Дом, окруженный лесом

Я просыпаюсь от того, что в доме становится прохладнее, а также от того, что дверь внизу как-то странно постукивает, словно от сквозняка. Сначала я кутаюсь в одеяло, оставаясь в легкой дремоте, а потом, когда стук двери все же мне надоедает, резко сбрасываю одеяло с себя и ищу на полу наощупь носки и тапки. У меня слишком чуткий слух… Хоть я и привыкла с детства спать под миллионы звуков леса и дома в лесу, все же я прекрасно отличаю безопасные звуки от опасных. И звук открытой двери в доме, стоящем посреди дикого леса, — опасный. Не всегда, конечно, открывать дверь на ночь в таком доме опасно. Но все же в помещение может забраться дикий зверь, возможно, крупный и агрессивный. Я жалею, что лук и ружье хранятся в кладовой, вход в которую находится с внешней стороны дома. Нужно перетащить в дом хотя бы лук, а еще лучше — пожалуй, научить Эрвина проверять, закрыта ли дверь в доме на ночь. Я-то обычно проверяю, но я не всегда ложусь спать раньше него. Я раздраженно фыркаю, этот звук прогоняет остатки сна, поэтому я недовольно морщусь. Городской мальчишка… Видимо, года жизни в таком месте недостаточно, чтобы привыкнуть к элементарным здешним законам. Хотя, странно, Эрвин ведь всегда умел быстро адаптироваться к условиям вокруг себя. Я задумчиво останавливаюсь посреди комнаты и прикладываю руку к подбородку. Где-то на задворках сознания мелькает странная и будоражащая сознание картинка. Обычно такие мысли — обрывочно-скользкие — у меня пролетают почти незаметно, но иногда я случайным образом вычленяю их в общем потоке. Как вот эту. Быть может, Эрвин просто… не пытается обезопасить себя. Он все равно пришел сюда умирать. Может… ему уже все равно, когда это произойдет? Может… он не трудится закрыть дверь, потому что ему все равно, что его убьет — сила разумного титана или же медведь, не вовремя пробудившийся от спячки и отправившийся искать пропитание сквозь зимние холода? От мысленной картинки, красочно показывающей, как Смит встречает смерть от когтистых медвежьих лап в своей собственной гостиной, я резко втягиваю носом воздух и встряхиваю головой. К горлу подступает дурацкий комок, который я удивленно проглатываю. У меня великолепное визуальное воображение. И картинка яркая, пестрит деталями, врезается в память. Я несколько раз моргаю, прогоняя мысль силой. Это все же… пожалуй, слишком жестоко… Даже для такого монстра, как Эрвин Смит. Накинув на плечи оранжевую кофту, я поеживаюсь и роюсь в сумке в поисках охотничьего ножа. Всяко лучше, чем ничего. Мне доводилось ножом обороняться от некрупных волков, да и медведь, если забредет, явно будет сонным и неповоротливым. Я смогу его обезвредить… наверное. Проверять не хочется. Я делаю один глубокий вдох и медленный шумный выдох, заканчивающийся тишиной. В любом случае, нужно спуститься и закрыть эту долбаную дверь. Все же… надеюсь, что никаких хищных гостей Эрвин по своей неосторожности в дом не впустил. Первое, что мне бросается в глаза, когда я выхожу из комнаты, — это то, что внизу тускло горит фонарь. Повешенный на крюке у двери, он освещает широкую гостиную неярким светом, больше похожим на робкое марево. Я оставляю свой прихваченный со стола, но еще не зажженный фонарь у своей двери, выбираюсь на балкон и иду к лестнице, ступая почти бесшумно. Здорово, что тапки я так и не нашла — в мягких носках шаг получается кошачьим, шерсть подавляет звуки. Учитывая мою выработанную бесшумность, я вряд ли спугну кого-то из животных внизу, если там, конечно, кто-то есть. Когда я, притаившись за углом, выглядываю в ту часть комнаты, которая отведена под кухню и столовую, и никакого пушистого нарушителя спокойствия там не застаю, я позволяю себе облегченный вздох. Кажется, обошлось. Я привыкла к этому с детских лет — отец нередко напоминал мне об этом простом правиле: дверь дома в лесу обязательно должна быть заперта на ночь. А если она не заперта, то есть вероятность встретить с утра в своей гостиной не очень дружелюбного хищника. Я на всякий случай прохожусь по комнате таким же бесшумным шагом, проверяя углы. Никого. В сторону ванной я уже не иду, удовлетворившись беглым осмотром основной комнаты. Все-таки