Дом, окруженный лесом

Я просыпаюсь довольно рано от того, что чувствую странный холод. Я знаю, что холодно мне не должно быть: должна быть растоплена печь, должен гореть камин, судя по текущему положению дел, вьюга не утихнет еще несколько дней, потому я на всякий случай топлю и печь, и камин. Эрвина я прошу делать то же самое. Я не слишком восприимчива к холодам, но здесь горы выше, зимы суровее, потому я предпочитаю держать дом в тепле, особенно ночью. Я открываю глаза и стараюсь сильнее натянуть на себя одеяло. Неприятный холод, кажется, проникает сквозь кожу и добирается до внутренностей, заставляет дрожать и напрягаться. Я недовольно натягиваю одеяло на голову, сооружая из его конца импровизированную шаль, зажмуриваюсь, пытаюсь заснуть снова, слушая свист порывистого ветра, несущего над землей крупные хлопья снега. На какое-то время мне, кажется, даже удается вздремнуть. Дрема оказывается неплотной, я будто нахожусь постоянно на грани сна и бодрствования, и от такого устаю еще сильнее. К тому же, под одеялом мне почти не удается согреться. В какой-то момент, когда мне окончательно это надоедает, я раздраженно открываю глаза и потягиваюсь, зевая. Первое, на что я обращаю внимание во время зевка, — то, что у меня дико болит горло. Боль резкая, заставляющая поморщиться и закашляться. Кашель выходит грудным, глубоким, свистящим слегка, «выкашлять» боль не выходит, и я раздраженно закатываю глаза. Нужно зеркало… посмотреть, насколько все плохо. Я заставляю себя выбраться из-под одеяла, ежусь и сжимаюсь в комочек от окружающего холода, торопливо набрасываю на себя кофту, подхожу к письменному столу. В одном из его ящичков я нахожу небольшое зеркальце, по-видимому, принадлежавшее хозяйке дома. Я еще в первые дни после приезда сюда обнаружила его в одном из ящиков комода в гостиной и решила забрать себе. Все равно хозяйки дома здесь уже нет, и оно ей не понадобится. Примостившись на край кровати, я устраиваюсь так, чтобы тусклый сероватый свет от окна падал на мое лицо, и, широко раскрыв рот, гляжу в глубину горла. Из моего рта вырывается раздосадованный вздох, я откладываю зеркало на стол и хмуро потягиваюсь, разминая плечи. Ангина… Мне искренне интересно, когда я успела ее подхватить. Не тогда ли, когда последний раз ходила на зайца? В тот день, помнится, я промерзла до костей, а вернувшись в дом, в первую очередь взялась разделывать тушу, забыв переодеться, от чего снег, которым была покрыта моя одежда, растаял прямо на мне, сделав вещи мокрыми. Эрвин тогда кудахтал, как курица, советуя мне отправиться переодеться. Я вежливо попросила его заткнуться, сказав, что шкуру он качественно не снимет, а я хочу справиться с этим делом побыстрее, чтобы отдать ему мясо на прожарку — здесь нужно признать, что готовит он лучше меня. Намного. Я даже не ожидала таких великолепных навыков готовки от бывшего главы Разведкорпуса. Он предупредил, что я могу заболеть, если промерзну еще сильнее. Сейчас я очень хочу изможденно застонать. Если он выдаст что-то вроде «Я же говорил!», я точно запущу в него тарелкой. Или чем-нибудь более опасным. Да и в целом не советую я ему попадаться мне на глаза сегодня… Я думаю о том, что хочу снова спрятаться под одеяло, так мне будет немного теплее. Но нужно пойти поставить чайник, а еще неплохо было бы сварить себе суп. Согреться сильнее, чем согреет меня мое одеяло. Кстати, наверное, нужно будет поискать другие одеяла. Под этим мне будет явно зябко. Я даже не сомневаюсь в том, что у меня сейчас повышенная температура, а к вечеру она обычно поднимается еще сильнее. Ах да… Я все-таки набрасываю одеяло на плечи и укутываюсь в него, согревая ноги, а потом закатываю глаза. Я ведь не знаю, где в этом доме градусник… Посидев так несколько минут и осознав, что дрожь не утихает, я тяжело встаю и подхожу к шкафу, торопливо вытаскивая с полок вещи и пытаясь найти что-то потеплее. Я останавливаю выбор на мягких серых штанах и темно-вишневой кофте, связанной из толстой шерстяной нити. Под кофту я надеваю серую майку, затем закутываюсь в шерстяную ткань поплотнее, натягиваю толстые носки и выхожу из комнаты. Меня совсем не радует то, что меня слегка шатает. Кажется, температура у меня весьма высокая. Голова слегка кружится, я спускаюсь по лестнице, придерживаясь за перила. Когда я оказываюсь внизу, я выпрямляюсь и тут же