторону. — Извини, я не хотел, — произносит он. — Я никогда не охотился на зайца с луком, — он на секунду замолкает, а затем добавляет: — Если честно, я ни на какого зверя не охотился с луком. На зайцев я ставил капканы… Я усмехаюсь, чему он, кажется, удивляется. — Я знаю. По ним я Вас и нашла. Теперь он и вовсе теряется, и мне кажется это смешным. Во время службы я редко видела командора растерянным или смущенным. Сегодня он впадает в растерянность, наверное, чаще, чем за прошлые несколько лет. — Это не имеет значения, — произношу я, не дожидаясь, пока он начнет задавать вопросы. Снова внимательно осмотрев местность вокруг, я замечаю новую дорожку в траве — теперь менее видную. — Я снова вышла на след, — я прикладываю палец к губам и жестом прошу его оставаться на месте. По лицу мужчины проскальзывает беспокойство. Но он кивает и застывает на месте. Я осторожно начинаю продвигаться к кустам, куда ведет след по примятой траве. У меня выходит достаточно тихо, и вскоре я оказываюсь рядом с кустами, которые еще почти не покрылись зеленью. Сквозь них отчетливо проглядывает следующая поляна, более крупная. Я оглядываюсь и нахожу «лаз» рядом со стволом дерева — там кусты достаточно низкие, там пройти будет проще всего. И шума это продвижение создаст мало. Я сначала заглядываю за кусты и вниз, проверяю, нет ли там сухих трескучих веток, а затем осторожно переступаю, минуя упругие ветки самих кустов. На более крупной поляне дорожка из следов оказывается более явной, к другому ее краю она становится очень заметной, я передвигаюсь по ней короткими очень тихими перебежками и оказываюсь у края заячьей тропы. Мне везет — неподалеку раздается достаточно громкий шорох, я аккуратно передвигаюсь туда. Вскоре я замечаю свою цель. Крупный бурый заяц сидит между двух деревьев, оглядываясь по сторонам. Собирается куда-то бежать. Кажется, решает, в какую сторону прыгать. Я наблюдаю и параллельно накладываю стрелу на лук, натягиваю тетиву и прицеливаюсь. Когда он готов прыгать, лучше не выпускать стрелу — стоит дождаться, когда он снова остановится. Конечно, при желании можно подстрелить зайца и на бегу, но это намного сложнее, потому я решаю подождать. Заяц тоже не торопится. Все еще оглядывается, забавно сложив лапы на груди. Бубенчики на моей «вязке» чуть поигрывают тонким звоном, но он очень тихий, я думаю, заяц его не слышит. Наконец животное делает два прыжка влево и замирает недалеко от дерева, это и есть мой шанс. Стрелу я спускаю на выдохе, в воздухе раздается короткий глухой свист, а затем стрела пронзает тело зайца насквозь и бросает немного вперед, втыкаясь наконечником в землю под углом. Я срываюсь с места и направляюсь быстрым шагом к умирающему зверьку. Когда я останавливаюсь рядом с нанизанным на стрелу зайцем и опускаюсь на колени, он уже не двигается. Сверху рана почти не кровоточит, я догадываюсь, что вытекшая кровь впиталась в землю и окрасила траву под тельцем. Я кладу раскрытую ладонь на голову зверька и закрываю глаза. Звуки леса врезаются в слух сильнее, бубенчики рядом с ухом тихо звенят от едва уловимого ветра. Охотник отбирает жизнь, и его обязанность — проводить эту жизнь, проститься, именно это я сейчас делаю. Я остаюсь с животным до его последнего мгновения, я глажу пушистую шерсть — аккуратно, медленно, успокаивающе. Я отобрала эту жизнь, и я должна осознавать это. Это дань уважения своей добыче. Еще одна из охотничьих традиций из мест, где я родилась и выросла. И именно сейчас, в этот раз, проделывая эту запомнившуюся с моей первой охоты последовательность действий, я почему-то чувствую себя… странно. В голову лезут непрошенные мысли. Неожиданные ассоциации. Я сильнее зажмуриваюсь, в ушах на секунду появляется легкий шум от напряжения. Когда я