Дом, окруженный лесом

До меня доходили слухи, что существует тридцать шесть вопросов, ответив друг другу на которые, люди часто довольно сильно сближаются, становятся друзьями или даже влюбляются друг в друга. Я в эту чушь вообще-то не верю. Далеко не всегда для сближения с человеком достаточно узнать его получше. Некоторых… некоторых я бы предпочла, пожалуй, никогда не узнавать лучше, чем знала ранее. Быть может, тогда моя жизнь сложилась бы иначе. Но все вышло так, как вышло. Я сижу и лениво потягиваю полуденный чай, таская из плетеной тарелки у края стола печенье. Эрвин напротив читает книгу и изредка, улыбаясь, бросает на меня мягкие спокойные взгляды. Я отвечаю равнодушно либо же достаточно демонстративно отворачиваюсь и смотрю в окно, показывая всем своим видом, как я хочу сбежать от его внимания. Мы не так часто говорим… Он прекрасно знает, как я к нему отношусь, я прекрасно знаю, что не желаю лишний раз тратить силы и время на то, чтобы его развлекать. Впрочем, он и сам себя неплохо развлекает, кажется. Книга ему определенно интересна, потому что он с явным восторгом пару раз попытался рассказать о том, что сейчас творится на ее страницах, а потом, встретившись с моей холодностью, оставил эти попытки, и теперь разве что с таким же восторгом смотрит в шуршащие чуть сероватые страницы. Когда я отправлялась сюда с намерением составить ему компанию, я думала лишь о том, что буду помогать в чем-то по хозяйству и… наверное, просто создавать своего рода ощущение того, что кто-то есть рядом. Знаете, просто… быть здесь. На расстоянии вытянутой руки. Позже, ближе к концу жизненного пути этого человека мне наверняка пришлось бы за ним ухаживать, и к этому я была готова. Но уж явно я не собиралась быть компаньоном для души. Не та у него душа, чтобы я тянулась и хотела прикоснуться к ней, разве что вонзить смачный клинок в наказание. Он не заслуживает одиночества, потому я здесь. Но он не заслуживает и спокойствия. Я здесь и поэтому тоже. И все же в один момент мне приходит в голову тема для разговора. Я потягиваюсь, с напускной кошачьей ленью, отставляю чашку в сторону жестом, похожим на светский, и кладу голову на сложенные руки. Смотрю прямо, внимательно, выжидающе. Я жду, когда Эрвин заметит мой взгляд. Сужаю глаза, делая взгляд более пронзительным. Интересно, почувствует ли? Чувствует. Сначала бегло задевает меня взглядом, затем, осекшись, возвращает взгляд на меня снова. Смотрит чуть дольше, а потом вскользь облизывает губы и осторожно откладывает книгу в сторону, не сводя с меня взгляда и будто прося разрешения на свои действия. Я медленно моргаю и чуть улыбаюсь, изгиб моих губ сейчас определенно издевательски-любопытный. Эта тема, о которой я хочу поговорить, ядовитая, жгучая, в ней тысячи лезвий и горы битого стекла. Кому-то нужно об этом спросить. Кроме меня, сейчас больше некому. — Расскажи о том, что произошло в Шиганшине, — произношу я почти мурлыкающим тоном. У кошек обычно теплое мурлыканье, у меня же оно пропитано льдом. — Что именно? — спохватываясь, не понимает Эрвин. Я по лицу вижу, что он лихорадочно ищет все возможные варианты рассказов, которые могли бы сейчас меня интересовать, и готов рассказать мне все что угодно. Я еще сильнее щурюсь и приподнимаю уголки губ чуть выше, приоткрывая рот. — У тебя ведь был какой-то план… — произношу я медленно, холодным и слегка шипящим тоном. — Только мне любопытно: ты придумал его до того, как отправил меня звать отряд Ханджи на помощь, или после? — До, — отвечает он мне быстро и четко. Мне что-то не нравится в этом ответе. Еще не знаю, что именно, но ощущаю, как интуиция возмущенно дергается, уколом под ребра заставляет меня разозлиться сильнее. Но я держу лицо, не даю вспышке эмоций взять верх. Это ведь мое привычное состояние — сдержанность, только вот человек напротив меня настолько мне ненавистен, что мне становится тяжело таить это в себе. Даже тогда, когда моя холодная саркастичность куда эффективнее оцарапает его, чем яростная вспышка гнева. — И в чем же заключался твой план? — задаю я следующий вопрос и со злорадством отмечаю, как он едва заметно морщится. Откровенно говоря, мне самой не хочется вспоминать о тех событиях. Из отряда, где было под сотню человек, из Шиганшины вернулось десять. Мне до сих пор больно, я до сих пор вспоминаю лица друзей, которых я не видела больше после того, как отправилась с поручением к отряду Ханджи. Я помню отчаянные попытки Эрена превратиться в титана даже тогда, когда он исчерпал свои силы для превращения на тот момент. И тот обугленный кусок плоти, который когда-то носил имя Армин Арлерт и который мы похоронили на заднем дворе его дома. Я не хочу вспоминать, но Эрвин должен вспомнить. Он должен вспоминать об этом каждый день, он должен думать об этом и чувствовать, какой ценой ему досталось его знание, сколько людей заплатили своими жизнями за его эгоистичное желание, он должен помнить, должен знать, должен чувствовать. Это должно жрать его изнутри, обязано, ведь он должен заплатить за то, что уже не вернуть, он должен мучиться ранами всех погибших ради его мечты, он должен захлебнуться горечью слез их близких и родных… И сейчас я единственная, кто может устроить ему подобное. Только я могу воздать ему по заслугам. А ради этого и я вспомню… — Да ничего хитрого, — он качает головой, низко ее опуская, я замечаю, как напрягаются его плечи. Он пытается казаться расслабленным, но его выдают его жесты. Он пытается делать вид, будто ему несложно рассказать. Интересно, из-за моего ли любопытства? — Леви лучше всех подходил на роль того, кто сразит Звероподобного. Нужно было обеспечить ему безопасный путь к врагу, а значит, нужно было отвлечь врага, потому что на такой местности все для Зика Йегера было как на ладони… — Эрвин усмехается, эта усмешка кажется мне болезненно-сумасшедшей, я смотрю на него холодно и спокойно. Ощущение того, что его это задевает, слегка утихомиривает мои эмоции. — А потому мы решили атаковать в лоб. В лоб… Это я помню. Флок орал об этом на каждом повороте. Как они все неслись на врага, забыв о страхе и упреке, о том, как их ряды косили и косили разломанные камни, о том, как он потом героически вынес еле живого командора на себе (этим он в особенности любил хвастаться). Я помнила эти рассказы, Флок рассказывал об этом взахлеб, радуясь своему званию героя и окидывая презрительными взглядами тех, кто там не был, а я в такие моменты старалась куда-нибудь спрятаться, чтобы меня перестали донимать представления о том, как люди, забыв о собственной осознанности специально, несутся как сумасшедшие под град камней, силой заставив себя забыть о том, что они все там умрут. Я слышала эту браво-героичную версию Флока, а теперь, пожалуй, стоит послушать версию Эрвина. Что же скажет мне бравый командор, который привел в братскую могилу столько своих солдат? — И как это было? — спрашиваю я снова, в глазах играет живейший интерес, я это знаю. Я тренировалась перед заданием в Марлей, готовясь по указке вызывать нужные эмоции на своем лице. Эрвин едва заметно сглатывает и отворачивается в сторону. Уголки губ снова дергаются в усмешке, мне кажется, они нервно дрожат. — Да как… — он убирает руки со стола и, по-видимому, кладет их на колени, чуть наклоняясь и подаваясь правым плечом ко мне. — Скакали, орали… Во всю глотку; я, кажется, никогда в жизни так громко не орал… — он качает головой, от чего волосы слегка сползают на лоб, кончиками задевая брови. — Я здесь, прости, не так много могу рассказать, Лейн… — Эрвин разводит руками, улыбка исчезает с его лица, и