поеживаюсь, застегиваю кофту и направляюсь к кухне. То, что печь растоплена, меня и радует, и не радует одновременно. С одной стороны, я смогу поскорее нагреть себе чайник, с другой — это значит, что Эрвин готовит себе завтрак, а значит, с минуты на минуту здесь появится. Может быть, поставить чайник и убежать наверх? Нет… Нужно сварить суп, а еще — найти этот долбаный градусник… Эрвин, как и ожидалось, очень скоро появляется на кухне, на его лице блестят капли воды, по которым я решаю, что он умывался или брился. Не так важно… Я бросаю на него равнодушный взгляд, будто он является предметом мебели в этой комнате, и прохожу к плите, чтобы поставить чайник. От металлического тела чайника чувствуется жар — значит, закипит быстро. Я чуть вздрагиваю от холода и остаюсь у плиты — погреться и подумать, где может быть аптечка в этом доме. Быть может, стоит спросить Эрвина. Но мне не хочется даже рта раскрывать на тему того, что я заболела. Точно будет сетовать на то, что я его тогда не послушала… Интуиция предполагает немного иную реакцию, но то, что она предполагает, кажется мне таким же удручающим. Так что я решаю просто подождать, пока он опять куда-нибудь уйдет, и поискать аптечку в том же комоде, в котором я когда-то нашла зеркальце. — Доброе утро! — Эрвин, кажется, совсем не смущается из-за моего паршивого настроения. Он дружелюбно улыбается, как обычно, и склоняет голову набок, с любопытством на меня глядя. — Ты сегодня рано! — Угу, — неопределенно отвечаю я и спешу отправиться к тумбочке с кастрюлями, чтобы продемонстрировать, что я слишком занята и не горю желанием с ним болтать. — Выспалась? — кажется, он не понял, что не стоит меня сейчас доставать. Я раздраженно вздыхаю, доставая небольшую кастрюлю. — Ага, — отвечаю я отстраненно и хмуро. — Хочешь, приготовлю завтрак и тебе? — он подходит ближе — наверное, чтобы забрать у меня кастрюлю, а еще он явно собирается спросить, что именно мне приготовить, и я поспешно его останавливаю. — Нет, спасибо, — после этих слов я замираю, воздух застывает в легких. Мой голос звучит низко и хрипло, я сама его не узнаю. И понимаю, что я дура, потому что выражение лица Эрвина меняется с беззаботно-веселого на встревоженное. Он чуть прищуривается, непонимающе склоняет голову набок. — Что с твоим голосом? — спрашивает он озабоченно, делая еще пару шагов в мою сторону. Я закатываю глаза. Охрипла, что непонятного? Впрочем… Пожалуй, я упростила себе задачу по поиску градусника: теперь точно можно спросить у Эрвина, если я уже сдала себя с потрохами. — Ничего особенного, — отмахиваюсь я тихо. — Скажи мне, где… — договорить я не успеваю, так как Эрвин оказывается рядом со мной и быстро кладет мне на лоб ладонь. Я раздраженно отстраняюсь, но, кажется, секундного прикосновения ему хватает, чтобы с ужасом распахнуть глаза широко-широко. — Да ты горишь вся! — восклицает он, а я зло смеряю его взглядом. Его глаза пару секунд бегают взглядом по окружающему пространству, он будто не может сосредоточиться и определиться, что ему теперь делать, а затем он быстро срывается к шкафчику, где у нас хранится чай, и достает оттуда сверток с травами. — Так… — проговаривает он, когда я понимаю, что не ощущаю запаха мяты, что он достал, из-за заложенности носа, а затем достает с полки повыше горшочек с медом. — Сядь у камина. Я заварю тебе чаю и приготовлю еду. Потом отправлюсь к доктору в поселок. Привезу его сюда к вечеру. — К вечеру?! — я нервно смеюсь, глядя на пролетающие мимо окна на сумасшедшей скорости крупные хлопья снега. — Ты погоду видел?! — я складываю руки на груди, чуть сжимаясь, чтобы согреть себя. — Это всего лишь ангина… — Ты больна, и тебе нужен доктор, — произносит Смит тоном, не терпящим возражений, но я возражаю. — Я болела ангиной много раз. В детстве, например. И никто не посылал за доктором по такому пустяковому поводу, — я опираюсь ягодицами о столешницу и чуть приподнимаю голову, глядя в потолок. — С такой метелью вы со Скаутом увязнете в ближайшем сугробе. — Я использую силу Колоссального, — произносит он так, будто это совершенно нормальное решение. — Так я доберусь быстрее и… — Ты совсем дебил?! — восклицаю я и тут же болезненно морщусь. Горло дерет, а голос пронзительно свистит и звучит по-идиотски. Эрвин ничего не отвечает, просто смотрит на меня. Так проходит несколько секунд, он отводит