расслабляюсь и выдыхаю, я слышу позади себя торопливые шаги. — Лейн, я слышал… Что ты делаешь? — голос командора Эрвина врезается в слух раздражающим элементом и почему-то заставляет меня вздрогнуть сильнее, чем я ожидала. Я ничего не отвечаю, продолжаю сидеть на коленях с закрытыми глазами и перебирать шерсть уже мертвого зайца. Еще немного… Я привыкла прекращать это действо, когда почувствую, что можно прекратить. Сейчас я еще не чувствую этого. — Ты в порядке? — на мое плечо ложится тяжелая рука, и я раздраженно им дергаю. Командор Эрвин тотчас же убирает руку и больше не пытается к мне прикоснуться. Мы оба молчим, я знаю, он наблюдает за мной, но я не чувствую этого. Я погружаюсь снова в свои мысли, не отвлекаясь на окружающую обстановку. Так проходит, может, две-три минуты. Когда я открываю глаза, я тотчас же поворачиваюсь и бросаю на Смита гневный взгляд. Мужчина виновато отводит глаза в сторону и закусывает губу. Кажется, он понимает, что сделал что-то не так. Я осторожно достаю стрелу из тушки зайца, она испачкана кровью. Я вытираю темно-красную жидкость о рубашку, где-то в районе сердца. Затем забрасываю стрелу в колчан. Поднимаю тельце зайца за задние лапы и перебрасываю через плечо. Думаю, одного зайца нам хватит на ужин. Мимо командора Эрвина я прохожу молча, не подавая ему никаких знаков. Если ему нужно — он последует за мной. Если нет — пусть идет на все четыре стороны, дорогу к дому я запомнила. Не оборачиваясь, я слышу за собой шаги: он все-таки идет за мной, немного отставая, а может, не желая мешать мне. И хорошо. Сейчас я действительно не хочу с ним говорить. Мы проводим в молчании довольно долгое время, выходим на более широкую тропу, тогда Смит выходит чуть вперед и оказывается по левую руку от меня. Он несмело на меня поглядывает, я бросаю на него вскользь несколько равнодушных взглядов. Я несу зайца на плече, тушка продолжает кровоточить, я чувствую, как моя рубашка с правой стороны спины становится липкой. Это тоже часть традиции… На самом деле, я не помню, чтобы в нашем поселке ей следовал кто-то, кроме моего отца, меня и еще пары человек. Но мой отец относился и к этой части традиции очень строго. Охотник должен знать, что на его руках кровь, что он сам это выбрал. Это не осуждение. Это просто напоминание. И я считаю, что справедливо будет время от времени об этом вспоминать. Командор Эрвин в какой-то момент протягивает ко мне руку и произносит, стараясь сохранять свой голос уверенным: — Давай я понесу зайца. Я бросаю на него косой взгляд из-под полуопущенных ресниц. — Нет, — отрезаю глухо. А затем, чувствуя, что уже слегка успокоилась, добавляю: — Это традиция. — Как и то, что ты делала на поляне, когда только убила его? Командор Эрвин не спрашивает в деталях, просто, кажется, пытается понять общую картину, но вот слово «убила» почему-то вызывает во мне вспышку ярости. Да, убила. Только Вам бы не помешало быть осторожнее со словами, командор, Вы-то убили во много раз больше. Но ярость растворяется через мгновение после того, как появилась. В конце концов… Я ведь и правда убила это животное. В этих словах нет лжи. Я не хотела отнимать его жизнь, но в то же время я не могу себя за это осудить. Это убийство ради пропитания. В мире существует множество причин убивать… Некоторые из них я вполне могу понять. Некоторые — я кошусь на бывшего командора — нет. — Вы правы, — произношу я, мой тон все же достаточно холодный. Наверное, его слова про «убила» меня все же задели сильнее, чем я думала. Я не хочу продолжать разговор, но чувствую, что он будет задавать новые вопросы, потому сразу решаю пояснить. — Мы, охотники, понимаем, что отнимаем жизни. И потому должны проститься с той жизнью, которую отнимаем. Мы должны уважать ее. Мы должны