оно приобретает жесткое выражение. С долей болезненности, а значит, моя стратегия верна. — Передо мной, кажется, снесло двоих или троих. А потом настигло и меня. Моей лошади разорвало шею, мне пробило бок… И… наверное, все, — он возвращает взгляд на меня и пытается улыбнуться ласковой извиняющейся улыбкой. Я презрительно оскаливаюсь, втягивая воздух с шипением через рот. — До сих пор поверить не могу, что ты не дезертировал… — произношу я, не сводя с него взгляда, даже не моргая. Он тотчас же кивает, отведя глаза. Неопределенно, но стыдливо, я чувствую искренность этой его эмоции, он зарывается пальцами в волосы, проведя по лицу ладонями с видимым измождением. Давай же… Чувствуй, если ты забыл. Каждый день открывай эту рану и упивайся болью, потому что ты заслужил. — Мне хотелось… — проговаривает он тихо, и я настораживаюсь. Он никогда раньше об этом не говорил. Впрочем, это и неудивительно — на публике ему нужно было держать лицо бравого командира, героически рискнувшего жизнью, чтобы спасти человечество на острове, а наедине с ним я об этом не спрашивала. Почему-то раньше до этого разговора не доходило, я сейчас даже удивлена. Ведь тема такая очевидно-пронзительная… — Я хотел наконец-то добраться до подвала дома Йегеров, и в какой-то момент я отчетливо понимал, как это желание застилает мне глаза… — он разводит руками, отнимая их от лица, и смотрит на меня. Я продолжаю сохранять холодность, но на одно-единственное мгновение я… не знаю, как объяснить то, что я чувствую. В голубой радужке напротив растекается искренность, полная и откровенная, до самой глубины, до дна. И это вызывает странные чувства. Я ловлю себя на том, что, возможно, не хочу продолжать разговор. Это секундное желание, причем я не понимаю, по какой причине оно возникло. Мне кажется, что я получила то, чего добивалась: его признание его собственной трусости, его страдания. Но при этом… есть что-то еще, я не могу это уловить и обозначить, впрочем… Это для меня обычная ситуация. Я редко могу разобраться в своих эмоциях и разложить их по полочкам. Эрвин продолжает, глядя на меня, я замечаю, что его губы подрагивают, а слова даются сложнее, но в то же время кажется, что это то, что он давным-давно уже хотел рассказать сам. Будто держать это в себе — куда более тяжкая ноша, чем признать это все открыто и по-настоящему. — Но все эти солдаты… — он качает головой и вновь опускает взгляд, а затем снова поднимает, голубые глаза светятся странным безумием. Я всматриваюсь внимательнее, это кажется мне безумием от отчаяния, что сейчас я нахожу довольно странным, а потому снова теряюсь в своих эмоциях. Это начинает раздражать. Может, и правда стоит прекратить разговор… — Понимаешь… Если бы я не пошел в атаку на Звероподобного вместе с ними, если бы я не согласился их вести… Туда не пошел бы никто. И они были бы правы, — кисти рук Эрвина ложатся на стол ладонями вверх, раздается отчетливый стук, и я думаю, что он сейчас больно ударил костяшки пальцев. Но ему, кажется, все равно, он даже не морщится. Его голос становится чуть тише, он нервно облизывает губы, но не отводит взгляда. — Я попросил Леви выбрать за меня. Я вопросительно приподнимаю бровь. — Я понимал, в чем мой долг, но желание попасть в тот подвал было столь велико, что я просто не мог заставить себя выбрать, — заметив мой жест, Эрвин вымученно и горько улыбается. — Потому я попросил Леви сделать выбор. Я смотрю жестким взглядом, сужаю глаза и цокаю языком. Я даже не сомневалась… Капитан Леви всегда был в состоянии сделать сложный выбор. Даже когда этот выбор касался его собственной жизни. Он его сделал тогда, в финальной битве, выбрал без сожалений и умер без сожалений… я надеялась хотя бы на это. Такие, как капитан Леви, заслуживали спокойной смерти. Они заслуживали и долгой счастливой жизни, конечно, но у капитана Леви с этим не сложилось… Не сложилось и у Ханджи, который выбрал сгореть заживо, тоже не колебаясь ни секунды… Зато Эрвин… Я чувствую подрагивание в пальцах, ощущаю, как руки хотят сжаться в кулаки. Он урвал себе еще кусочек жизни. Не слишком длинный, но это лучше, чем у многих, кто по его приказу лег костьми. — Все, что ты обо мне думаешь сейчас… — Эрвин смотрит на меня с долей горькой проницательности. Он понимает, впрочем, я ничего и не скрываю сейчас. Не слишком яркая, но все же явная ненависть сочится, скользит, наверняка отражается в моем взгляде и в плотно сжатых губах. — Все так и есть, — он поднимает ладони и тяжело роняет на них голову, глядя в чуть исцарапанную поверхность стола. — Я не герой… — пальцы зарываются во встрепанные светлые волосы и сжимают, чуть тянут. — Я малодушный и трусливый человек. Все, что ты видела на публике, — это то, на что я шел, чтобы продолжать быть малодушным и трусливым. И все же продвигаться к своей цели. — Подвал Йегеров… — произношу я задумчиво, а затем поднимаю подбородок и издевательски улыбаюсь. — Ты получил то, что хотел, поздравляю… — я какое-то время молчу, а затем с шипением продолжаю: — А твои «ступеньки» к цели получили камнем в голову, — мои губы на секунду сжимаются, я качаю головой с плохо скрываемой яростью. — Мне, пожалуй, повезло, — я поднимаю глаза на Эрвина, — что именно меня ты отправил звать на помощь отряд Ханджи. У Эрвина как-то меняется взгляд. Я не могу понять, уловить, что теперь в нем отражается. Но что-то явно новое, то, чего я не замечала до этого в нашем текущем разговоре. — Я рад, что ты выжила тогда, — произносит он с каким-то странным простодушием, я, пожалуй, диву даюсь и впадаю в еще большую ярость. Почему… Ведь там погибла почти сотня! Я не понимаю! Эрвин откидывается на спинку стула и утирает лицо ладонями, с шумом вдыхая воздух открытым ртом. — Я должен был… уйти сразу после того, как узнал, что в подвале… — произносит он глухо. — Но тогда люди с острова нуждались в военачальнике. А я был подходящим, наверное… — теперь он смотрит на меня из-под полуопущенных век. — Во всяком случае, так я себя убеждал. Я хотел найти смысл в продолжении своей жизни, которую оборвать мне никогда не хватало духу, — я не сразу понимаю, что под «уйти» он имел в виду «покончить с собой». — Если бы я смог… это было бы правильно, — он прикрывает глаза и сидит неподвижно какое-то время, я замечаю, как он плотно сжимает губы, а в уголках глаз появляются напряженные морщины. — Это было бы справедливо, но я не смог, — с его губ срывается тихий надтреснутый смех, такой же горько-безумный, как и взгляд его глаз, снова направленный на меня. — И сейчас я продолжаю тянуть свое существование, потому что, наверное, мне просто хочется пожить подольше… Из-за этого я не способен на правильные поступки, — он разводит руками и усмехается одним уголком губ, а затем отводит взгляд в сторону, подпирая подбородок. Мы сидим молча и смотрим каждый в свою сторону. Я перевариваю сказанное. С холодным удовлетворением, с горячей яростью. Так тебе и надо, Эрвин Смит… За всех, кого ты погубил. Я полностью уверена в том, что то, что я завела этот разговор, было необходимой мерой. Нужным ударом. Он должен расплачиваться. Не перед погибшими — так просто перед миром. Перед каждой сущностью этого бесконечного мира. Он должен, должен, должен, слишком много должен! Мир милосердно позволил ему еще пожить… Так пусть хотя бы сожалеет! О том, что он сделал, о том, что не дал пожить десяткам, сотням других людей! Он должен, должен… Я повторяю это в мыслях. Они идут идиотским круговоротом. Потому что, кроме ярости, почему-то появляется что-то еще. Я раздумываю. С мыслями почему-то ярость отпускает… Злость утихает, понемногу, по