Дом, окруженный лесом

Я живу в лесном домике в глуши вместе с бывшим командором уже два месяца, и я все чаще думаю о том, что я могла бы оставить Майлу себе. Тот сложный участок в лесу, по которому, как я думала, Майле было бы тяжело идти… Однажды я снова выбралась в те места и нашла два или три участка, по которым я смогла бы ее провести. Они не были растоптаны, но по ним лошадь, не привыкшая к горам, смогла бы пройти, если бы ее вели в поводу. Но сейчас думать об этом уже поздно. Не поеду же я за ней обратно, сбивчиво придумывая на ходу подходящую историю, которую нужно будет рассказать ее новым хозяевам! Да и… Я думаю, что ей правда лучше в равнинной местности, к тому же, мальчишка, которому я ее передала, хороший и внимательный. Я почувствовала в нем это искреннее, теплое умение заботиться, потому не сомневалась в том, что отдать ему мою лошадь — правильный выбор. Вообще-то, у Эрвина есть лошадь. Красивый белый жеребец по кличке Скаут, с роскошной блестящей гривой и длинным хвостом. Когда я увидела его впервые, я отметила особенную, кажется, любовь бывшего командора к белым лошадям. Помнится, за время моей службы у него было три лошади. Одна, точно помню, сбежала во время той битвы, в которой ему откусили руку, другая погибла от камня, брошенного Звероподобным, в Шиганшине. Третью он оставил в распоряжении Разведкорпуса, когда подал в отставку. Быть может, ожидал, что на ней будет ездить Жан. Жан же оставил себе свою лошадь, с которой прошел всю службу в Разведкорпусе, от неопытной позиции новобранца до получения звания командора. Скаут, как мне кажется, какой-то местной горной породы. Правда, он на удивление высок — обычно горные лошади низкорослые. А Скаут в холке примерно такой же, как островные равнинные лошади. Но в нем горного скакуна выдает телосложение — крепкое, мускулистое, суровое. И характер у него довольно суровый: когда я медленно подхожу к нему впервые, желая погладить, он дергает головой, от чего светлая грива рассыпается красивыми причесанными прядями, фыркает и уходит в другой конец стойла, демонстративно взмахнув хвостом. — Он вредный, — произносит, словно извиняясь, Эрвин. Я хмыкаю, чуть опуская веки, и отвечаю короткой прохладной улыбкой на его улыбку. — Своенравный. Я на секунду поворачиваюсь к нему и вскидываю бровь. Какое любопытное замечание! С каких пор своенравие стало считаться недостатком? Ах… Я и забыла, что передо мной человек, который привык, что многие люди вокруг согласны подчиняться каждой его фразе. Силой, властью или хитростью, он мог заставить окружающих плясать под его дудку. И отдавать свои сердца, погибая за красивую сказку о свободе человечества. Сколько людей из тех, кто служил тебе, Эрвин Смит, увидели ту обещанную свободу? Впрочем… Я едва заметно качаю головой, когда мы какое-то время безмолвно смотрим друг на друга. Учитывая, какой процент человечества выжил после Гула… Может, и здорово, что многие элдийцы не застали такой «свободы». Иногда мне кажется, что Эрвин в этом побоище подыграл Эрену. Иногда мне кажется, что Эрвин сам направил Эрена в это русло, а затем уничтожил его и стал героем. Скаута Эрвин использует в основном для того, чтобы ездить в поселок раз в три-четыре месяца за некоторыми продуктами и прочими нужными ему предметами. Я могла бы и догадаться, что он не сможет отгородиться от цивилизации полностью. В некоторых вещах, которые может дать эта самая цивилизация, он все равно будет нуждаться. Он охотится, выращивает овощи рядом со своим домом (хочу сказать, то, как бывший командор Разведкорпуса ковыряется на грядках с высаженными там помидорами, — зрелище донельзя забавное)… Но ему точно нужны какие-либо крупы, сахар, чай, к примеру, кофе… Одежда или обувь… Это то, что приходило мне на ум в первую очередь. Этим он не может обеспечить себя сам. Ну, и понятно, что некоторые вещи было нерационально нести на себе. Проще и быстрее добираться с такими грузами на лошади. На мгновение я задумываюсь о том, какое значение сейчас для него имеет время, но эта мысль исчезает так же быстро, как и появляется. В какой-то момент я решаю, что мне тоже нужна лошадь. Эрвин охотится на мелкую дичь, расставляя капканы или используя ружье. Я же могу охотиться на кабана или лося. Мясо этих животных можно успешно засолить или завялить на зиму. Естественно, подстреленного лося я не смогу утащить к дому на своей спине. Но если его разделать, мясо вполне можно сложить и погрузить на лошадь, чтобы довезти до жилища. Изначально я думаю о том, чтобы приобрести себе собственного коня. Наверное, просто не хочу делить