уважать любую жизнь… — я на секунду поджимаю губы. Вот некоторым вещам, командор, Вам следовало бы поучиться у охотников. По возвращении в дом я аккуратно снимаю с животного шкуру и, соорудив из веток рамку, вешаю ее высушиваться. Командор Эрвин тут же забирает тушку зайца и начинает ее разделывать, я… не возражаю. Готовлю я посредственно, и обычно я не против, если за готовку берется кто-то другой. За эти две недели, что я здесь провела, командор уже угощал меня тем, что сам готовил, и это оказалось на удивление неплохим. Это по большей части было что-то простое: поджаренная картошка, там, или яичница с луком, — но это действительно было вкусно. Так что если он возьмется готовить зайца, я буду рада, что это делаю не я. Можно сказать, я свой вклад в организацию ужина внесла. Переодевшись, я спускаюсь вниз, комнату освещает несколько ламп, по помещению струится приятный теплый полумрак, смешивается с золотистыми оттенками света и клубится неясными тенями по углам. В нос пробирается непередаваемо вкусный запах, я даже невольно смотрю в сторону широкой плиты, служащей и отопительным прибором, и местом для приготовления пищи, и вижу, как бывший командор суетится со сковородой, перемешивая в ней, как я понимаю, мясо. Я спускаюсь максимально тихо, я все еще не слишком хочу с ним говорить, но хочу поесть, а также понимаю, что я сама все это затеяла, так что нужно довести дело до конца. Это всего лишь один вечер, пробный, так сказать. Дальше я решу, стоит ли что-то делать с тем уровнем общения, что у нас сложился на данный момент. На кухне я занимаю один из стульев с вогнутым деревянным сидением, кладу локти на столешницу крупного прямоугольного стола и задумчиво оглядываюсь по сторонам. Мне интересно изучать интерьер комнаты, которая сочетает в себе гостиную и кухню, и высота которой достигает двух этажей. Сверху с потолка свисает на длинных цепях деревянная люстра, украшенная коваными листьями плюща, которые от покачиваний люстры создают на стенах шевелящиеся тени и от этого кажутся живыми. Над камином висит рамка с оленьими рогами в центре — это единственный охотничий трофей, выставленный напоказ, в доме, хотя я видела в кладовке минимум три или четыре оленьи шкуры — видимо, предыдущие хозяева дома не стали их забирать с собой, когда покидали этот дом. Так, видимо, они промышляли охотой и продажей шкур, мяса и меховых игрушек — я видела множество таких в своей комнате. Глядя на одинокие оленьи рога над камином, я испытываю уважение к предыдущим владельцам. Мой отец не любил хвастаться тем, каких животных он добыл на охоте. В домах многих других охотников рогами различных животных были увешаны все стены, у нас же дома не было ни единой такой композиции. Здесь, как я поняла по количеству шкур в кладовке и меху, из которого сделаны игрушки, могли бы вывесить множество охотничьих трофеев, но висел лишь один. Я не знаю, почему был выставлен именно этот, но мне кажется, что люди, которые жили здесь, также не любили хвастаться убитыми в процессе охоты животными. — Скоро все будет готово, — мне казалось, командор Эрвин удивится, увидев меня здесь, ведь он даже не заметил, как я спустилась. Но он спокоен и добродушен, а вот для меня сейчас его фраза оказывается неожиданностью: должно быть, я слишком увлеклась разглядыванием комнаты. — Ты, наверное, уже очень голодна? — спрашивает он меня с мягкой улыбкой и, не дождавшись моего ответа, пожимает плечами смущенно: — Извини. Должно быть, я не прогрел печь достаточно с самого начала. Потому мясо так долго готовится. Я хмыкаю, коротко усмехаюсь и небрежно взмахиваю рукой. — Я подожду, — мой взгляд проходится по антресолям и тумбочкам кухонного гарнитура из рыжеватого дерева. Помнится, в дневном свете он не казался таким