капле. Чтобы я полностью успокоилась, должно пройти еще много времени, да и я не считаю свою ярость чем-то неподходящим сейчас. Но почему-то в душу скребется что-то… не совсем понятное мне, но настойчивое. Неосознаваемое, оно витает где-то над остальными мыслями, мелькает то тут, то там… Досаждает. Я невольно задумываюсь сильнее, чем хотела бы. Я свершила правосудие, я могу быть свободна на сегодня, идти заниматься… рисованием, к примеру. Но мысли упорно крутятся, сплетаются в линии, выводящие буквы. Буквы складываются в слова, а слова — в вопрос. Я на какое-то время перестаю сверлить Эрвина взглядом, отвожу взгляд в сторону и вниз. А затем смотрю на него слегка украдкой, искоса. Вопрос, который мне пришел в голову, звучит странно и кажется мне совершенно неуместным. Потому, что те эмоции, которые в него вкладываются мимо моей воли, кажутся мне совершенно не тем, что я согласна сейчас чувствовать. И все же… Вопрос рвется наружу, губы будто сами шевелятся. И я, резко и раздраженно выдохнув, все же задерживаю взгляд на лице Эрвина и произношу глухо, будто надеясь, что он не расслышит: — …Больно было? Эрвин от такого вопроса, кажется, впадает в легкий ступор. Он растерянно приоткрывает рот, густые брови чуть приподнимаются вверх. — Когда тебе бок распороло камнем, — поясняю я, медленно моргая. Эрвин на мгновение замирает, на его лице отражается недоумение. Может быть, он не ожидал от меня такого вопроса, да я и сама не ожидала, если уж начистоту… А затем он пожимает плечами и с видимой неловкостью качает головой. — Я, если честно, не помню… — произносит он извиняющимся тоном. — Помню, что почувствовал толчок, а до этого увидел, как камень угодил в мою лошадь. Посмотрел вниз… Удивился и, кажется, ужаснулся. А потом, видимо, потерял сознание… — …И очнулся уже обладателем силы Колоссального титана, — неопределенно произношу я, сама не зная, зачем. — Нет, я… — Эрвин теряется и, кажется, пытается зацепиться за что-то взглядом. — Я еще до этого приходил в себя. Вот тогда было… — он выдыхает явно нервно. — Как в огне. Будто меня что-то сжигает, и в то же время так холодно, словно в снег закопали без одежды. И солнце такое яркое… — он жмурится так, будто снова смотрит прямо на солнце. — И нет сил прикрыть веки. Я киваю, находясь словно в какой-то прострации. — …А страшно? — вопрос я уже не контролирую, он срывается с моих губ сам, а я думаю о том, что звучит он слишком туманно. Но в этот раз Эрвин меня понимает. Каким-то образом будто чувствует, о чем я спрашиваю. Ну… мне так кажется. А может, это просто совпадение. Удачное совпадение. Он смотрит на меня с секунду, приоткрыв рот, чуть улыбаясь уголками губ, уже почти что-то говорит, я вижу, как слегка шевелятся его губы, он вдыхает и замирает. А затем качает головой, глядя в сторону. — Страшно было, конечно… — проговаривает он на одном дыхании, чуть разводя руками — по-видимому, разочарованно. Мне приходит на ум мысль о том, что он, наверное, собирался похрабриться сейчас, но в последний момент передумал и выдал все как есть. В конце концов, он ведь до этого сказал, что он малодушный трус. Сейчас незачем было пытаться доказывать всем своим видом обратное. — Но в тот момент, когда мы выступили на поле боя, в голове было столько мыслей… — он усмехается шире, поднимает на меня взгляд, в его глазах сверкает что-то совершенно… простое. Понятное. Настоящее и искреннее. Без прикрас и без прикрытий. Я от этого хмыкаю и отворачиваюсь, изредка бросая на него косые взгляды исподлобья. — И идиотских, и серьезных, и… — он на миг замолкает и почему-то проходится по мне взглядом, рассматривает и улыбается со странной… нежностью. Выдыхает сквозь приоткрытые губы, и я каким-то образом понимаю, что он проглотил то, что хотел сказать. И сейчас скажет что-то другое. — В общем… Страх растворился в этом всем, смешался с этим… — он пожимает плечами и кладет кисти рук на стол, смыкая их в замок. — Вот я вроде и помню, что было страшно… Но если подумать о деталях, то на ум приходит то, что я скачу во весь опор под градом камней, пускаю дымовые шашки и думаю о том, что хотелось бы попробовать пирог с клубникой, который подают в одной из кофеен в Митре, — я ловлю себя на том, что чуть улыбаюсь в ответ на его улыбку. В самом деле, идиотская мысль, и ситуация идиотская. Эрвин, глядя на это, ласково опускает веки на секунду. — Наверное, я тогда полностью смирился с тем, что там моя жизнь закончится… Я еще несколько секунд смотрю на него, теперь моя очередь изучать его взглядом, только я не понимаю, зачем я это делаю. А еще не понимаю, почему задумчиво запускаю руку в волосы, рассматривая комнату, не ища в ней ничего конкретного, просто блуждая взглядом. Мне нечего больше спросить, да и чай я допила, осталось просто убрать посуду в таз под краном и уйти куда-нибудь, ведь я, кажется, здесь сделала все, что собиралась сделать. — Ясно, — проговариваю я отсутствующим тоном и демонстративно поднимаюсь со стула, беру чашку с блюдцем и отношу ее к тазу, оставляя там. Мельком замечаю, как Эрвин кивает и тяжело берется опять за книгу. Держу пари, что сейчас ему будет не до чтения. Я собираюсь отправиться наружу, как раз собиралась уловить багряно-золотую роскошь осени, и погода — теплая, солнечная, — позволяет какое-то время посидеть на поляне перед домом или на веранде с альбомом и красками. Забрав в комнате принадлежности для рисования, я спускаюсь обратно вниз, прохожу мимо стола и направляюсь к двери, уже открыв ее, я оборачиваюсь на Эрвина снова, чтобы опять удостовериться в правильности своих догадок. И мне кажется, я таки права: он смотрит в книгу, но взгляд, кажется, проходит сквозь страницы, оставаясь в пространстве и рассеиваясь в мыслях его обладателя. Да уж, Эрвину сейчас явно не до чтения… И мне бы победно улыбнуться, но я ловлю себя на мысли, что и я сама не спешу на улицу, чтобы заняться рисованием. Я стою и изучаю человека за столом, рассматриваю, как меняются выражения его лица, я не чувствую в себе сейчас любопытства, которое объяснило бы мое поведение, я просто… я просто разглядываю его, слежу за ним без видимой мне причины, и в мыслях какой-то странный туман, в котором всплывают то обрывки его фраз, то оттенки его взгляда… Я смотрю на человека… на человека. Почему-то сейчас мне приходит в голову мысль о том, что он очень… человек. Сначала я видела в нем лидера, потом — монстра, а теперь, не забывая о предыдущих впечатлениях, я вижу человека, который передо мной как на ладони, со своими странностями и слабостями, со своими настоящими желаниями и предельной искренностью, почему-то то, что показал мне Эрвин в самом себе только что, кажется мне таким… настоящим. Мне казалось, я и раньше в чем-то видела его насквозь, но при этом я все равно воспринимала его… не так, как сейчас. И, пожалуй, раньше мне было комфортнее с моей ненавистью, чем сейчас с этой растерянностью, которая сдерживает в каком-то смысле определенные мои чувства и действия. Я стою и смотрю, ноги будто приросли к полу, я хочу дернуться, чтобы вывести себя из транса, и в то же время почему-то продолжаю наблюдать: за ним, за своими эмоциями, с удивлением глядя на чувства как на цветной калейдоскоп, вращающийся с сумасшедшей скоростью, так, что будто начинает кружиться голова. Я быстро-быстро моргаю. Надеюсь, что это поможет сбросить наваждение. — …Ты что-то еще хотела спросить? Из прострации меня выводят не мои собственные действия, а голос Эрвина, звучащий ласково-обеспокоенно, мягко и в какой-то мере… с напускной безмятежностью. Будто он хочет, чтобы я думала, что он