я зря не взяла еще один фонарь — того, что висит на крюке у двери, не хватает, чтобы достаточно осветить всю комнату. Но, выходит, если зажженный фонарь здесь, значит, наверное, Эрвин тоже где-то здесь. Я вздыхаю и направляюсь ко входной двери, которая ожидаемо оказывается открытой. Если я встречу Эрвина сейчас, то его сию же минуту ожидает взбучка, если встречу утром — то утром. Специально его ждать здесь я не собираюсь, мне нужно просто закрыть дверь, защитив дом от холода и диких зверей, и отправиться спать. Я зеваю, поеживаясь и кутаясь в кофту, подхожу к двери, руку обжигает порывом ледяного ветра, который бросает на кожу несколько шариков-снежинок. В правом углу двери лежит уже приличная горка снега, в противоположном, более теплом, темным пятном выделяется лужа. Дверь противно скрипит и качается на петлях, я протягиваю руку и улавливаю холодную металлическую ручку, тяну на себя. За какое-то мгновение до закрытия взгляд скользит в щелку между дверью и стертой местами луткой, я на секунду теряю дар речи от неожиданности, а затем с моих губ срывается крайне изможденный стон. Эрвин, как же тебе повезло, что сейчас меня дернуло посмотреть наружу! Фигура Эрвина почти не выделяется в окружающем дом мраке, и я удивляюсь, как я вообще его заметила в такой темноте и кружащейся разноразмерными крупицами метели. Конечно, как у охотницы, зрение у меня достаточно острое, но в темное время суток я охотилась редко, потому зоркость в ночное время особо не развивала. Вот отцу ничего не стоило заметить звериный силуэт в ночи… Я же заметила силуэт зверя, который является хозяином этого дома, совершенно случайно, пожалуй. Я устало выдыхаю, понимая, что придется отложить сон еще на несколько минут, ищу на вешалке с другой стороны двери свое пальто, а затем беру с крюка фонарь, в котором мерно горит струйка пламени. Довольно ловко впрыгнув в высокие сапоги, я выхожу на крыльцо и тут же поеживаюсь от пронизывающего ветра. Пальто у меня короткое, в длинном в лесу зимой крайне неудобно, и обычно на ноги я надеваю плотные брюки, в них тепло. Но сейчас на мне довольно тонкая ночная сорочка, потому ветер заставляет очень быстро почувствовать холод. Еще и снег… На крыльцо его заметает немного, но и то, что оказывается здесь, оседая на ткани сорочки, неприятно тает. Так скоро вся сорочка промокнет… А вот Эрвину, кажется, снег нипочем. Я вообще-то хотела отпустить по этому поводу какую-нибудь колкость… Хотела. Пару секунд назад, наверное. Сейчас я смотрю на него и отчего-то теряюсь в словах. Его фигура кажется неподвижной, будто статуя, на мгновение возникает ассоциация с обледенелостью и тут же пропадает, непонятно зачем появившись. Единственное движение, которое я могу сейчас в нем уловить, — это то, как ветер нещадно путает его и так взъерошенные после сна волосы, и то, как мерно и почти незаметно вздымаются от дыхания ребра. Эрвин раздет до пояса, мой взгляд скользит на ноги, облаченные в белые широкие штаны, и, достигнув взглядом стоп, я понимаю, что он босой, и от вида этого всего я поеживаюсь еще сильнее, потому что по ощущениям мне вдруг становится в несколько раз холоднее. А ему… ему будто все равно, он не поворачивается, хотя я, выходя, не пыталась быть тихой. Мне кажется, он меня не замечает, да и вообще… я сомневаюсь, что он сейчас замечает что-либо вокруг. Снежинки тают, коснувшись его кожи, оставляют на ней прозрачные капли, стекающие вниз, снег забивается в пряди волос и тоже тает, оказавшись ближе к теплу, заставляет пряди слипаться, тяжело трепетать под ветром. Эрвин этого не замечает, ему будто все равно, и мне в какой-то момент становится почему-то слишком важно узнать, куда он смотрит и какое выражение застыло на его лице. Это не какое-то неожиданно проснувшееся во мне любопытство, это другое чувство, странное, смешанное из нескольких эмоций, которые сложно выделить и распознать по отдельности. Мне просто… почему-то нужно. Я делаю несколько шагов вперед и, остановившись у перил, разворачиваюсь к ним спиной и смотрю в лицо Эрвина. Глаза его кажутся в самом деле ледяными. Застывший, немигающий взгляд, направленный во тьму (я, подходя, убедилась, что ничего