рыжим. — А где у Вас тарелки, командор? — В правой антресоли, ближе к раковине, — произносит мужчина, указывая рукой на нужную антресоль. — Буду благодарен, если достанешь, — он улыбается, оглядываясь на меня через плечо, я просто пожимаю плечами и без энтузиазма иду к антресоли. На какое-то время между нами воцаряется молчание, а затем он произносит осторожно: — Может… перестанешь уже звать меня командором? Я, достав с полки две коричневые тарелки с нехитрой росписью, вопросительно смотрю на него, приподнимая бровь. Смит поясняет: — Я уже давно в отставке, значит, обращаться по званию ко мне нет нужды, да и ты уже не служишь, я прав? — он с усмешкой склоняет голову набок. Я снова пожимаю плечами. — Если бы я служила, меня бы здесь не было… — отвечаю я, глядя в сторону. — А как, в таком случае, мне Вас звать? — спрашиваю, снова посмотрев на него — слегка вызывающе. — Ну… Эрвин, — теперь пожимает плечами уже он. — И без этого официального «Вы», — он смеется, опуская взгляд, а затем глядя в сторону. — Мы теперь живем под одной крышей, — его смех становится более… не знаю, ласковым, что ли. — Так что твое официальное обращение — это странно. Я в ответ с вызовом ухмыляюсь. Странно… Странно то, что я вообще решила разделить с Вами… с тобой твое последнее время, командор… Эрвин. Но я сама приняла это решение и не отступлюсь от него. — Эрвин, — проговариваю я задумчиво, медлительно, будто пробуя на вкус звучание имени. Молчу пару секунд, после этого коротко резко киваю и возвращаю взгляд на мужчину. — Хорошо. Пусть будет так. Эрвин, — повторяю я с усмешкой и иду к столу, ставить на его темную поверхность тарелки. Когда командор Эрвин… Эрвин сам подходит к столу, держа в одной руке сковороду, а во второй — металлическую подставку для нее, я понимаю, насколько в действительности голодна. Желудок сжимается, когда я вдыхаю вкусный запах тушеного с луком мяса вблизи, я сглатываю слюну и чуть щурюсь. Смит располагает подставку на столе, а сам подходит ко мне и аккуратно кладет из сковороды в мою тарелку несколько аппетитных кусочков, покрытых подливой. Как только он отходит в сторону, я тут же принимаюсь за мясо. Оно нежное и невероятно вкусное, я невольно урчу от удовольствия и замечаю, как Эрвин смотрит на меня и легонько улыбается. Я сдержанно хмыкаю и, аккуратно прожевав, спокойно выдаю: — Вкусно. Не знала, что Вы… что ты так хорошо готовишь. — Спасибо, — с тихим смехом кивает он. — Большую часть жизни я провел один, это, скажем, очень нужный навык. — Согласна, — киваю я, — можно не любить готовить, но любить вкусно есть. Тогда вкусно готовить будешь вынужден научиться. Он смеется и кивает в ответ, кладет в рот кусочек мяса… Дальше диалог уходит в сторону от еды, Эрвин спрашивает, как я сюда добиралась, затем интересуется теми охотничьими традициями, которые он сегодня увидел в моем исполнении. Я удивлена, что во времена службы ему не рассказывал об этом Майк Захарис — Майк тоже был из охотников, только из другого региона. Мне-то Майк рассказал о таких вещах, когда мы встречались, мне это было интересно… Эрвину, видимо, не очень. Впрочем… что ему тогда было интересно, кроме своего желания доказать, что его отец говорил правду? Я ловлю себя на мысли, что затянувшийся разговор постепенно начинает меня раздражать. Он с самого начала не был легким, спокойным, вся моя сдержанность была натянутой, как струна, а нейтральность то и дело пыталась исчезнуть, выпустив наружу гнев, злость и раздражение. И чем дальше продвигается разговор, тем сложнее мне становится держать все рвущиеся наружу эмоции в себе. Я хочу уйти и спрятаться в своей комнате, переждать бурю. Я не проявляю свои эмоции ярко при посторонних, но иногда мне становится слишком сложно гасить их внутри себя. Тогда