уже справился со всем тем, что прочувствовал от своего же рассказа. Не потому, что так я не получу желаемого удовлетворения от свершенного правосудия. А потому, что он словно чувствует мое смятение от нашего разговора. Я ловлю себя на том, что смотрю прямо в бездну голубых глаз, теперь пытаясь рассмотреть оттенки и блики солнца в них, найти в них какой-то ответ или подсказку. Я что-то чувствую, и чувства эти далеки от того, что я ожидала почувствовать после этого разговора. — Нет, — мотаю я головой, сглатывая, смотрю теперь исподлобья и на миг сжимаю губы, чуть опустив их уголки. — Ничего. Теперь действительно пора отправиться на веранду… Все равно я не могу найти ни ответ, который отчаянно ищу взглядом, ни вопрос, который можно было бы задать в данный момент… В другой раз Эрвин зовет меня поиграть в шахматы, и я соглашаюсь, несмотря на то, что играю в эту игру достаточно паршиво, да и не слишком ее люблю, если уж на то пошло. Но, в конце концов, я согласилась составлять компанию… а это входит в мой список действий, которые я себе представляла под таким понятием. В целом, мне все равно сейчас нечем заняться. День выдался ветреный и слишком холодный, я пробовала рисовать на поляне, но резвый воздух так и норовил унести альбом или разбросать в траве карандаши. Можно было бы, конечно, почитать что-нибудь или заняться рукоделием, но у меня нет особого стремления к какому-то конкретному делу сейчас, потому я соглашаюсь на шахматы, заваривая в округлом, расписанном голубым и золотым аккуратном чайнике чай, и, безмолвно спросив Эрвина взглядом, ставлю на стол две чашки с блюдцами под ними. Уже по началу игры я понимаю, что не выиграю. Впрочем… мы играем не первый раз, и я ни разу не выигрывала. Не то чтобы я очень хотела, просто… — Лучше бы поиграл сам с собой, чем со мной, — пространно замечаю я, переставляя крайнюю справа пешку на две клетки, чтобы освободить выход ладье. — Мне с тобой интересно, — сразу же спохватывается Эрвин, глядя на меня слегка виноватым и взволнованным взглядом. Я усмехаюсь и склоняю голову набок. — Наши игры заканчиваются обычно после десяти-двадцати ходов, — произношу, прищурившись. — Правда интересно? — Конечно! — заверяет меня Эрвин. А затем, прижав кулак со сжатым в нем конем ко рту, произносит сконфуженно: — Прости… Я просто детство провел за шахматами и книгами, потому по привычке играю так… — он запинается, и я пользуюсь этим, чтобы его перебить. — Я и не просила мне поддаваться, — проговариваю я, задумчиво вывожу ладью после его хода и, несколько секунд помолчав, спрашиваю, не глядя на него: — Отец научил играть? Я замечаю, как лицо Эрвина на миг меняется. В нем проступает боль, сожаления заставляю уголки губ опуститься, а брови — чуть сдвинуться к переносице. Он не смотрит на меня, его голова склонена в сторону, и мне кажется, после моих слов она склоняется еще сильнее. Впрочем, Эрвин достаточно быстро возвращает себе самообладание. Он всегда умел почти мгновенно взять себя в руки. Вот и сейчас он тут же легонько улыбается и мягко кивает, переведя взгляд ясных голубых глаз на меня. — Да, — проговаривает он дружелюбным тоном, — отец. Я заинтересовался шахматами года в четыре, обычно в таком возрасте детям говорят, что это серьезная игра для взрослых… — он на миг замолкает, глядя на меня и будто спрашивая взглядом, интересно ли мне. Я склоняю голову набок, показывая, что мне интересно. — А отец сразу же притащил доску и начал рассказывать, как расставлять фигуры, как ходит каждая из них. В первый раз фигуры он расставил сам, и в тот же день мы сыграли свою первую партию. — За сколько ходов ты проиграл? — я улыбаюсь одним уголком губ, чуть приподнимая подбородок и глядя на Эрвина из-под ресниц. Странное у меня настроение на разговор, честно сказать. Я вроде и готова сделать свои слова сочащимися ядом, но выходит как-то… тепло. Наверное, сегодня у меня нет желания бить под дых, или же я уже успела достать Смита за обедом, когда просто молчала в ответ на любой его вопрос. Вот тогда у меня не было настроения с ним говорить, а сейчас… Мне вроде как даже интересно, этот интерес пробирается сквозь терпкость моего колючего отношения к нему. И я уступаю этому интересу — ради себя, раз уж я так захотела. В конце концов… Я могу позволить себе полюбопытствовать. А там уже посмотрим, куда разговор заведет меня и этого монстра. — За три, — смеется в ответ Эрвин. — Помнишь, я тебе показывал, как можно поставить шах и мат в три хода? Я медленно киваю, на миг опустив веки. Я-то помню, только мне ни разу не удавалось поставить его Эрвину. Зато — я победно усмехаюсь — в наших разговорах чаще шах и мат все-таки за мной. — А в следующий раз я проиграл ему уже после седьмого хода, — мужчина продолжает улыбаться и рассказывать, я слушаю и смотрю на него, почти не моргая. Где-то внутри ненасытная жажда справедливости ждет, когда он осечется, скажет неверное слово, сделает неверное движение, за которое можно будет зацепиться. Он слишком безмятежен сейчас, и то, что я позволила себе полюбопытствовать насчет его жизни, не значит, что я готова делать эти беседы слишком уж задушевными. — Где-то через месяц мы смогли вести более долгие партии. А когда мне исполнилось семь, мы уже играли по два-три часа, а то и дольше… — Эрвин рассказывает воодушевленно, с каким-то порывом, соскальзывающим с губ, я наблюдаю, интерес то лениво гаснет, то вспыхивает покалывающими искорками. С ним оживляется и моя суровая настороженность. И, будто согласовываясь с ней, Эрвин на миг замолкает с открытым ртом, словно подавившись вдохом, а затем произносит слегка надтреснуто: — Я ведь так ни разу у него и не выиграл… Я чуть сужаю глаза и молчу. Настороженность зацепилась, жажда справедливости нашла угол, за который можно укусить. Я позволяю… Снова — раз уж мне так хочется. В конце концов, я не забываю о том, что он должен получить сполна. Я прогибаюсь в спине и демонстративно поднимаю руки, медленно, изящно перебирая пальцами. — …Тебе ведь удалось выяснить, кто именно из королевской полиции убил его? — спрашиваю я будничным, до предела равнодушным тоном. — Ты имеешь в виду, кто пытал его и нанес смертельные ранения? — уточняет Эрвин. Я с недоумением чуть сильнее распахиваю глаза. Я не понимаю, зачем он задает этот вопрос, но не нахожу, что сказать, и просто киваю, пожав плечами. Эрвин отвечает не сразу. Сначала смотрит на меня рассеянно, несколько раз моргает, а затем снова приподнимает уголки губ в сдержанной улыбке, грустной и как бы извиняющейся за то, что он не в настроении отвечать мне беззаботно. Что ж, разве я ожидала чего-то другого? — Да, — он кивает, параллельно чуть опуская веки. Улыбка исчезает с его лица, и я замечаю, что он старается сохранить сдержанность и спокойствие. — И кто же? — интересуюсь я таким же отсутствующим тоном. Забавно, я не ощущаю в нем злости на себя. Конечно, быть может, он ее слишком хорошо прячет, так глубоко, что моя интуиция не дотягивается до нее, но сейчас я действительно не чувствую, что он на меня злится. На самом деле, в те моменты, когда я задаю ему колкие, сложные, болезненные вопросы, он будто чаще злится на себя. Разочарован в себе. Быть может, даже себя ненавидит. Но по отношению ко мне он не испытывает негативных эмоций. Странно, на самом деле… Мне казалось, он будет пытаться оправдаться, противостоять, но он никогда этого не делает. Он принимает все то, что я делаю. Принимает, как справедливую кару. И у меня возникает неуютное ощущение, будто я пинаю лежачего. — Джел Саннес, — отвечает Эрвин, поднимая взгляд и глядя в сторону, а затем