необычного на поляне перед домом нет), этот взгляд кажется растерянным, отчаянно сопротивляющимся чему-то, в какой-то мере отчаянным… напуганным? Я лениво подавляю желание повести бровью, удивляясь тому, что оно у меня вообще возникло. Эрвин все-таки не входит в число тех людей, перед которыми я свободно выражаю свое недоумение. Но, наверное, то, что мы вот уже сколько живем под одной крышей, играет свою роль, и мои эмоции при нем становятся постепенно… свободнее. В конце концов, я ловлю себя на мысли, что, возможно, я не испытываю слишком уж сильного интереса к тому, что с ним происходит, но при этом по какой-то причине и на какую-то долю мне… не все равно. Я вглядываюсь во взволнованно-испуганное лицо, перед немигающими глазами тянет взмахнуть рукой. Изо рта мужчины вырываются клубы пара, растворяясь в темноте, явно тяжелые выдохи на удивление бесшумны. Мне думается, что он пытается справиться с чем-то внутри себя, с чем-то, что гложет, съедает, откусывая с наслаждением, по кусочку, из самых болезненных уголков души. Он пытается вернуть контроль, но, кажется, не всегда у него это получается быстро и легко. Я наблюдаю, и в чем-то чувствую некое суровое удовлетворение: этот монстр, кажется, получил свою кару. А в чем-то мне… Я не знаю, как это описать. Наверное, когда видишь человека, испытывающего боль, от его боли становится в чем-то не по себе, вот, наверное, это я сейчас чувствую. Только это сложно называть «не по себе». Мне не хочется уйти, не хочется отгородиться, я на удивление не раздражаюсь от тех эмоций, которые я в нем вижу. Меня скорее раздражают собственные эмоции, слишком… мягкие. Слишком спокойные и слишком почему-то цепляющиеся за эмоции Смита. Мне хочется их отбросить, и в то же время я смотрю в его лицо и теряюсь в мыслях и словах, даже желание избавиться от этих чувств отходит на второй план. Проходит, наверное, минута, может, две, когда я, наконец, справляюсь с собой и, раздраженно хмыкнув, произношу: — Ты идиот? Он никак не реагирует. Не поворачивается ко мне, не моргает, не отвечает. Я сглатываю, чувствуя легкое волнение, от которого сильнее раздражаюсь. Но поднимаю руку и собираюсь дотронуться до его плеча. В раздумьях смотрю на кончики своих пальцев. Будто решаю, стоит или нет. И только по прошествии, наверное, десятка секунд Эрвин вздрагивает и несколько раз быстро моргает, после чего переводит на меня взгляд, из которого явно пытается убрать все обуревающие его эмоции. — Я… — он растерянно моргает и, кажется, с трудом разжимает руки, которыми до этого стискивал перила. Я за пару секунд до этого замечаю, как побелели у него костяшки пальцев от напряжения. — Прости… — он секунду рассеянно бродит взглядом по полу веранды, а затем смотрит на меня обеспокоенно: — Давно ты здесь стоишь? Не замерзла? — А ты? — с фальшивой участливостью парирую вопросом я, и Эрвин снова теряется, явно не зная, что сказать. Я вздыхаю и опираюсь спиной на перила, кладя на них согнутые локти, а кисти свободно свесив. Несколько секунд я смотрю в скошенную крышу веранды, под которой мелькают белые мушки снега. А затем вздыхаю и на удивление ровным тоном — может, дала о себе знать моя усталость, — проговариваю: — Тебе что-то снится… — и, прежде чем Эрвин открывает рот, чтобы возразить, добавляю: — Не отпирайся, — я сдуваю со лба прядь ставших слегка влажными волос. — Это заметно. Эрвин меняется в лице, обезоруженное выражение сменяет неловкая попытка улыбнуться. — Это просто сны… — проговаривает он медленно и мягко, почти беззаботно, явно надеясь, что я поверю, а я диву даюсь, насколько же он неумело сейчас лжет. Из-за «просто снов» обычно не выбегают посреди ночи на мороз в одних штанах и без обуви. Мы какое-то время просто молчим. Я смотрю вниз, перед собой, изредка искоса бросая взгляд на Эрвина, он смотрит чаще всего вперед, в ночную темноту, иногда поглядывает на пол под босыми ногами. А когда я отворачиваюсь, я чувствую, что он бросает такие же осторожные взгляды на меня. Мне, вообще-то, нужно уже уйти в дом. Усталость и холод заставляют веки медленно опускаться, хочется поскорее укрыться в тепле. Мне нужно сделать самую малость: сказать Эрвину, чтобы