взгляд, смотрит вниз и кивает несколько раз. — Хорошо. Ладно, — он отходит к плите, забирая с нее чайник. С полминуты он возится с чаем: опускает в кипяток засушенную мяту, приправляет это все медом… Когда он заканчивает, он протягивает мне чашку, ее тепло приятно согревает мои руки. Я все-таки направляюсь к дивану у камина, забираюсь на него с ногами и укутываюсь лежащим на нем рыжим пледом. Эрвин ставит на плиту кастрюлю, что я достала из тумбочки, затем идет за аптечкой — как я и предполагала, она оказывается в том самом комоде. Небольшой сундучок с металлической защелкой, Эрвин ставит его рядом со мной, чтобы я могла отыскать там градусник. После мужчина отправляется наверх, а я меряю температуру. Через несколько минут я смотрю на градусник. Ртутная отметка останавливается напротив числа «тридцать восемь», я пожимаю плечами. Температура у меня ниже, чем я ожидала, но, учитывая, что сейчас только утро, я думаю, что вечером мне будет весьма и весьма паршиво. Я хлебаю понемногу чай, когда Эрвин возвращается с двумя одеялами в руках. Я приподнимаю одну бровь и хмыкаю. Я… пожалуй, даже благодарна. Думаю, мне самой было бы тяжело спустить вниз сразу два крупных одеяла. Эрвин кладет их рядом со мной на диван, когда я убираю аптечку на табуретку, стоящую возле дивана, ставлю ее рядом с чашкой. А затем, когда я тянусь за одеялом, Эрвин неожиданно снимает рубашку, оставаясь в майке без рукавов. Достаточно тонкой, смотреть на него, находящегося в таком виде, становится… слегка неловко. Он садится на диван рядом со мной и протягивает мне руку. Я недоуменно приподнимаю бровь, чуть сощурившись. — Иди сюда, — произносит он спокойным, обыденным тоном, так, будто ничего странного не происходит. — И кофту сними. — Чего? — спрашиваю я крайне недоверчиво, наклоняя голову и теперь глядя на него исподлобья. — Кожа к коже — так теплее будет, чем просто под одеялом, — поясняет он совершенно спокойно. — Тебя нужно согреть, позволь мне… — Смит, ты чего удумал?! — я вскакиваю и отползаю в угол дивана, мой голос становится злобно-шипящим. — Нет! Даже не думай! Рука мужчины остается протянутой в мою сторону, он вздыхает, его взгляд становится усталым и слегка строгим. И при этом в глубине голубой радужки я замечаю какое-то искреннее беспокойство, настоящее желание помочь. — Позволь мне помочь тебе, — произносит Эрвин мягко, озвучивая то, что я заметила в его взгляде. Я сужаю глаза и яростно метаю взглядом в него острые стрелы. — Я к тебе не подойду. Не смей… — произношу я тихо, но угрожающе. Я чувствую, как мышцы в теле болезненно напрягаются, мне хочется спрятаться под одеяло, но я боюсь снизить уровень обороны, так что просто сижу на подлокотнике дивана, готовая в любой момент спрыгнуть и убежать. Эрвин вздыхает, на секунду опускает взгляд. Затем снова смотрит на меня, теперь в его глазах отражается решительность. — Лейн, — выдыхает он, твердо глядя на меня, — либо ты позволяешь мне согреть тебя, либо я сейчас же отправляюсь в поселок за доктором. Я молчу и сверлю его колким взглядом. Молчание между нами натягивается в струну, звенит в воздухе. Его глаза говорят, что он так и сделает, он не отступится от своего решения, я тоже не хочу отступаться от своего. Мне не нужно это, я как только подумаю об этом, мне сразу хочется бежать подальше! Не собираюсь я прижиматься к этому чудовищу, да я лучше сама пойду в метель за доктором, чем позволю ему быть настолько близко! И все же… Я прекрасно понимаю, что мне в таком состоянии долго от него не побегать, а если он уйдет в поселок, он ведь правда может додуматься использовать силу Колоссального, а после такого будет столько проблем, что проще согласиться на его условия — ради безопасности жителей ближайших поселков и ради своей собственной безопасности. Дело не в Эрвине: Эрвин ничего мне не сделает, он не заставит меня силой. Я это чувствую, я знаю это, он ведь сейчас может с легкостью поймать меня в свои объятия, но он этого не делает. Но если он использует силу Колоссального, это может обернуться для жителей поселков, что расположены в этих горах, настоящим бедствием. Или же они, увидев такое, могут начать охоту на нас. Я тяжело вздыхаю и отвожу взгляд. Я тоже упряма. И мне откровенно не хочется делать то, на что я сейчас решаюсь. Но… пожалуй, это самый адекватный выход. Да и, честно говоря, я слишком вяло сопротивляюсь. Я