отпивает из своей чашки уже остывший чай. — Он довольно давно служит в королевской полиции, это офицер… — Я знаю, кто он такой, — я морщусь, перебиваю Эрвина и на секунду касаюсь своих губ пальцами, задумчиво сжимая между ними указательный. Я встречала Саннеса не слишком часто, может, несколько раз за всю службу. Неприятный тип. Старый похотливый мужлан, который всегда не прочь был приударить за каждой юбкой по очереди и за несколькими сразу. Помнится, он в одну из встреч намекал мне, что был бы рад провести со мной вечер, а может, и ночь, только тогда я встречалась с Майком Захарисом, и его внушительного вида вполне хватило, чтобы Саннес прекратил свои попытки увести меня в свободную комнату на верхних этажах таверны. Помню, во время переворота этому товарищу хорошенько досталось от капитана Леви и от Ханджи, и я тогда даже невольно позлорадствовала. Конечно, мне не хотелось, чтобы его убили, потому что, в конце концов, даже он не заслуживает смерти, ведь пока он жив — он может измениться. Но множество синяков и ссадин он получил вполне заслуженно. Эрвин в этом отличается от меня, я знаю. Ему ничего не стоило посылать на смерть сотни людей, не подозревающих, за что они погибают. Мне все время казалось, что к жертвам на войне он относится исключительно спокойно. Дескать, они все равно так или иначе будут. Так почему бы им не послужить достижению его собственных целей, правда? Эта мысль заставляет меня внутренне дернуться и сделать взгляд на миг более жестким. Я тут же себя осаждаю, это, к счастью, получается сделать легко. Все-таки привычка выражать свои эмоции при посторонних людях неярко играет мне на руку. Мое спокойствие снова становится холодным и отстраненным. — Вообще, ты ведь мог попросить королеву Хисторию издать указ о его казни, — проговариваю я, щелкая ногтями с невозмутимым видом. — Думаю, тебе она бы не отказала. Саннеса бы повесили, допустим… Вообще-то я сама не верю, что говорю такое. Тут моя невозмутимость готова дать сбой, я искренне понимаю, что не желаю смерти этому человеку, даже зная, что он пытал, убивал, причем его жертвой был не только отец Эрвина, насколько я знаю. У него должен быть шанс стать другим человеком… Да, он должен получить наказание, но смерть — это слишком жестоко и безвозвратно. Мое милосердие почти портит мою и так неумелую игру, я выдыхаю с видимой дрожью и потому не пытаюсь улыбаться — знаю, что улыбка выйдет нервной и натянутой. — Зачем? — на лице у Эрвина отражается такое непонимание и такая искренность, что я почти подпрыгиваю на месте. Он задает слишком странные вопросы, я не понимаю, куда он клонит, и от этого становится некомфортно, мне кажется, что моя схема ведения разговора (которой на самом деле нет, я продолжаю на чистой интуиции) сейчас посыплется, словно разрушенный карточный домик. Я приподнимаю брови и пожимаю плечами: — Ну, в качестве мести… Он ведь убил твоего отца… — Он не убивал моего отца, — проговаривает Эрвин сразу же после моей реплики. Теперь я не пытаюсь скрыть удивление. Все равно, скорее всего, не получится. — То есть? — спрашиваю я все же ровным тоном, удивление мое заметно, но не слишком выраженно. Эрвин разводит руками с неловкой улыбкой. Кажется, чувствует себя виноватым, что не смог до сих пор нормально донести свою мысль. — Это, знаешь… К примеру, как ружье… — произносит он, бегая взглядом и будто ища точку опоры. — Из ружья вылетают пули, которые могут нанести ранения, что закончатся смертью пострадавшего… Но странно судить ружье за то, что оно стреляет, правда? — Ну, — я киваю по диагонали, соглашаясь, и жду, пока он продолжит. — Убивает не ружье, хотя именно оно наносит раны, — говорит дальше Эрвин, опуская руки на стол ладонями вверх. — Убивает тот, кто нажимает на курок, — он чуть усмехается, со странным выражением. — Потому справедливо судить того, кто заставил ружье выстрелить, а не само ружье. Я приподнимаю бровь, разговор становится… любопытным. Рассуждения не кажутся мне странными, но я все еще не понимаю, к чему Эрвин ведет, говоря такие логичные, естественные, но звучащие почему-то странно вещи, учитывая то, что мы в целом сейчас обсуждаем. — Ты несешь ерунду, — развожу я руками. — Тогда кто, по-твоему, жал на курок? Палата советников? Бывший король? Вы сместили всю старую власть, так что любого из них можно было бы… — Это был я, — произносит Смит тихо, но я слышу и изумленно замолкаю, не закончив мысль. Я приоткрываю рот, быстро-быстро моргаю, а затем прикрываю глаза и опускаю голову. Я определенно чего-то не понимаю. Совершенно точно. Он застал меня врасплох, как при игре в шахматы, о которой мы, кажется, забыли за этим разговором, и эта фраза звучит как шах. Он не выводит меня из игры, но я понимаю, что мне нужно срочно понимать, срочно искать выход, выпутываться и продолжать. Вести игру по своим правилам, а в играх со стратегиями я никогда не была хороша. И, что самое удивительно раздражающее, — я вижу, что он сделал это случайно. Он даже не думал, что эта фраза введет меня в такой ступор. — Ты? — переспрашиваю я, стараясь собраться с мыслями, которые хаотично мечутся, пытаясь собраться в группы и стать подобием хоть какого-то плана. Эрвин тихо и быстро кивает, на миг опуская веки. Я хочу спросить, но не могу подобрать подходящего вопроса, не могу его сформулировать. Дурацкое ощущение, как тогда, когда мы говорили об операции в Шиганшине, только, пожалуй, сейчас еще глупее, потому что я действительно отчаянно не понимаю, о чем он говорит. Это откровенно злит. Серьезно, наверное, лучше бы мне было не начинать этот разговор. Интуиция насторожена, а еще в душе какая-то смесь странных эмоций, загораживающих что-то, что, возможно, помогло бы мне разобраться в словах Эрвина. Не для него, конечно же. Я пытаюсь понять его для себя. Потому что, не понимая, чувствую себя сейчас откровенно по-идиотски. — Однажды мой отец проводил урок истории — он был учителем истории, — Эрвин начинает рассказывать, не дожидаясь от меня других вопросов. Он ведет себя так, будто уже знает, что говорить. Знает, что должно мне объяснить его запутанную точку зрения. И снова это не специально, он не выстраивает нить разговора, он просто… знает, что говорить? Чувствует? Не знаю… Но внимательно слушаю, надеясь, что его разъяснения расставят мои эмоции по местам. — Он рассказывал о жизни людей в стенах, о возникновении титанов, о том, что мы являемся последним очагом жизни человечества, а вокруг нас весь мир населен титанами… И… На самом деле, мне всегда это было любопытно, — он отворачивается, смотрит в пространство неопределенным, как мне видится, взглядом, чуть улыбается. — Тогда мне было десять лет, но у нас уже читали историю в более ранних классах. И каждый курс начинался с рассказа об этом. О том, что за стенами больше нет людей… Мы оба, находясь сейчас на материке, прекрасно понимаем абсурдность этих заявлений. Но я помню эти учебники истории — у нас был один на «класс», и его читал нам учитель, который был по совместительству еще и учителем языка, литературы и общественных наук. Там действительно говорилось о том, что за стенами нет людей, а происхождение титанов науке неизвестно. Я принимала это как данность. Что ж, я и в целом не так любопытна, как Эрвин. — Тогда я поднял руку и задал вопрос. Я спросил: «Извините, учитель, а откуда мы знаем, что за стенами нет людей?» Мне казалось это естественным вопросом, который назрел бы со временем у каждого, кто более или менее присматривался к образу жизни людей в стенах, — Эрвин пожимает плечами и доливает себе немного чая. То же самое он проделывает и