с бывшим командором ничего, кроме крыши над головой. Но потом я прикидываю в уме, что мне придется, возможно, долго объясняться с местными жителями, и желание завести личную лошадь быстро гаснет. Я не люблю объясняться с малознакомыми людьми. Необходимости много спрашивать мне с лихвой хватило во время пути сюда. Так что сейчас я решаю, что могу переступить собственное желание максимально отстраниться от Эрвина и прошу у него разрешения иногда брать Скаута на охоту или в поселок (Эрвин говорил, что мне стоит туда съездить, познакомиться ближе со здешними местами и людьми, и сейчас я думаю, что отказаться от этого мне не удастся). — Конечно! — он соглашается торопливо, так, будто уже не первый день ждал, когда я об этом его попрошу. — Только, — он смотрит на меня взволнованно и серьезно, — нужно его объездить. На это я лишь киваю и пожимаю плечами. Это не кажется мне сложной задачей. На площадку перед домом Скаут выходит неохотно, медленно перебирает ногами, словно только что проснулся и не желает куда-либо идти. Эрвин цепляет на его узду корду, Скаут на это недовольно фыркает и тихо ржет, но стоит спокойно, не пытается взмахнуть головой или отойти. Ему явно не нравится то, что его хозяин сейчас делает, но он не выражает слишком сильного недовольства. Почему-то мне думается, что Скаут ощущает его суровость и напряженность, и перед этим он отступает, соглашаясь принять действия хозяина. Эрвин отходит на три-четыре метра и жестом приглашает меня подойти к лошади. Я безэмоционально киваю, а затем с улыбкой подхожу к Скауту слева уверенными шагами. Мне приходится нарочно делать свои шаги более громкими, чтобы Скаут понимал, что к нему кто-то приближается. Если он меня не услышит, он, скорее всего, воспримет меня как хищника при моей попытке к нему прикоснуться. А значит, может резко рвануть в сторону. Подойдя, прикасаюсь я сразу всей ладонью, слегка прижимая ее к покрытой блестящим белым ворсом коже. Скаут, ощущая это, фыркает и машет головой. А еще косится на меня недовольным взглядом. — Скаут, спокойно, — Эрвин не повышает голос, но в его словах слышится стальная твердость. Конь еще раз фыркает, но уже тише, опускает голову, смотрит вперед и пару раз моргает. Длинные ресницы сверкают в солнечных нитях-лучах, я наблюдаю за этим с легким восторгом. Это трогательно-восхитительное зрелище, восторг оказывается не взрывным, а мягким, ласковым, спокойным. Я тепло провожу ладонью по шее лошади, под пальцами ощущается жестковатый волос, который при моем прикосновении приглаживается и начинает блестеть сильнее. — Привет, Скаут, — доброжелательно проговариваю я, и конь поворачивает голову на звук. Его взгляд выглядит достаточно равнодушным, впрочем, я и не ожидаю, что это животное привяжется ко мне с первых минут нашего взаимодействия. — Помню, нас с тобой уже знакомили, — я тихо смеюсь, вспоминая, как он тогда демонстративно развернулся ко мне задом. Я говорю ему о погоде, о том, что рада снова с ним встретиться, улыбаюсь и ласково глажу по шее и спине. Я будто веду светскую беседу, я играю, воображая, что я на каком-то королевском приеме, это забавляет, я расслабляюсь, чувствую себя легко, свободно, я непринужденно делаю реверанс и спрашиваю у своего молчаливого слушателя разрешения взобраться ему на спину. Скаут чуть поворачивает голову, глядя на меня, он не в восторге от моих планов, потому я вежливым тоном прошу прощения. И, хватаясь за седло, поднимаю ногу и вставляю в стремя. С первого раза забраться в седло у меня не получается. Скаут делает шаг в сторону, и мне приходится поспешно опустить правую ногу на землю, чтоб не потерять равновесие. — Скаут! — голос у Эрвина более резкий, чем раньше. Я оборачиваюсь и бегло окидываю мужчину взглядом. Губы плотно сжаты, густые брови сведены к переносице, глаза горят строгостью и негодованием. Я неопределенно вздыхаю с ноткой грусти и предпринимаю вторую попытку сесть в седло. Теперь у меня получается. — Спасибо, — я глажу рассыпчатую лошадиную гриву, Скаут на это раздраженно ржет и несколько раз легонько ударяет по земле задней ногой. — Ну что, пойдем? — я ласково похлопываю шею животного, Скаут чуть ведет головой. Я оборачиваюсь к Эрвину, безмолвно спрашивая, готов ли он придерживать коня. Он без слов кивает, наблюдая за происходящим сосредоточенным взглядом. Обычный шаг дается нам обоим легко. Я держусь в седле привычно — за два месяца не разучилась ездить верхом, — Скаут идет спокойно, чинно, выражая свое недовольство ситуацией только в помахивании хвостом. Пройдя пару кругов шагом, я решаю, что можно переходить