плохо себя чувствую и хочу хоть какого-то комфорта. — Твоя взяла, — рычу я, раздраженно сбрасывая с себя кофту. А затем, подползая к Эрвину, позволяю ему себя обнять. Он подтягивает к себе одно из принесенных мне одеял и укрывает нас обоих, перед этим позволив мне устроиться поудобнее. В первые секунды я чувствую себя жутко неуютно. Я словно на иголках, меня постоянно тянет съежиться, отстраниться, оттолкнуть, сжаться. Оказаться подальше. Мне не нравится такая близость ко мне монстра, которого я ненавижу. Я помню, что сочувствовала ему. Я помню, что прикасалась к нему уже. Я помню, что он прикасался ко мне. Но это… Это было мимолетно, вскользь, это продолжалось всего несколько секунд, и уже за те секунды я успевала почувствовать дикий дискомфорт. Я сейчас вспоминаю тот момент в лесу, когда я пыталась увести за собой Титана-Перевозчика. Помнится, мне будто дух вышибло, когда Эрвин меня обнял. Я даже не знала, как реагировать. Сейчас я знаю, как хочу среагировать. И, пожалуй, позволю себе это в качестве поощрения за сговорчивость. — Ненавижу… — шиплю я, чуть приподнимая голову, чтоб не касаться подбородком плеча мужчины. — Как же сильно я тебя ненавижу… Это чистая правда. Сейчас я осознаю это особенно остро. В моей голове миллиард мыслей: что он просто пользуется ситуацией, что ему всего лишь хотелось ко мне прикоснуться, что он получает удовольствие от сложившегося положения дел. Но интуиция твердит иное. Она почему-то усердно подсовывает мне мысль о том, что он правда хочет мне помочь. Ему правда неспокойно за мое состояние, он действительно делает все, что может, чтобы мне было легче. И я правда-правда готова сейчас ее задушить без сожалений. Проходит минута, две, три… Я пытаюсь считать секунды, чтобы отвлечься от раздражающего меня ощущения близости. Мне кажется, что Эрвин прижимает меня к себе слишком крепко, хотя на самом деле я понимаю, что он просто расслабленно меня обнимает, не сжимая, не сковывая. Сквозь тонкую ткань его одежды я ощущаю своей кожей рельеф его мышц. У него подтянутое, спортивное тело, и я бы, может, в другой ситуации оценила это как… не знаю, возможно, что-то, что можно было бы нарисовать с натуры. Но сейчас меня просто раздражает то, что я ощущаю его, прикасаясь, что я настолько рядом, настолько близко. Я чувствую, как его размеренные выдохи касаются моих волос, как пальцы чуть-чуть сжимают мое плечо и талию. Тепло раскрытых ладоней просачивается в мою кожу, и я понемногу начинаю концентрироваться на этом тепле. Я задумчиво улавливаю то, как раздражение понемногу отступает. Это удивляет. Я по-прежнему чувствую некую неловкость, но… все сильнее в голове укореняется мысль о том, что рядом с Эрвином тепло. Дрожь от моего озноба понемногу утихает. Он, кажется, прав: кожа к коже — так теплее. Откровенно говоря, я не хочу признавать его правоту. Мне до дикости неловко, а еще та часть меня, что отвечает за чувство справедливости, насмехается. Наверное, чтобы ее успокоить, мне нужно таки отстраниться. Но… я чувствую, как мне становится лучше. Понемногу, по капельке, по чуть-чуть. Дрожь становится слабее, и меня клонит в сон, я чувствую себя разомлевшей от тепла. Я не сразу обращаю внимание на то, что понемногу склоняю голову к плечу Эрвина; когда моя щека касается обнаженной кожи его плеча, я вздрагиваю и приподнимаю голову. — Что? — тут же я слышу взволнованный вопрос. Я поднимаю глаза. Эрвин смотрит с тревогой, сквозь которую проглядывает забота, и из-за этого тянет отвернуться. Мне почему-то кажется, что какой-нибудь другой взгляд мне было бы куда проще вытерпеть, чем этот. Но отступать я не собираюсь. В этом уж точно. Я пару секунд смотрю на него исподлобья. — Ничего, — проговариваю после этого, опуская голову и таки прижимаясь к его плечу щекой. Уже осознанно. Через несколько секунд я чувствую, как он осторожно ко мне склоняется. — Ты хочешь поесть? — Нет, — тихо отвечаю я с сонной неохотой. — Будешь спать? — Ага… — Хорошо, — Эрвин выдыхает, и мне кажется, что он улыбается. Он поправляет одеяло, сильнее натягивая его мне на плечи, и снова кладет ладонь на мое плечо. Я не замечаю, когда проваливаюсь сначала в безразличие к ситуации, а затем в сон. Сон намного более спокойный, чем тот, который был у меня с утра. Мне снится что-то красочное, в желтых и бордовых оттенках, но, проснувшись, я понимаю, что