я предпочитаю уходить. Здесь просто встать и уйти не получится, я ощущаю это. Потом будет больше вопросов, они будут неудобными, и тогда вулкан внутри меня вспыхнет с новой силой. Эрвин, кажется, это замечает. Я не удивлена: у человека, который столько времени крутил людьми так, как ему вздумается, явно выработался отличный навык улавливания настроения и понимания желаний и устремлений людей. Он несколько раз пытается продемонстрировать дружелюбие и заботу: подкладывает мне мяса в опустевшую тарелку, спросив перед этим, хочу ли я еще, ставит чайник и, расставив приборы для чаепития, заваривает приятный на вкус черный чай… В конце концов он предпринимает робкую попытку сгладить возникшее напряжение извинениями: — Прости, ты, наверное, не любишь говорить об охоте? — он смотрит на меня обеспокоенно и медленно моргает. — Я, кажется, задал уже миллион глупых вопросов… Извини. Иногда с моим любопытством меня заносит, — он разводит руками и на мгновение переводит взгляд на стол перед собой, а затем снова смотрит на меня. В зрачках действительно отражается смущение, а еще — тревога по поводу неудавшегося разговора. Он правда считает, что делает что-то не так… Интересно… — Дело не в этом, — само срывается у меня с губ. Наверное, я бы предпочла все-таки уйти, ничего не объясняя. Но когда-то этот разговор бы выплыл на поверхность, сложился бы из десятков кусочков случайных фраз, взглядов, действий… И, наверное, понимая, что сейчас я скажу то, что думаю об этом человеке, в какой-то мере я все-таки радуюсь. Раньше мне не представлялось такой возможности. — Что ж, — я сцепляю пальцы в замок и потягиваюсь, вытянув руки вперед. — Не буду ходить вокруг да около, — я смотрю прямо в голубые глаза, которые будто сверкают в полутьме, и чуть прищуриваюсь. — Я ненавижу тебя. Вижу, как челюсть бывшего командора разведки отвисает, он, приоткрыв рот, смотрит на меня с выражением крайнего изумления на лице. Я удовлетворенно сглатываю, продолжая: — Я очень давно тебя ненавижу. Я прекрасно вижу, какой ты гребаный эгоист, как тебе наплевать на людей вокруг тебя… — я сужаю глаза еще сильнее, мой голос становится низким и шипящим. — Я наблюдала за этим очень давно. И сейчас наконец-то могу тебе об этом сказать, — я слежу за выражением его лица, он смотрит на меня, не моргая. — Ты монстр. Ты гребаное чудовище, которое просто обожралось до отвала человеческих сердец, а затем спокойно ушло в эту глушь отсиживаться в тишине и спокойствии, — я качаю головой, внутри все разгорается от ярости. — Тебе никогда не было дела до желаний людей, которые согласились пойти за тобой, потому что ты всегда умел красиво говорить. У тебя всегда были на первом месте твои личные желания, и тебе было плевать, сколько людей из-за этого погибнет. Ты просто долбаная тварь… — я прикрываю глаза на миг, глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю. Я хочу сказать, что из-за него погиб мой отец, но что это изменит? Для него мой отец был таким же безымянным пушечным мясом, как и остальные солдаты. Ему незачем об этом знать, он все равно никогда не считал количество тех, кто умер по его приказу. — Ты ужасный человек. Я не могу выразить словами, насколько сильно я тебя ненавижу, — я опускаю взгляд вниз, молчу несколько секунд. В голове становится пусто. Это приятная пустота, я чувствую, будто сбросила с себя только что огромную ношу. Я даже позволяю себе улыбнуться. — Я все сказала. Некоторое время мы сидим за столом молча. Эрвин еще несколько секунд смотрит на меня, в его глазах крайняя растерянность, изумление, в зрачках мелькает всплеск сожаления, на удивление искреннего, я уже видела в этих глазах такое. Затем он опускает голову, прижимаясь к переносице пальцами и потирая ее на уровне глаз. Проходит с