к иноходи, и аккуратно ударяю коня в белые бока пятками сапог. И тут-то начинается свистопляска: вместо ровной иноходи Скаут пускается в дикий галоп, подскакивая и норовя выбросить меня из седла. Я хватаюсь за рожок седла изо всех сил, чуть пригибаюсь, упираю ноги в стремена, стараясь удержать равновесие. — Скаут! — корда резко натягивается, отрезвляя разбушевавшегося коня. — Спокойно! Я выдыхаю через открытый рот, выравниваясь в седле, откидываю спавшие на лицо волосы. Лента, перехватывавшая косу внизу, кажется, где-то теряется, и волосы рассыпаются по плечам в беспорядке. Я смеюсь и пытаюсь отдышаться, меня распирает от азарта и радости, этот порыв кажется мне восхитительным. Скаут здесь главный, он дает отпор и выражает несогласие, мне нужно с ним считаться, и я это уважаю. Я склоняюсь к конской шее и припадаю щекой к гриве. — Прости, — произношу я мягко, — мне иногда все же придется ездить на тебе верхом. Потому предлагаю подружиться. Медленно моргая, я перевожу взгляд на Эрвина. Он кажется мне… напуганным. Взволнованным до крайности, я чувствую, будто ему тяжело освободиться от накатившего на него волнения. Он тяжело дышит, выпуская воздух через приоткрытый рот, голубые глаза горят смешанной с тревогой злостью, я напускаю на лицо равнодушие и спокойно произношу: — Не натягивай, — взглядом я указываю на корду, которую он сжимает до побеления костяшек пальцев. — Уверена? — тут же спрашивает он. Метает разозленный взгляд на Скаута и смотрит на меня. — Иногда он откровенно неуправляем, он просто… — Успокойся, — проговариваю я медленно и тихо, в моем голосе, кажется, звенит полярный лед. — Я не изнеженная принцесса. Я умею обращаться с лошадьми. Эрвин напрягается, приоткрывает рот, будто собирается что-то сказать. Но, несколько раз беззвучно шевельнув губами, просто тяжело кивает и осторожно разжимает руки, позволяя корде теперь свободно провисать. Я хмыкаю и перевожу потеплевший взгляд на Скаута. — Ну что? Попробуем еще раз? — я аккуратно перебираю гриву животного и крепче сжимаю поводья. Скаут снова пытается перейти на галоп. Он брыкается и изгибается, но я держусь в седле крепко, молча стискивая рожок седла и прижимаясь ногами к конским бокам. Когда Скаут перестает прыгать, я тихо смеюсь, встряхиваю головой, убирая назад растрепавшиеся волосы, поправляю белую рубашку, под которой прячется черная майка. Пробую заставить коня идти иноходью снова. Он соглашается, а через полкруга снова пытается устроить мне веселье своим галопом. Так повторяется еще несколько раз. Но, в конце концов, он соглашается покатать меня спокойной иноходью, медленной и удобной. Его слегка заносит на поворотах, а потому я прошу Эрвина снять корду и позволить нам со Скаутом свободно прогуляться по поляне. Он выглядит неуверенным, а еще удивленным. Медлит со снятием и часто на меня поглядывает. Будто надеется, что я передумаю. Я устало, но удовлетворенно смотрю вперед, иногда бросаю взгляд на то, как Эрвин возится с кордой. Я улыбаюсь своим мыслям, и когда Эрвин поднимает взгляд на меня в очередной раз, я, тяжело вздыхая, понимаю, что не хочу убирать улыбку с лица. Мне лень, я устала, да и настроение у меня отличное. Эрвин задерживает на мне удивленный взгляд. Он выглядит удивленно и тогда, когда мы со Скаутом, усталые, возвращаемся к дому. Скаут снова пару раз пытался перейти на галоп, но то ли из-за усталости, то ли из-за того, что уже немного привык ко мне, быстро возвращается на более спокойный аллюр. Эрвин старается быть неподалеку, иногда он грозно прикрикивает на Скаута, на что конь реагирует недовольным ржанием. Меня начинают смешить излишне суровые попытки Смита воспитывать животное, и я думаю о том, что Скаут мог бы мстительно ускакать со мной в ближайший лес, но Скаут все же слушается, и какое-то время ведет себя спокойно. И в какой-то момент я ловлю себя на мысли о том, что, наверное, эти отношения между ними в чем-то мне кажутся трогательными и теплыми. Интересно, по какой причине Скаут все же смягчается и подчиняется? Знает, что сможет дебоширить всласть, когда сменит хозяина? Ему в какой-то мере жаль Эрвина? Я смакую мысль медленно и задумчиво, рассматривая ее со всех сторон и присматриваясь к граням. А мне? Мне жаль? А еще Эрвин выглядит удивленным моей реакцией на непокорный нрав Скаута. Он, кажется, недоумевает по поводу того, что я столь явно повеселилась, объезжая норовистого жеребца. А мне, пожалуй, просто нравятся своенравные животные. Я не люблю отношения «хозяин и домашняя зверушка». Мне гораздо приятнее воспринимать своего питомца другом и партнером.