не помню ничего, кроме этих ярких оттенков. Меня по-прежнему знобит, но я, по крайней мере, чувствую себя выспавшейся. Я слегка ворочаюсь и поднимаю голову. Эрвин, до этого лежащий затылком на верху спинки дивана, также поднимает голову и смотрит на меня с легкой улыбкой. Нежной, я бы сказала. — Выспалась? — голос у него тихий и очень ласковый. На какой-то момент у меня возникает мысль о том, обратил ли он вообще внимание на то, что я говорила ему раньше. О том, как я его ненавижу. Я киваю, все еще находясь в каком-то сонном состоянии. Горло снова жжет болью, неприятная ломота терзает тело, но я чувствую, что сил у меня прибавилось. Сейчас было бы неплохо… — Теперь поешь? — Эрвин, кажется, опережает мои мысли. Я снова киваю, зевая и чуть закашливаясь. Эрвин улыбается, отнимает руку от моего плеча, тянется куда-то. Как я понимаю, он отыскивает наощупь диванные подушки. Затем, устроив их у подлокотника, он берет меня за плечи и осторожно отстраняет от себя. — Подожди немного, — произносит он мягко, я отодвигаюсь, позволяя ему встать, а сама укладываюсь на диван, укрывшись одеялами. Сразу двумя. Еще полчаса я провожу в полудреме, пока Эрвин возится на кухне. Озноб снова болезненно сковывает тело, но не так сильно, как с утра. Я смотрю в коричневую спинку дивана, затем ненадолго проваливаюсь в сон, затем снова открываю глаза и изучаю чуть потертую обивочную ткань. — Готово, — голос Эрвина заставляет меня вздрогнуть; заметив это, мужчина сразу же извиняется. — Прости. Не хотел тебя потревожить. Я разворачиваюсь, нехотя выбираюсь из-под одеял и сажусь, прислоняясь спиной к спинке дивана. На табуретке рядом с диваном стоит миска с супом, а рядом — несколько ломтей сыра с вяленым мясом в тарелке. Суп оказывается вкусным — как, впрочем, вся еда, которую готовит Эрвин. Я лениво поедаю то, что он мне принес, и так же лениво думаю о том, как он научился так вкусно готовить. Глотать больно, но меня это не останавливает, и вскоре я опустошаю миску, после чего искоса поглядываю на Эрвина. Вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его обдумать, и вместе с тем мне кажется, будто этот вопрос уже давно зрел в моем мозгу, просто не выплывал на поверхность. — Ты сам-то ел? Эрвин оборачивается, удивленно моргает, а затем улыбается, кивая. — Да, я перекусил. Все в порядке. Я хмыкаю и отворачиваюсь. Я, в общем-то, и не беспокоилась. Это его дело. Если не поел — его проблемы. Не стоило так со мной возиться. И все же… Наверное, где-то в глубине души колет странное чувство. Благодаря Эрвину я хорошо поспала, он приготовил мне поесть… Я, наверное, благодарна. Я, конечно, могла бы сделать это и сама, но он взял это на себя. Это… удобно. Пожалуй, так. А сейчас мне нужно удобство. Убрав тарелки в раковину, Эрвин усаживается на диван рядом со мной. Я сижу, закутавшись в одеяла, и смотрю в камин, разглядывая сверкающие разнообразными оттенками поленья, я обнимаю себя за плечи, придерживая одеяло, и в голове у меня вертится предательская мысль о том, что в объятиях Эрвина было теплее. Я эту мысль старательно давлю, не позволяя ей руководить моими действиями. Я не собираюсь просить тепла, это выходит далеко за рамки того, что я могу себе позволить даже в таком болезненном состоянии. Да, я слаба сейчас, но я не собираюсь из-за этого тянуться к этому человеку. В конце концов, да это просто ангина! Я действительно справлюсь сама, если он больше не захочет… — Иди ко мне, — Эрвин прерывает мои мысли тихим шепотом, протягивая ко мне руки, и я, прикрыв глаза на секунду, разворачиваюсь и, податливо качнувшись, почти падаю к нему в объятия. Слабость все-таки снова накрывает с головой, и я снова просто хочу спать, уткнувшись носом в его ключицу. Весь день я провожу в объятиях Эрвина. И это звучит сейчас так по-идиотски, так неправильно, что я готова вцепиться себе в волосы и больно тянуть в разные стороны, чтобы как-то избавиться от чувства, что раздирает изнутри. Я ненавижу его, ненавижу себя, ненавижу долбаную ангину, из-за которой весь день чувствую слабость, головокружение и озноб. Ненавижу то, что в объятиях Смита мне правда становится лучше. Мне теплее, мне уютнее, мне… спокойнее в какие-то моменты. В другие я готова его разорвать, потому что не хочу, чтобы именно он спасал меня от моей слабости. Но он хочет мне помочь, и ему удается мне помочь. В какой-то