с моей чашкой, и я ловлю себя на мысли, что не заметила, как она почти опустела. — Тогда, на уроке, отец мне ничего не ответил. А позже, уже дома, он рассказал мне очень многое… — на этом моменте голос у Эрвина ломается, я замечаю, как мужчина пытается это скрыть неловкой паузой. — О том, что он уверен, что существование титанов неразрывно связано с существованием людей. О том, что эти два вида могут иметь нечто общее, о том, что возможно даже то, что титаны ранее были людьми или чем-то подобным. А также о том, что правительство по каким-то причинам скрывает от нас правду о внешнем мире, мире за стенами… — его взгляд становится странным. Эрвин на меня не смотрит, но я замечаю, как в голубой радужке вспыхивают огни рвения… и так же гаснут, затушенные чем-то холодным, необъятно-темным, обволакивающим. Мне кажется, я чувствую этот холод кожей, а потому неосознанно берусь за чашку с чаем, согревая руки. — Нельзя бездумно верить тому, что пишется в учебниках. Так он сказал. Если мы хотим узнать, правда ли за стенами нет людей, мы должны выйти за эти стены. Мы должны исследовать эти просторы, докопаться до правды своими силами, а не принимать за чистую монету только слова из книг по истории. Потому что, как он говорил, с каждой новой книгой он все меньше им доверяет… Теперь Эрвин замолкает на время и переводит взгляд на меня. Я как раз подношу чашку к губам и делаю несколько глотков, не отводя от него взгляд. Жду, когда он продолжит. Я ведь знаю, что это не конец истории. Не только потому, что я уже слышала эту историю — в тот самый злополучный день, когда меня послали подменять на дежурстве Конни Спрингера, а в комнате, у которой я дежурила, командор и Дот Пиксис играли в шахматы. Забавно… мы ведь сейчас тоже играем в шахматы. — На следующий день я, восторженный от новых знаний, спешил в школу с желанием поделиться с друзьями. Они тоже были заинтересованы, они много читали, как и я, а некоторые из них тоже играли в шахматы… Им не терпелось поговорить об этом, ведь мы так и не обсудили мой вопрос, оставшийся без ответа, вчера! — легкая улыбка на выразительных губах снова становится на миг вдохновленной, а затем тот чернильный холод, что расползся во взгляде, проникает и в нее, заставляя опуститься уголки губ. Эрвин торопливо облизывает губы и продолжает. — Я был уверен, что им будет интересно услышать о том, что рассказал мне отец. Мы заговорились об этом и так живо это обсуждали, что все вместе опоздали на урок, — он снова делает неловкую попытку рассмеяться, но смех выходит тихим, глухим, натянутым и до крайности горьким. Словно это не смех, а сдерживаемый всхлип. — А через неделю отец не вернулся домой с работы… — …Как это было? — спрашиваю я, чуть откинувшись назад на стуле и сложив руки в замок на поверхности стола. Мой вопрос звучит пространно и непонятно, но Эрвин снова будто чувствует, что именно я спрашиваю. И отвечает — в деталях, в красках, — а я склоняю голову набок и слушаю. Я не сужаю глаза, чтобы сделать свой взгляд надменно-холодным. Не слежу за тем, чтобы моя усмешка оставалась презрительно- равнодушной. Я… просто смотрю и слушаю. Я не пытаюсь держать то выражение лица, которое себе выбрала для этого разговора, я, кажется, совсем забываю, что думала вначале о чем-то таком. Но я вникаю в слова до конца, до глубины. С ровным вниманием, анализируя каждое из них. — Это была ранняя зима, но особенно снежная и вьюжная, — проговаривает Эрвин, сохраняя на губах легкую улыбку, будто этой улыбкой он пытается ободрить меня, смягчить для меня впечатления от этого разговора. Я чувствую, что ему самому сейчас совсем не хочется улыбаться. Это, впрочем, неудивительно. — Когда вечером отец не вернулся домой, я сначала подумал, что он решил заночевать на работе: приближалось время проверочных работ, он должен был составить много планов и подготовить много материала, а школьная библиотека была больше нашей домашней. Наверняка там ему было бы проще разработать все нужные материалы, — уголки губ мужчины дергаются, мне кажется это нервным жестом. Я склоняю голову чуть набок, наблюдая за ним. — Но когда я на следующий день добрался до школы (мне пришлось попросить одноклассника с соседней улицы, чтобы его родители подвезли меня), оказалось, что мой отец ушел с работы, как ни в чем не бывало, и не задерживался ни в каком из школьных отделов. В прошлый день вечером была жуткая метель, снега были целые сугробы, я забеспокоился, что он мог где-то, положим, поскользнуться и сломать ногу. Конечно, в городе было маловероятно, чтобы его не заметили или не услышали его криков о помощи, но все же… Я помнил, что в таких случаях обращаются к полиции, я отправился сразу после школы… — он задумчиво подпирает рукой подбородок, но не оставляет ее спокойно касающейся лица, постоянно то сгибает, то разгибает пальцы, поворачивает кисть. — В отделении полиции попросили описать отца, нарисовали примерный портрет… Сказали, что сейчас полиция вдобавок руководит дорожными работами по расчистке улиц, но они, конечно же, займутся в первую очередь поисками пропавшего человека. Впрочем, они предупредили, что может так выйти, что ждать придется не один день… — Эрвин на миг замолкает и хмыкает. — Я прождал три дня. За это время я узнал, что одного из моих друзей хорошенько отругали за то, что он пересказывал родственникам мои россказни, а над другим от души посмеялись. Я не придал тогда этому большого значения… В воздухе снова повисает пауза. Только сейчас я обращаю внимание, что за окном уже закат, лучи солнца косые и яркие, они стелются по столу, оставляя на нем рыжие отблески. Шахматная партия замерла на самом начале. Эрвин смотрит в сторону, и мне кажется, что мыслями он не здесь, а в том безвозвратно-далеком времени, о котором пытается рассказать по моей просьбе. — А что было дальше? — спрашиваю я, мой тон кажется мне поразительно спокойным. Я думала, что выражу куда больше нетерпения, но мой голос размеренный, ровный и даже мягкий. — На четвертый день я снова заглянул в полицейский участок, — продолжает Эрвин. — Они извинились, что не сообщили мне лично (я оставлял им свой адрес), и сказали, что, к сожалению, не смогли найти нужного человека по имени и описанию в городе. Тогда мне стало, признаться, откровенно неспокойно… — он проговаривает эти слова со сконфуженной улыбкой, но я будто чувствую каждый его натянутый нерв. Он очень явно пытается скрыть свои настоящие ощущения от этих воспоминаний, как и те ощущения, что испытывал тогда. — Мои бабушка с дедушкой жили за городом в небольшом поместье, я бывал у них не так часто, но прекрасно помнил дорогу к ним. И с утра в субботу, договорившись с извозчиком, отыскав деньги, которые, впрочем, отец никогда от меня особо не прятал, я отправился к родственникам в надежде, что они смогут мне помочь в такой ситуации. Я ловлю себя на том, что слушаю куда внимательнее, чем ожидала от себя. Кажется, я опять попадаю в какую-то западню собственных эмоций, я думала, что буду слушать в пол-уха и цепляться за фразы иногда, но я с удивлением обнаруживаю, что не пропустила почти ни одного слова, даже смену интонаций запомнила, и теперь она где-то на фоне задевает какие-то уголки души своими иногда неожиданными переливами. Сейчас я внимательно смотрю, на удивление, не торопя и не задавая вопросов, внутри каждый вдох как-то странно отзывается свинцовой тяжестью, отсчитывая время непонятными единицами. Но я молчу. Я не призываю Эрвина рассказывать скорее. На удивление, я даю этому монстру время собраться с мыслями, с эмоциями, потому что чувствую кожей — это для него