закрыл за собой двери, когда вернется в дом. И можно уходить дальше нежиться под мягким одеялом. Но я стою и бесцельно смотрю вперед, на тепло освещаемую фонарем стену. На сам фонарь, пламя в котором оказывается успокаивающе-ровным, на контрасте с вьюгой и ветром. Я что-то очень детально рассматриваю, будто ищу что-то, что зацепит меня, задержит здесь. А вопрос, который я не хочу озвучивать, вертится на языке все более и более настойчиво, и мне приходится сжать зубы, чтобы прогнать въедливую мысль. Хватит… Мне это не нужно и неинтересно. И все же… Мысль цепляется, не отпускает, кружится неуловимым мотыльком, ускользает, когда я пытаюсь поймать ее и загнать поглубже. Я раздражаюсь, мысленно рычу, усталость примешивает другие, случайные, незначительные мысли. И… в конце концов, я себя отпускаю. Пусть так. Я слишком, пожалуй, устала, чтобы сопротивляться. — Что тебе снится? — произношу я на одном выдохе, не глядя на Эрвина. Я и так не хотела задавать этот вопрос. Но сам вопрос, кажется, меня вынудил. Эрвин отвечает не сразу. Я, нарочно не поворачиваясь к нему, улавливаю по звуку, как он прикладывает руки к лицу и устало трет глаза. А затем оборачивается ко мне и с некой неловкостью в голосе проговаривает: — Ты действительно хочешь знать? После этих слов я все же поворачиваю голову, чтобы на него посмотреть. Я сталкиваюсь с его взглядом, и быстрый ответ куда-то ускользает, прячется в глубинах горла. Голубые глаза смотрят как-то… слишком искренне. Слишком доверчиво. Крайне бесхитростно, и… Нет, не требуют. Просят. Просят такой же искренности у меня. И я теряюсь, бегло облизывая губы, молчу, раздумывая. Дежурное «Да» я проглатываю, а в голове остается вопрос, кажущийся до удивления важным. Правда ли хочу? Будто мне сейчас важно ответить самой себе, будто это на самом деле… имеет значение. Я слишком удивляюсь этой мысли. Я правда думала, что этот диалог будет формальным, без особого смысла, но сам вопрос о том, что снится монстру, живущему со мной под одной крышей, уже не формальный. Я могла сказать «Ясно» и уйти. Но этот вопрос держал, не давал отправиться в дом, занимал мое внимание чем-нибудь, что вынуждало остаться. Это не простая формальность, это глубже, и именно поэтому я не хотела его задавать. У меня снова возникает то чувство, что возникло после разговора, в котором я назло задавала Эрвину неудобные вопросы. Я хотела задеть за живое, мне это удалось, только вот я вытащила все это живое из него, и это… повлияло на меня. Мне хотелось бы этого не признавать. Мне хотелось бы, чтобы оно не оставило отпечатка в моей душе, но оно оставило. Я не собиралась это чувствовать, но так сложилось. И этот мой вопрос о том, что ему снится, — не простая дежурная вежливость. Когда я вообще была вежливой с этим чудовищем? Это вопрос, который имеет значение. Мне этого не хочется, меня это раздражает до дикости, но… он имеет значение. Так уж получилось… И потому я, нервно сглотнув, не сводя взгляда с голубых глаз, отвечаю со странной вдумчивостью и неожиданной в этом случае, словно не своей решительностью: — Да. Хочу. Эрвин удивляется, несколько раз моргает, в его глазах я вижу растерянность. Впрочем, неудивительно. У меня другой тон сейчас. Раньше я спрашивала что-то такое, копалась в его душе для того, чтобы найти уязвимость, надавить на нее, задеть, разодрать рану, которая стала незаслуженно заживать. Он должен расплатиться за все то, что сделал, за все свои чудовищные приказы, в которых он не жалел своих солдат. Это было справедливо. В конце концов, сколько сотен, а может, тысяч не дожило до такого уединения в сердце гор из-за его приказов? Но сейчас я хочу знать не поэтому. Не для того, чтобы задеть. Конечно, если представится возможность, я ею воспользуюсь, но сейчас я с удивлением и толикой раздражения понимаю, что мною движет не это. Я просто… хочу знать. Может, потому что это тот самый момент, когда я чувствую его боль. Когда его раны раскрылись сами, без моего участия. И я хочу знать, какие это раны. Мне почему-то не все равно. Я помню… И это странное чувство возвращается снова. Нежелание понимать, смешивающееся с этим пресловутым пониманием. Я ведь… знала эту