момент он приносит книги и решает почитать мне вслух. На дворе уже вечер, в окна иногда стучится метель с пушистыми кусками снега, а возле камина расслабляюще-тепло… И в объятиях Эрвина тепло. Не знаю, как, но, когда он меня обнимает, я постепенно расслабляюсь. Веки наливаются тяжестью, его голос, читающий какую-то сказку, становится далеким и туманным. Я проваливаюсь в сон, где обрывки текста смешиваются с фантазийными сновидениями в удивительную, причудливую картину, которую я рассматриваю до самого утра. Утром я просыпаюсь на диване, Эрвин по-прежнему меня обнимает, а сам, запрокинув голову и опершись затылком о спинку дивана, дремлет, глубоко и размеренно дыша. Когда я пытаюсь подняться, он тут же просыпается — резко, быстро. Но не дергается — наоборот, двигается после пробуждения аккуратно, будто стараясь меня не тревожить. — Как спалось? — спрашивает он ласково, придерживая меня за плечи. — Хорошо, — сонно проговариваю я и тру глаза. Убрав руки от глаз и проморгавшись, я с недоумением смотрю на него. — Ты всю ночь был тут? — Да, — спокойно кивает Эрвин. — А что? Я приподнимаю брови и кошусь на него. — И спал всю ночь вот так вот? Сидя? Эрвин улыбается мягко и опускает взгляд. — Ну, ты бы точно не захотела спать со мной в одной постели, а я не хотел оставлять тебя, — он пожимает плечами и тихо нервно смеется. — Я не просила тебя о таком одолжении, — фыркаю я, не задумываясь, и смотрю в сторону. Я хочу сказать самой себе, что он говорит так, будто хочет сделать меня должницей. Но в то же время чувствую, что это не так. Он действительно хотел мне помочь. И сейчас всего лишь обозначил причины для вывода, которым руководствовался. — Но спасибо… — я низко опускаю голову, не желая смотреть в глаза. Я не думала, что буду его благодарить за его чрезмерную заботу. Мне казалось, это будет только раздражать меня. Это раздражает… моментами. Но по большей части то, что он делает, мне все же помогает. И совесть заставляет меня быть благодарной. Эрвин с тихим смехом кивает, произносит: — Без проблем. Я чуть потягиваюсь и уже свободно, привычным движением укладываю голову ему на плечо. — Знаешь, — задумчиво тяну я, — ты ведь и сам можешь так заболеть… Не знаю, зачем я это говорю. Мне-то на самом деле все равно. Его никто не заставляет находиться ко мне так близко, пытаться согреть меня своим теплом. Если он хочет — он может шагать на все четыре стороны. Ангина — не такая большая проблема. Я действительно могу справиться сама, и… я не знаю, почему все же не отпихну его с его долбаной заботой. Наверное… потому что с ним и правда теплее. Уютнее и удобнее. Наверное, сейчас я им пользуюсь, ну и пусть. Пусть, в конце концов, за свою жизнь сделает что-нибудь полезное. Думаю, это достойный ответ на его привычку использовать людей вокруг в своих целях. Но мной он не пользуется. По крайней мере, в эти месяцы, которые мы провели под одной крышей в этом домике в горах. Напротив, он сам все время старается мне угодить во всем, в чем может. Сделать что-то, что я не хочу делать. Приготовить еду, например. Откровенно говоря, здесь я больше всего не люблю охотиться (и заводить с Эрвином бессмысленные диалоги), но охочусь я гораздо лучше Эрвина. Так что приходится взять это на себя. Ну, и разговоры — это все-таки неотъемлемая часть жизни под одной крышей. Я сама решила составить ему компанию… Эрвин улыбается и откидывает голову назад, опираясь затылком о спинку дивана. — Я буду в порядке, — отвечает он беззаботно. — Организм у меня крепкий, так что не думаю, что мне это грозит, — его бравада кажется мне напускной, но я просто мысленно машу на это рукой. — Как знаешь, — выдыхаю я по-прежнему осипшим голосом. — Я предупредила. — Все хорошо, — произносит Эрвин на одном выдохе, а затем поднимает голову, склоняет ее ко мне и, прежде чем я успеваю понять происходящее, прижимается губами к моему лбу. Я замираю на вдохе, воздух застывает в легких, внутри меня в одно мгновение вспыхивает белая, холодная, сумасшедшая ярость. Я понимаю, для чего было это прикосновение. Где-то отдаленно, на фоне понимаю. Так иногда проверяют температуру, это что-то вроде замены прикосновения ко лбу ладонью. Но это понимание не играет сейчас никакой роли. Я от нахлынувшего возмущения не могу даже выдохнуть. Что… что, мать его, он только что сделал?! — Кажется, жар чуть спадает, — довольно