полминуты, прежде чем он поднимает голову и нервно, горько улыбается. — Ну… — он пожимает плечами, глядя в сторону. — Зато это было честно… — он бросает на меня беглый взгляд, мне кажется, он избегает взгляда прямо мне в глаза. — Я... я тебя понял. Я киваю, несколько секунд молчу, выпрямляя спину и складывая руки на груди, а затем произношу отстраненно-холодным тоном: — Вот и хорошо. — Я могу задать вопрос? — тут же произносит Эрвин, сосредоточившись и глядя на меня слегка исподлобья. Не агрессивно. Спокойно и серьезно. Я с фальшивой заинтересованностью приподнимаю бровь, приглашая его говорить. — Если все так… Если ты меня ненавидишь, тогда… — он замолкает на миг. — Тогда почему ты здесь? Тебя кто-то прислал? Жан, может быть? Я тихо, почти беззвучно смеюсь, запрокинув голову. — Жан пытался меня отговорить от моей безумной идеи, — честно открываю карты я. — Это был мой собственный выбор. — Почему? — тут же недоуменно спрашивает Эрвин. Я развожу руками, качаю головой, опуская взгляд вниз на миг. — Ну, когда я узнала, что ты решил дожить свою жизнь в одиночестве, я подумала, что даже такому, как ты, нужен кто-нибудь рядом, потому что одиночество — это слишком… — мне кажется, мой тон звучит весьма равнодушно, пренебрежительно, так, будто это пустяковое решение. Забавно, но мне тогда, когда я приняла это решение, было безумно просто, очевидно. Я должна была это сделать, я чувствовала и хотела. Сейчас я продолжаю верить в правильность своего решения и своего выбора. Эрвин с шумом выдыхает через приоткрытый рот и качает головой. — Я уже говорил, что твое решение жить вместе со мной здесь — плохая идея… — проговаривает он, глядя вниз, а затем поднимает взгляд на меня. — Ты не должна жертвовать своим временем. Я того не стою. Я молча слушаю его, мне кажется, это еще не все, что он хотел сказать сейчас. — Ты сама сказала, что я ужасный человек, и… при этом ты хочешь остаться здесь со мной? — он разводит руками, вглядываясь в меня так, будто ищет ответ в моем виде, не в моих словах. — Я не понимаю… — Я так решила, — я хмыкаю и, чуть сильнее напрягая сложенные на груди руки, отворачиваюсь в сторону. — Одиночества никто не заслуживает… — я медленно поворачиваю голову и смотрю на мужчину из-под ресниц. — Ты, конечно, можешь попытаться выставить меня за порог. Или отвезти в город. Только я буду возвращаться. И буду неподалеку, — я сдуваю с лица прядь выбившихся из хвоста волос, в душе странное удивление и вместе с тем странное спокойствие от того, что я не звучу для себя самой сумасшедше. — Я знаю, что когда-нибудь тебе понадобится моя помощь. Или мое общество, — я усмехаюсь одним уголком губ и прямо смотрю на него, изучая взглядом его реакцию. Эрвин закрывает лицо ладонями, проводит ими сверху вниз и смотрит в столешницу, на которой тускло блестят блики от ламп. — Я не хочу, чтобы ты тратила на меня свое время, Лейн… — произносит он глухо. — Просто не хочу… — Прошли уже те времена, когда ты решал за других, — перебиваю его я жестким голосом. На секунду между нами тянется нить тишины. А затем Эрвин глухо и болезненно смеется, сжав виски пальцами. — А ведь ты права, — он кивает, глядя на меня бесхитростно и обезоруженно. — Прошли, — его лицо меняется, становится покрытым тенью печали. — Я не могу тебя прогнать силой, пожалуй. Ты можешь жить здесь сколько хочешь, можешь просить меня обо всем, о чем пожелаешь. Мой дом — твой дом… — он смотрит в сторону и, чуть поджав губы, качает головой. — Только если начнешь жалеть о своем решении, лучше… — Не начну, — отрезаю я, глядя в голубые глаза напротив и усмехаясь. — Поверь… — я кладу руки на стол и веду пальцами по блестящей столешнице. — Как минимум я наконец-то смогла высказать тебе все, что о тебе думаю. Куда уж тут жалеть!..