историю ранее. Это была та же самая история, что он рассказывал Доту Пиксису, когда я дежурила у его двери. Но почему-то у меня было ощущение, что это были две разные истории. История чудовища, готового скормить войне тысячи людей, чтобы доказать, что прав, и история сломанного человека, который продолжал ломаться, неумело пытаясь спастись и починить себя. Я закусываю губу на секунду, чтобы прогнать поднимающиеся из глубины души чувства. У меня и так их слишком крупный ворох сейчас. Потому… я просто послушаю. Потом уже определюсь, что мне чувствовать. Или это, как обычно, придет в процессе — внезапно и иногда выбивая почву из-под ног. — Я вижу… моих солдат, которые раз за разом шли на титанов и заканчивали свою жизнь у них в пастях, — произносит Эрвин сбивчиво, глухо и иногда проглатывая звуки. — Иногда я вижу их изломанные тела, оторванные конечности, перерезанные зубами титанов глотки и выплюнутые головы… Вижу, как их останки зарастают травой, а сверху ложатся останки новых солдат. И так по кругу. Какое-то бесконечное многоэтажное кладбище… — он неловко усмехается, будто показывая мне, что это может быть в каком-то смысле даже забавно. Я не знаю, как реагировать. Сейчас мне кажется, что этот человек держится на последних крупицах здравого смысла. — А иногда я вижу их счастливыми. Живыми, ставшими старше. Улыбчивыми и рассказывающими своим близким, как удивительным образом выжили в тех вылазках, когда на самом деле в реальности они… — Эрвин запинается и проглатывает слова, меня это раздражает. — Погибли, — услужливо подсказываю я, ловя приступ злости от того, что он не может назвать нужным словом событие, которому стал виной. — Да. Погибли… — Эрвин улыбается так, будто благодарит меня за подсказку, бесхитростно, а у меня что-то внезапно неистово колет в груди до кома в горле и щипания в глазах. Он сейчас передо мной просто с душой нараспашку, и я почему-то не знаю, как себя вести. Мне приходит на ум, что в таком случае улыбка должна выглядеть издевательски, но у него другая улыбка. Улыбка человека, благодарного за то, что ему помогли перешагнуть какую-то очень сложную преграду. Горькая, но признательная. — Я вижу жизнь, которая могла бы быть у них, если бы они выжили, — продолжает он после недолгой паузы. — То, что они могли бы иметь… Я вижу этого мальчишку, Армина, у океана, с ракушкой в руке. Я вижу Ханджи, изучающего новые механизмы в Марлей, чтобы потом делиться знаниями с людьми на острове. Я вижу Леви, открывшего чайный магазинчик… — уголки губ Смита чуть дергаются вверх, и я не понимаю, он хочет улыбнуться, или это нервное движение, которое иногда бывает перед всхлипом. Последний вариант меня слегка напрягает, я теряюсь в том, как следует реагировать в таком случае. Точнее… как я хотела бы среагировать. — Некоторые солдаты напоминают мне свои имена. А я… — Эрвин встряхивает головой, мокрые заснеженные пряди, упав на лоб, прилипают к нему. — Знаешь, в этих снах самое… гадкое то, что наутро я не могу вспомнить, правда ли этих солдат звали именно так, как они мне представились во сне. — Неудивительно, — я смотрю на его неловкую печальную улыбку и сама улыбаюсь. Мое слово жесткое, моя улыбка — нет. Я будто пытаюсь поддержать эту его плохую актерскую игру. Он пытается найти во тьме своих снов что-то забавное, он хочет смеяться, и я это расцениваю как попытку удержаться на грани. Не сойти с ума, хотя, иногда мне кажется, что он уже давно сумасшедший… Вспомнить хотя бы то, что Жан рассказывал об убийстве Флока. Интересно… это снится ему каждый день? Улыбка Эрвина растягивается шире, когда он видит мою, глаза приобретают изумленное выражение, я на мгновение думаю о том, что он все это время неловко улыбался для того, чтобы я не была такой серьезной. Он пытается убедить меня в том, что это всего лишь сны, но я вижу в каждой детали, какой же он никудышный актер сейчас. Но… позволяю подумать, что ему удалось. Этот восторг в глазах видеть как-то… Почему-то кажется, что вокруг стало немного теплее. Дурацкая иллюзия… — Они никогда меня не обвиняют… — продолжает Эрвин после недолгого молчания. — Если мы говорим, они радостно рассказывают, как им… — он