сейчас слишком тяжело. Тяжелее, чем я бы могла позволить ему чувствовать в качестве сегодняшней дозы наказания. — У дедушки с бабушкой была своя повозка, потому мы отправились на поиски в тот же день. К поселку, где они жили, из Джиная вело три дороги, — Смит неопределенными жестами рисует на покрытом скатертью столе извилистые линии. — Я с помощью извозчика добрался по самой короткой, расчищенной в ближайшее время, но мы с родственниками подумали, что если вдруг моему отцу понадобилось добраться к ним на прошлой неделе, он мог по каким-либо причинам воспользоваться другой дорогой. Мы отправились по второй, она проходила мимо пары холмов, по небольшому ущелью между ними. И там нам не пришлось слишком долго искать… — после этих слов он слегка закашливается, прикрывая рот рукой, затем делает глубокий вдох, все так же не отнимая ладони от рта. — Карету отца я узнал сразу — в конце концов, я прекрасно помнил, как выглядит наше транспортное средство. Она лежала в овраге, каменистом, заметенном снегом. Уже начинали спускаться сумерки, небо и до этого было серым, но, благо, снегопад был спокойным и не столь сильным. Лошади рядом не было — полагаю, она не сильно пострадала и смогла выбраться из упряжи. Бабушка с дедушкой приказали мне сидеть в их повозке, но когда я различил в снегу, под боком кареты наполовину запорошенную снегом человеческую фигуру, я не смог оставаться на месте, выскочил и побежал вперед них прямо в овраг. Помню, что сначала бежал с такой прытью, с какой не бегал никогда раньше, не замечал ни холода, ни снега… пальто я забыл в повозке… а на последних шагах ноги подкосились, и я грохнулся коленями в снег. На камень, кажется. Помню, что разбил правое колено… — Эрвин предпринимает неловкую попытку улыбнуться, у него не получается, губы лишь нервно дергаются и продолжают дрожать. Я наблюдаю эту дрожь уже несколько минут, от того ему, наверное, трудно говорить. — Отец… Нет, тело отца лежало неподвижно, наполовину придавленное каретой, и, так как карета лежала боком на склоне оврага, я мог только представлять, как оно изогнуто. Под ним в некоторых местах виднелись кровавые пятна, они прекратили растекаться, на их поверхности застывали окрашивающиеся красным снежинки. А на лице у отца, на шее, на голых кистях рук снежинки останавливались и… не таяли, — Эрвин смотрит на меня, в голубых глазах плещется необъятное отчаяние, и мне очень хочется отвернуться, я только усилием воли заставляю себя продолжать на него смотреть. Не понимаю, для чего. — Около глаза и вовсе образовался небольшой сугроб, пальцы наполовину были засыпаны снегом. Я помню… — он сглатывает, замирает на миг и продолжает. — Я помню, протянул руку вперед, хоть и понимал, что не дотянусь. Да так и остановился, не пытаясь тянуться дальше. Мне было страшно прикоснуться. Я представлял, что кожа у отца сейчас такая холодная, холоднее всех снегов, вместе взятых… Эрвин глубоко вдыхает и некоторое время молчит. Я мельком смотрю на сгущающиеся за окном сумерки, тянусь за спичками и молча поджигаю фитиль лампы, что стоит на столе посередине. Мне кажется, трепет пламени и изменившееся освещение возвращает Эрвина в реальность, и он тяжело вздыхает. А затем снова пытается улыбнуться, в этой улыбке проскальзывает некая неловкость. У меня от этой неловкости странное чувство. Будто его по-прежнему беспокоят не его собственные эмоции, а то, что могу сейчас чувствовать я… А что, собственно, я чувствую? В тот момент, когда я задумываюсь об этом, я понимаю, что не нужно копать глубже сейчас. Просто где-то на периферии есть что-то неуловимое по смыслу, но стойкое, и потому я просто жду и готовлюсь слушать дальше. — Все это оформили как несчастный случай, — произносит Эрвин неожиданно ровным тоном, мне кажется, он и сам этому удивляется. — Оно и выглядело как несчастный случай. Для обывателя уж точно. Но я… я понимал, что это не просто случайность. Я видел, что что-то не сходится, и уже позже, вспоминая, прокручивая это в голове раз за разом, находил одну нестыковку за другой… Его… — он сглатывает. — Ему помогли умереть. Ему долго, мучительно помогали умирать… — он на секунду прикасается к лицу ладонями, обтирая его. — Мои бабушка с дедушкой тоже это понимали. Но им оставалось только смириться. Они с сожалением смотрели на меня и с осуждением говорили об отце. Я не понимал, почему они злятся параллельно со скорбью. Но та фраза… она расставила все на свои места, — Эрвин поджимает губы на секунду и заметно вздрагивает. — Дедушка сказал: «Если бы он меньше болтал о своих теориях, власти бы на него не вышли…» И тогда я понял все до самого конца. Отец никогда и никому об этом не рассказывал. Кроме меня. Это... это случилось после того, как он рассказал мне. У того друга, которого отругали за мой рассказ, пересказанный родственником, дядя служил в королевской полиции. Я мог злиться сколько угодно, но это не меняло факта — я и был тем, кто запустил весь этот процесс. Отец доверил мне тайну, а я ее не сохранил. Именно то, что я рассказал о его предположениях друзьям, стало причиной его смерти, — Смит поднимает на меня глаза, смотрит прямо, открывая в глубине зрачков смиренное признание, смыкает руки в замок под подбородком и произносит ровно и четко. — Мой поступок и был тем нажатием на курок. Я выстрелил из ружья, которое убило моего отца. Я медленно выдыхаю, опускаю голову и с силой зажмуриваю глаза. Пальцы ложатся на виски, слегка их массируют. Я понимаю, что я и сейчас должна запретить себе копать глубже в своих эмоциях. Но я не успеваю, падаю в них, лишь рвано вдыхая, будто набирая воздух перед тем, как собираюсь нырять. Я понимаю, что не должна была начинать этот разговор. Никогда не должна была спрашивать Эрвина об этом. Но все уже случилось, история уже пересказана. Только зачем мне вот сейчас было? Ведь я и так уже знаю эту историю. Я слышала ее, стоя под комнатой, где он с Дотом Пиксисом играл в шахматы. Тогда я задыхалась от злости на то, что сотни солдат и гражданских распрощались с жизнями потому, что ему нужно было доказать правдивость теорий своего отца. Сейчас я чувствую, что задыхаться меня заставляет ком, встающий поперек горла, когда я думаю о том, что десятилетний ребенок почти неделю жил один в неведеньи, терзаемый страхами и отчаяньем. И все же пытался сделать что-то как настоящий взрослый. Пытался не поддаваться панике. Пытался действовать и искать выход. Тогда меня терзала злость на то, что командор использовал жизни своих подчиненных, как разменные монеты. Сейчас злость вскипает внутри, когда я думаю о том, что Джел Саннес не смог просто быстро убить, раз королевской полиции это было нужно, он смаковал, видимо, каждый крик человека, которого пытал, каждую рану на его теле, каждый отблеск страха в его глазах… Да и… почему я сравниваю столь далекое прошлое с настоящим? Еще в начале этого разговора я думала о том, как со вкусом выскажу Эрвину все, что думаю, о его эгоизме, о его наплевательстве, о его насквозь прогнившей душе, обо всех жертвах, о которых он вытер ноги, двигаясь к своей цели, которой был одержим… Наверное, я бы даже позволила себе сорваться на крик. Даже на пощечину. А сейчас я набираю полные легкие воздуха, на мгновение поджимаю губы, усилием воли загоняю поглубже комок, заставляющий голос ломаться. На миг вцепляюсь пальцами в волосы, несильно, но ощутимо. Скольжу пальцами по лбу. И на одном выдохе тихо проговариваю: — Это не твоя вина… Несколько секунд после этого я молчу, глядя в стол и слушая плеск чая, который Эрвин, видимо, наливает себе в чашку. Мне нужно… осознать, пожалуй, что