проговаривает Эрвин, отстранившись. — Думаю, самое время поесть и… — Смит, ты совсем охренел?! — перебиваю я его, мой крик звучит очень глупо, тихо и совсем не грозно. Но, я думаю, он все понимает по моему выражению лица, так как его лицо сменяет ласково-радостное выражение на тревожное. — Я… — открывает он рот и замирает на миг. — Прости, я не хотел тебя смутить… — произносит он растерянно и обеспокоенно. Я смотрю на него пару секунд, не моргая, широко распахнутыми глазами. Как он… Я теряюсь в словах, в мыслях, мне хочется его ударить, залепить пощечину — такую, чтобы у него в ушах зазвенело. Я от ярости почти задыхаюсь, тяжелые вдохи заставляют горло обжигаться болью. В теле огнем разливается гнев, я начинаю двигаться раньше, чем решаю, что именно буду делать. Я вскакиваю с дивана, рывком сбросив с себя одеяла, спотыкаясь, бегу к лестнице. Сквозь туман гнева проступает план: просто закрыться в своей комнате. Позже разберусь и с едой, и со сном, и со всем остальным. Эрвин, чтоб его… Думать даже не хочу, вспоминать — тем более. Он ничего не говорит вслед. Мне кажется, он понимает мою реакцию, потому не пытается сейчас как-то оправдаться. Видимо, он осознает, что я в ближайшее время не захочу от него принимать помощь. Но, когда я, споткнувшись из-за усилившегося головокружения, падаю и больно ударяюсь о ребра ступенек коленями, я слышу раздавшиеся позади меня торопливые шаги. Мужские руки аккуратно сжимают мои плечи и разворачивают меня, помогая сесть на одну из ступенек. В глазах у меня слегка темнеет, пульс отбивает такт в висках, слабость смешивается с дрожью, а дыхание становится из-за ярости рваным. — Тише-тише-тише, — Эрвин аккуратно придерживает меня за плечи, правая рука ласково скользит по моей покрывшейся мурашками коже. — Все в порядке, Лейн, все в порядке… — его голос звучит мягко, спокойно, и это невыразимо злит. Врезать бы ему сейчас… — Оставь меня в покое, — шиплю я, пытаясь справиться с головокружением. — Прости, — повторяет он. — Я просто хотел проверить, спал ли у тебя жар. — Дебил, — я резким рывком сбрасываю его правую руку со своего плеча и закашливаюсь. — Прости, — мне кажется, он повторит это еще сотню раз. Я тихо рычу, поджимаю губы, зажмуриваюсь. Слабость в теле накатывает волнами, мне хочется откинуться назад и лечь, но я понимаю, что сзади жесткие ребра ступеней. — Давай ты вернешься на диван, а я приготовлю есть? — участливый голос Эрвина вызывает во мне новый приступ раздражения. — Отвали, — проговариваю я усталым шепотом. — Тебе ведь здесь неудобно, — произносит он в ответ терпеливо. — И я не хочу, чтобы ты снова упала. «Не хочу, не хочу…» Да мало ли чего тебе там хочется! Я захлебываюсь собственной слабостью, вместе с гневом создающей сумасшедший, жгучий коктейль. Хочется наорать хотя бы… Но я понимаю, что мой голос слишком тихий и хриплый, а мое горло продолжает отзываться болью. Я впиваюсь пальцами в растрепанные волосы и массирую виски. Мне нужно просто немного спокойствия, но уж лучше спокойствие на мягком диване под теплыми одеялами, чем здесь на твердом дереве лестницы. Я поднимаю голову, выпрямляюсь, получается резче, чем я думала, голова снова кружится. Долбаная температура… Меня слегка ведет, и я сама не замечаю, как устало приваливаюсь к плечу Эрвина. — Хорошо… — бормочу я под нос, зажмурившись и тихо выдохнув. Эрвин ничего не говорит, просто поднимается, а затем осторожно берет меня на руки. Я лениво склоняю голову к его груди. Внутри меня теперь бушует какая-то детская обида и злость на саму себя. Почему я сейчас столь слаба?! Даже стукнуть его не могу… Когда мы оказываемся рядом с диваном, Эрвин аккуратно меня опускает, поправляет подушки, и когда я укладываюсь, он накрывает меня одеялами, заботливо поправив их у моих плеч. Снова делает нехитрый, но вкусный завтрак. После завтрака убирает тарелки и усаживается рядом с диваном на табуретку, на которой до этого стояли тарелки. — Я буду здесь, если тебе что-нибудь понадобится, — произносит он ласково, наклоняясь и поддевая книгу, что лежит на полу, пальцами между страниц. Я только фыркаю, закатывая глаза, и разворачиваюсь лицом к спинке дивана. Мне не спится. Проходит много времени, я устаю лежать и просто смотреть в коричневую ткань обивки. Меня слегка знобит, но в целом под одеялами мне достаточно тепло. Я не могу уснуть не из-за озноба или