сглатывает. — Живется. Делятся чем-то важным. Даже благодарят за что-то… А я… — он на миг поджимает губы и скорбно качает головой. — Я всегда боюсь рассказать им, почему они на самом деле погибли. Я неопределенно хмыкаю и хмурю брови. — Ты так говоришь, будто в этом есть что-то странное. Им с тем, что они знали, не в чем тебя обвинять. Они понятия не имели, за что реально отдали свои жизни. Они до последнего верили тебе… — и мой отец тоже верил. Я на секунду стискиваю зубы. Кажется, меня сейчас понесет… А я внезапно изумленно не знаю, хочу ли я этого. Может, не стоит себя останавливать? Но я останавливаю. Потому что… Внезапно вспоминаю, что на улице вьюга — которая слегка утихла, но все же, — а Эрвин раздет по пояс и босой, и волосы у него будто слегка покрылись инеем. Не стоят люди на улице в такую погоду в таком виде просто так… Это не просто сны. Это отголоски того, что его мучает. Возможно, каждый день. И потому я думаю, что этого достаточно. — Но я-то знаю, — отвечает мне Эрвин, разводя руками, и я, поразмыслив, киваю. И думаю о том, что его совесть выбрала для него очень изощренный вид наказания. Ему бы впору радоваться, что все его жертвы счастливы в его снах и не держат на него зла, только… Он понимает до самой глубины истинное положение вещей. Он понимает то самое, что режет и вскрывает — они не знали, за что умирают. Они понятия не имели до самого последнего вздоха. Я хмыкаю, сужаю глаза и жестоко смеюсь, тихо-тихо, надрывно, до горечи. Что, Эрвин, думаешь, будут ли они к тебе благосклонны после того, как ты им расскажешь? Раньше надо было думать… — М-да… — проговариваю я, облизывая губы, которые тут же охлаждает ветер. Кажется, и мои волосы скоро покроются инеем. — Тяжело бы тебе жилось с роем обозлившихся мертвецов, приходящих к тебе во снах… — мой смешок, раздающийся после этого, звучит наполовину хрипом, вкус у моей справедливости горький до рези в глазах. Когда я перевожу взгляд на Эрвина, его глаза кажутся изумленными, а затем он тоже смеется. В этом смехе я чувствую ту же благодарность, что была в его улыбке. И сейчас это чувствуется ударом под дых, смешанные эмоции захлестывают неожиданной волной, и я с трудом удерживаю их в себе усилием воли. Никогда бы не подумала, что буду пытаться развеселить его такими циничными шутками… Да что там! Никогда бы не подумала, что вообще буду пытаться его развеселить… Когда Эрвин перестает смеяться, он оставляет на губах мягкую печальную улыбку и опускает взгляд вниз, глядя теперь на часть поляны перед самым крыльцом. Я прекрасно знаю, что он не пытается ничего там рассмотреть. Просто сосредоточен на своих мыслях. — Я заслужил это… — проговаривает он спустя некоторое время. Повернувшись вновь ко мне, он улыбается, и в этой улыбке молчаливое принятие. Согласие. Если бы тени погибших солдат, которые являются к нему во снах и выматывают его, возненавидели бы его, он бы принял всю их ненависть. Я отчетливо это вижу, сожаления в его глазах снова заставляют меня чувствовать себя странно. Они настоящие, снова и снова, реальные до последней капли. — Да. Заслужил… — если бы этот монстр не сожалел, если бы хотя бы пытался оправдаться, эти слова дались бы мне проще, а так я ловлю себя на донельзя странной мысли, что эту режущую ножом колкость мне приходится почти что выдавливать из себя. Я будто заношу меч над тем, кто покорно склонил голову на плаху, и это… задерживает. Почему так трудно наказывать виновного, признающего свою вину? Я расправляю плечи и тут же поеживаюсь, внезапно замечая, как холодно ногам. Снег, который сбился в складках ночной сорочки, ожидаемо растаял, а ветер пронизал ткань нитями льдистого холода. Я в непонятном самой себе жесте перебираю пальцами, улавливаю на краю сознания мысль о том, что у Эрвина, должно быть, сейчас просто ледяная кожа. Придурок… Сколько я тут с ним простояла? Ощущение в душе странно размеренное. Говорящее, что оно того стоило. Я резко выдыхаю, воздух клубится горячими завитками пара, рассеиваясь в холодном порыве ветра. — Пойдем в дом, — я делаю несколько шагов в сторону двери и останавливаюсь, не слыша шагов Смита позади. — Ну? — я чуть разворачиваюсь и смотрю через плечо с усталым