я правда это сказала. Я облизываю губы, будто ощущаю на них привкус слетевших с них слов. — Ты не виноват в смерти своего отца, — на этих словах я вновь поднимаю взгляд на мужчину. Его взгляд наполнен неверием, непониманием, отрицанием, отчаяньем, и в то же время я вижу в глубине зрачков сумасшедшую, безумную попытку зацепиться за мои слова, ухватиться за них, как за опору, вцепиться в них, не отпускать, жадно, неистово, я сама в словах и эмоциях теряюсь, не знаю, как реагировать, у меня и так в душе сплошная путаница, а теперь она усиливается, и я усилием воли заставляю себя сохранять более или менее непроницаемое выражение лица. Эрвин смотрит на меня как на спасительницу, на свет, пробившийся сквозь полный мрак, на что-то необъяснимое, но до боли, до безумия нужное, а я четко из всего клубка своих чувств выделяю одну эмоцию — удивление. В чем-то меня ужасает та мысль, которая возникает в голове, и это тоже отчасти удивляет. Ведь я бы хотела подумать, что это, быть может, достойное наказание, но… Я не могу без содрогания подумать об этом. О том, что я, кажется, первый человек за всю его жизнь, который ему сказал об этом. — Оставь, — я смотрю на то, как Эрвин продолжает наклонять чайник в сторону чашки, и темный чай, переливаясь за ее края, стекает по стенкам чашки в стоящее под ней блюдце. — Да оставь же! — мой тон становится раздраженным, и это хорошо скрывает дрожь в моем голосе. Одной рукой я берусь за донышко чайника, поддерживая, а второй разжимаю оцепеневшие мужские пальцы один за одним, высвобождая ручку чайника. Руки у Эрвина дрожат так, что я удивляюсь, как он не расплескал чай по всему столу, я осторожно отвожу его руку в сторону, опуская на скатерть ладонью вверх, а второй своей рукой, аккуратно извернувшись, перехватываю чайник за носик и медленно ставлю на стол. Я смотрю теперь вниз, раздраженно сжимаю губы, закусывая нижнюю, меня… Пожалуй, меня в чем-то выводит из себя сложившаяся ситуация, в частности, мой ворох чувств, который не распутать, мои эмоции, которые я объяснить себе не могу. А мне хотелось бы… Хотелось бы уловить хотя бы какую-то нить, за которую можно было бы ухватиться, разматывая клубок. Я ведь не это хотела чувствовать, а еще я не хотела касаться, но… я понимаю, что мои пальцы уже несколько секунд лежат на пальцах Эрвина. Я касаюсь совсем чуть-чуть, кончиками указательного и среднего пальцев прижимаю его пальцы к столу, и от его дрожи слышу легкое неровное постукивание по поверхности стола, которое не смягчает скатерть. И мне кажется, что Эрвин держится на последних остатках самообладания, чтобы не схватиться за мою руку, не сжать ее, не вцепиться в нее. Мне кажется, он сейчас в этом прикосновении видит какой-то огромный, вселенский, так нужный ему смысл, отчаянно ловит его на самой грани, пытается удержать, чтобы удержаться самому. Я вскидываю на него взгляд. Губы у него дрожат, глаза распахнуты широко и наполнены тем же непониманием и смятением, он по-прежнему смотрит на меня как на лучик света, тепла, по которому он изголодался, и я понимаю, что мне даже немного страшно. Ведь, если его самообладания не хватит… я не знаю, что мне сейчас с ним делать… А если уж совсем откровенно — я и так не знаю, что делать сейчас. Даже с этим состоянием. Его и своим. — Ты был ребенком, — я все же осторожно убираю свою руку от его, находясь в какой-то странной эмоции, потому рассеянно бегаю взглядом по столу и потерянно перебираю пальцами, ногтями задевая белую, расшитую кружевами ткань скатерти. — И сделал то, что на твоем месте сделал бы любой ребенок… — я смотрю в сторону, мой голос кажется мне самой очень тихим, но звучит он уверенно. — Дети любят делиться информацией. Тем более настолько неожиданной… — я качаю головой, сейчас я позволяю себе откровенный шаг — сожаление. Я правда сожалею, и я нахожу в себе решимость признать это. Мне жаль, что так случилось. Мне жаль, что этот монстр потерял кого-то дорогого и сквозь годы продолжает нести на себе бремя вины, которое на самом деле не поднимается рука на него повесить. Пусть даже это было причиной — это не было виной. — Ты не мог знать, что такое произойдет. — Но я… — я слышу голос Эрвина, надломленный, глухой, тихий, слова слышатся со свистом, будто ему что-то мешает говорить, и я позволяю ему замолчать, перебивая. — Я знаю, что ты понял все потом, — я подношу ладонь ко рту и задумчиво соскальзываю ею на подбородок. — Это разные вещи, — после медленного глотка мысли понемногу успокаиваются, эмоции вяло оседают, становясь более ровными, размеренными. Теперь я поднимаю голову и смотрю хотя бы более-менее спокойным взглядом. — В гибели твоего отца… правда нет твоей вины, Эрвин. Я ловлю себя на мысли, что мне тяжело дались эти слова, хотя они полностью отражали мое отношение. Это действительно так: ребенок не виноват в том, что ведет себя как ребенок. Даже если это имеет ужасающие последствия. Я чувствую щемящую горечь у сердца от того, что у Эрвина невинное ребяческое желание поделиться новыми мыслями обернулось настоящей трагедией, я устало позволяю себе это ощущать, потому что где-то неистово и настойчиво бьется настоящее сожаление, искреннее, прорывающееся сквозь мою сдержанность и мои запреты. Меня действительно ужасает то, что случилось. Просто… я не помню, чтобы собиралась утешать чудовище. Я не хотела проявлять к нему милосердия больше, чем уже проявила, и я снова корю себя за то, что начала этот разговор, я ведь знала эту историю. А детали, о которых я спрашивала… Можно было поддеть и без них. Но история уже рассказана. Сожаление и сострадание выплескивается через край, и я не могу это игнорировать. Эрвин все еще чудовище, монстр, и он не имел права играть чужими жизнями, словно пешками на шахматной доске… Просто я вижу сейчас насквозь, как больно ему сейчас. И как больно ему было все эти годы. Быть может, он в своем рвении пытался доказать не столько правоту своего отца, сколько то, что его отец не должен был погибнуть из-за правды. Это ведь… Да это неподъемная ноша для ребенка — обвинение в смерти собственного родителя! У меня перехватывает дыхание, я машинально подношу руку к губам и подавляю вздох. Прикрываю глаза на секунду и тяжело поднимаюсь из-за стола. Пару секунд наблюдаю за Эрвином: его все еще трясет, он не отводит от меня взгляда — отчаянного, вцепляющегося в самую душу, благодарного, искреннего; в голубой радужке сейчас смешивается такой коктейль из эмоций, что я медленно моргаю и делаю глубокий вдох, чтобы отреагировать спокойнее. Перебираю пальцами воздух зачем-то… — Ладно, — выдыхаю после паузы, тяжелым взглядом смотрю на нашу незаконченную шахматную партию. — Доиграем завтра, — я отставляю доску с фигурами в сторону, стараясь сделать это так, чтобы фигуры остались на своих местах. А затем берусь за чашки и блюдца. — Я уберу. Собрав посуду со стола, я отношу ее в таз, что стоит в каменной раковине под краном. Открываю кран, набираю воду до половины таза, погружаю в нее чашки с блюдцами, предварительно вылив остатки чая в раковину. Я стараюсь отмечать эти действия, чтобы отвлечься от вороха других мыслей, мыслей, которые оставляют смятение, соскальзывают горечью вглубь души. Получается слабо. Половину привычных действий я делаю машинально, половину горьких мыслей пропускаю на поверхность, снова путаюсь, но злиться на собственные эмоции почему-то нет сил. Я просто продолжаю мыть посуду, время от времени прикрывая глаза и пряча в себя поглубже сплетенные в клубок чувства, и где-то на периферии своим острым слухом отмечаю нестройный стук пальцев по поверхности стола…