ломоты в теле. Меня напрягает и раздражает то, что я чувствую, что Эрвин находится рядом. Я просто ощущаю его присутствие, и это злит. Попросить его уйти? Я вспоминаю ощущение прикосновения его губ к своему лбу, и меня тянет съежиться. В душе как-то... наверное, это чувство больше всего похоже на грусть. Обидно… за свою слабость, за свое бессилие из-за этой дурацкой ангины… Такая обычная болезнь, а ощущение, будто это какой-то конец света. А еще обидно, что я вспоминаю, как тепло и уютно рядом с Эрвином. И эти мысли я искренне ненавижу, они просачиваются в сознание без приглашения, и я готова драть ногтями обивку дивана, чтобы от них избавиться. Эрвин сидит здесь совсем рядом, и я думаю, что ему на табуретке, должно быть, неудобно, хотя, какое мне до этого дело? Пусть вообще идет в свою комнату! Но он хочет мне помочь… Я это понимаю, и это сжимает невидимыми кольцами, заставляет ощущать непривычную неловкость. Я не хочу думать об этом. Снова пытаюсь уснуть — и снова через пять минут открываю глаза, бесцельно блуждая взглядом по переплетению ниток в коричневой ткани. В конце концов, мне это надоедает. Я изможденно стону, разворачиваюсь и сажусь на диване, закутываясь в одеяло, и придвигаю к себе подушки. Эрвин смотрит на меня встревоженным недоуменным взглядом и приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но я его опережаю: — Ты можешь сесть сюда. Он несколько раз моргает, а затем чуть улыбается. — Все в порядке, мне здесь удобно, — он бросает беглый взгляд в книгу на коленях, а затем предлагает: — Если хочешь, могу тебе почитать. — На диване будет удобнее, — после этих слов меня тянет прикусить язык: в конце концов, он же сам отказался! Эрвин раскрывает глаза чуть шире, они кажутся очень удивленными. — А ты? Я прикрываю глаза и вздыхаю. В конце концов, глупо противиться этим мыслям, наверное. — А я лягу, как раньше… — я отвожу взгляд в сторону, складывая руки на груди. Не могу поверить, что я это сказала. Но… рядом с ним тепло… Эрвин медлит, несмело облизывает губы, опускает взгляд, затем снова смотрит на меня. — Я не хочу тебя тревожить… — проговаривает он тихо. Я закатываю глаза и со стоном выдыхаю. Пора переставать его уговаривать… Пусть делает, как хочет. Просто… мне жаль, что ему приходится ограничивать себя в чем-то сейчас. И я понимаю, зачем он тогда коснулся губами моего лба. Никакого скрытого умысла у него не было. Просто хотел проверить мой жар. Наверное, мне пора бы успокоиться. Я искренне удивляюсь таким мыслям. Но, пожалуй, здесь на первый план стремится выйти моя благодарность. Я понимаю это и не сержусь. Я, наверное, устала сердиться… — Ты и не потревожишь, — отвечаю я, глядя в сторону, и прохожусь пальцами по глазам, вытирая их. — Только не смей повторять то… что ты сделал, — мой голос становится низким и угрожающе-шипящим. — Хорошо, — Эрвин кивает. Серьезно и сосредоточено. — Извини, я… Я понял, — он отводит взгляд — мне кажется, стыдливо. Он перебирается на диван, осторожно привлекает меня к себе. Я укладываю голову ему на грудь, мерный ритм его сердцебиения успокаивает. Я позволяю аккуратно поглаживать мое плечо, теплые пальцы приятно скользят по моей коже. Приятно? Я вздыхаю и молчаливо соглашаюсь. У меня нет сил спорить — ни с Эрвином, ни с собой. Возможно, если я полежу еще немного, у меня найдутся силы хотя бы умыться. На следующий день, когда Эрвин уже привычным жестом обнимает меня и укрывает одеялом, я замечаю, что его волосы пахнут хвоей. Такой тонкий, еле заметный запах, вызывающий ассоциации с прохладным зимним лесом. Я усмехаюсь и думаю о том, что мой насморк наконец-то отступает, а еще от нечего делать иногда вырисовываю на его коже узоры пальцами. Это занимает мое сознание на какое-то время. Еще через пару дней мне становится намного лучше. Остается лишь легкий кашель и небольшая слабость. А еще через три дня Эрвин сам слегает с температурой и кашлем. Я развожу руками и вздыхаю, глядя в потолок. Я же говорила… А затем подхожу к нему, рассевшемуся в кресле и дрожащему под пледом с чашкой чая, молча забираю чашку, отставляя на тумбочку рядом, расстегивая его рубашку, забираюсь к нему на колени, обнимая и прижимаясь всем телом. Эрвин изумленно выдыхает возле моего уха, а я тихо рычу и кладу подбородок на его плечо. — Не обольщайся, — произношу я глухо и отстраненно. — Я просто возвращаю долг.