ожиданием. Эрвин чуть недоуменно моргает, а затем ласково улыбается дрожащими губами. От холода или от волнения? Наверное, от холода. Шутка ли — простоять под таким ветром наполовину раздетым столько времени! — Ты… ты иди, — произносит он рассеянно. Глаза смотрят на меня, но будто куда-то сквозь. Этот взгляд и злит, и заставляет себя чувствовать неуютно. — Я еще постою здесь немного… Он выдыхает довольно шумно, будто пытаясь сделать звук выдоха неловким. Да только я явственно слышу другое. Изможденность и усталое принятие. У меня возникает ощущение, что этот способ — его единственный побег от его кошмаров. Единственный способ на какое-то время забыться, и будь его воля — он вообще бы не спал, но он не выдерживает без сна… и снов своих не выдерживает тоже. Я хмыкаю и… пытаюсь не представлять, как это — никогда не спать. В конце концов… Он заслужил наказание в виде своих снов. Какое мне должно быть дело до того, как он его переносит? — Как знаешь, — бросаю я, отвернувшись, и ступаю на порог. — Только двери запри, когда вернешься. — Хорошо, — доносится мне вслед мягким тоном. Я прикрываю дверь за собой, делаю пару шагов вглубь комнаты и замечаю, что я не сняла обувь. Нужно бы снять… Дом приятно окутывает теплом, здесь уютно и на контрасте с холодом здешнее тепло клонит в сон. Ночную сорочку я сменю, в шкафу должна быть где-то пижама — мягкая, фланелевая. В обычные дни мне хватает более тонкой ночной одежды, но сейчас я продрогла и хочу погреться. Я наклоняюсь к сапогам, чтобы стащить их с ног, взгляд цепляется за ботинки Эрвина, стоящие рядом с тем местом, куда я обычно ставлю свои сапоги. До этого мои глаза выхватили из убранства комнаты лежащий на подлокотнике дивана плед. Я стою, согнувшись, и несколько раз глупо моргаю, на мгновение мелькает мысль о том, что я задумалась здесь в донельзя дурацкой позе. Сонное сознание смешивает мысли, но ощущение того, что мне нужно что-то сделать, не отпускает. Я не сразу понимаю… А когда понимаю (мозг очень вовремя выхватил из памяти картинку со слипшимися и, кажется, обледеневшими светлыми волосами), с моих губ срывается усталый, раздраженный стон. Я не обязана… Если человек сам идиот, то я не обязана исправлять ошибки, допущенные им из-за его идиотизма. Меня раздражает положение вещей, меня раздражает сложившаяся ситуация, меня раздражает, что в этой ситуации я почему-то веду себя мягче, чем нужно. А еще сильнее меня раздражает то, что внутри что-то упорно не дает мне просто наплевать и уйти спать. И я понимаю, что мне сейчас проще подчиниться, чем спорить. Не разуваясь, я прохожу к дивану тяжелыми шагами и, оказавшись рядом, подхватываю с подлокотника яркую теплую рыжую ткань. Перебросив ее через локоть, я такими же тяжелыми шагами возвращаюсь к двери и свободной рукой беру тяжелые мужские ботинки. Дверь открывается со скрипом, холодный воздух снова струится по ногам — уже привычно. Лампа на крюке по-прежнему тускло освещает веранду, пролетающие близко снежинки поблескивают в ее свете золотистым и белым. Фигура Эрвина снова на мгновение кажется мне каменной статуей. Даже кожа у него будто стала бледнее, или это мне просто кажется, учитывая то, что я знаю, сколько он уже стоит здесь на морозе. А вот волосы и правда уже заиндевевшие, от белесого налета будто седые. У меня в голове разом появляется сразу три совершенно разные мысли. О том, что я не знаю, сколько ему лет, о том, что он, несомненно, полный идиот, раз доводит себя до такого: уж лучше бы отвлекся от своих кошмаров на книгу у камина. И о том, что не хотела бы я видеть сны, которые ему снятся. Я знаю, что такое видеть во снах убиенных мной людей. В моих снах мои жертвы молчаливы, они смотрят осуждающими взглядами, не сводя с меня глаз. Я сожалею… Я сожалею, что лишила их жизни, но в то же время понимаю, что у меня не было выбора. Они бы лишили жизни тех, кто дорог мне. Потому я, хоть и просыпаюсь после таких снов с тяжелым сердцем, не бегу куда глаза глядят, чтобы только очистить разум от ночных теней. Сейчас я несколько секунд смотрю в спину Эрвину, и почему-то ловлю в мозгу юркую мысль. А может, я просто себя оправдываю тем, что у меня не было выбора, потому и сплю относительно спокойно с относительно чистой совестью? Эту мысль не хочется гнать от себя. Не знаю, почему, может, потому что усталость постепенно берет свое и заставляет веки тяжело опускаться. Я несколько раз моргаю, чтобы взбодриться и не споткнуться, и делаю три-четыре шага, останавливаясь рядом с мужчиной. Теперь он реагирует на меня сразу. Оборачивается в мою сторону, когда я тяжело опускаю на холодный пол его ботинки. Смотрит внимательно, в глубине зрачков мерцают искры удивления, благодарности и растерянного смущения. А еще у его взгляда сейчас несколько виноватое выражение. Он явно считает, что доставляет мне проблемы. Впрочем, правильно считает ведь… Я могла бы просто протянуть ему плед, только почему-то в моем сознании мелькает представление о том, как он машинально берет ткань из моих рук и продолжает стоять с ней как дурак, не додумавшись закутаться. Потому я, двигаясь будто в каком-то странном сне, разворачиваюсь, встаю между ним и перилами крыльца, и, словно цветастую шаль в танце, расправляю плед в воздухе двумя руками. Мне это дается на удивление легко, я раньше не задумывалась, что ткань этого пледа такая легкая. А затем он мягко оседает у Эрвина на плечах, окутывая их, а я свожу два коричнево-оранжевых кончика на груди мужчины и придерживаю одной рукой. Мы оба молчим, я слышу, как Эрвин затаивает дыхание, а сама смотрю на свою руку, стискивающую кончики пледа. Пальцы дрожат то ли от холода, то ли от напряжения, костяшки пальцев белеют, я рваными порциями выпускаю воздух через приоткрытые губы. Как же меня раздражает сейчас происходящее!.. Глупый жест, глупое молчание и глупейшая нерешительность, сковывающая тело, не позволяющая поднять взгляд. Следующий выдох уже получается шипящим, я пытаюсь сбить внутреннее напряжение, внутри расцветает яростным огненным цветком совершенно дурацкое чувство. Мы не должны так… Что? Я задаю себе вопрос, и это заставляет напрягаться еще сильнее, выводит из себя. Я не должна так делать. Может, это и жест заботы, но если бы я просто отдала Эрвину пресловутый плед, этого было бы достаточно. Это уже проявление заботы… Быть может, я и собиралась о нем заботиться, но только в необходимой мере, а это уже сверх данной меры. Он все-таки взрослый человек, сам сможет сделать то, что нужно. А если не сделает, это целиком его ответственность. И все же мне… Я не знаю, как это объяснить. Дурацкая смесь чувств заставляет стоять здесь, не поднимая глаз и сжимая кончики пледа, стискивая и стараясь держать руку хоть на каком-нибудь расстоянии от груди Смита, и я все равно ощущаю кожей тепло его кожи, и эту тонкую грань, за которой стоит прикосновение, ощущаю и чувствую, как предательски, издеваясь, дрожат руки. Мне… жаль. Мне жаль человека, который вынужден убегать в стужу от своих кошмаров, который все еще не может оправиться от них, несмотря на то, что наверняка продрог до костей, и я удерживаю себя силой от шага вперед, потому что вспоминаю, как он пытался согреть меня, когда я болела ангиной, и неосознанно поднимаю ногу, а потом спохватываюсь и решаю, что это сейчас лишнее. Я и так переступила начерченную в своем сознании грань. Хватит… Я сжимаю губы, перед этим их облизав, и медленно выдыхаю. Как же вовремя рука Эрвина тянется к моей руке — наверное, чтобы перехватить кончики пледа! И как вовремя я слышу сверху и сбоку его неловкое, удивленное «Спасибо»… — Не собираюсь я тебя лечить, если ты снова заболеешь ангиной… — я произношу это на одном дыхании, расцепляя пальцы за мгновение до того, как его ладонь ляжет на мою руку. Он, на миг растерявшись, все же легко ловит уголки ткани и теперь сжимает их в своей руке. А я, наконец-то сбросив с себя оцепенение, выскальзываю в сторону двери и через несколько секунд плотно ее за собой закрываю. Моя спина на пару мгновений прижимается к дощатой поверхности двери, я приподнимаю голову и несколько секунд вглядываюсь в темный потолок. В душе возникает новое дурацкое ощущение. Мне кажется, что слова о том, что я не собираюсь лечить Эрвина, если он снова заболеет, я сказала не для того, чтобы поставить его в известность. Мне просто нужно было напомнить об этом самой себе…