Дом, окруженный лесом

Девочку с густыми каштановыми волосами, которые завиты на концах в крупные кудри, зовут Мирея. Она внучка деда Марла, дочь его дочери, Нуры. В этот приезд на ярмарку в поселок мы встречаем Марла со всей его семьей, проживающей с ним под одной крышей. Нура, ее муж Матте и Мирея, которая сидела на локте у отца, обнимая его за шею, до того, как увидела нас с Эрвином. Как только взгляд округлых карих глаз останавливается на Эрвине, лицо девочки сияет, и она, шепнув что-то отцу, спрыгивает с его рук и несется к Эрвину во всю прыть. — Мирея! — он тут же подхватывает ее на руки и позволяет обнять себя; получив смачный поцелуй в гладко выбритую щеку, он смеется. — Рад тебя видеть! — он с улыбкой чуть опускает голову. — Ну, право слово, я смущен таким вниманием от такой милой девушки! — он поднимает взгляд, чтобы снова посмотреть в глаза раскрасневшейся Миреи. Я, улучив момент, когда девочка не смотрит на меня, закатываю глаза. Смущен он, как же… Он прекрасно знает, как вести себя в обществе женщин. Он отлично понимает, как завоевать внимание. Он в целом прекрасно умеет общаться с людьми, располагать к себе, он знает, как найти подход к большинству тех, кто встречается на его пути. Но, конечно, я прекрасно понимаю, что он просто подыгрывает маленькой леди. Девочка довольна, она стеснительно отводит глазки, и я, глядя на эту картину, невольно улыбаюсь — мягко и добродушно. Картина складывается довольно милая. Если забыть, что ребенок на руках у настоящего чудовища, что кокетство этого ребенка адресовано настоящему зверю, способному убить множество людей одними лишь своими словами… Забавно, но на этом моменте мне неожиданно приходит в голову мысль о том, что мне любопытно, каким ребенком был сам Эрвин. Из историй своего детства он рассказывал мне только ту, которая была связана со смертью его отца. Тогда из услышанного мне запомнилось то, что он был любознательным, вдумчивым, и ему нравилось играть в шахматы… А еще? Я думаю, Эрвин не рассказывал мне потому, что я не спрашивала. Я в целом редко спрашиваю его о том, что не даст мне причин его задеть. А он не заводил эти темы в разговоре, потому что, наверное, думал, что мне неинтересно, и боялся лишний раз вызвать во мне гнев и раздражение. Не потому, что я в таком случае обязательно отпущу в его сторону какую-нибудь язвительность. Скорее, потому, что эти эмоции для меня достаточно тяжелы. Почему-то я чувствую именно эти причины в его нежелании начинать говорить об этом. Что ж… Быть может, я когда-нибудь спрошу. Просто для интереса. Быть может, там найдется что-то, за что я смогу зацепить его, ведь в последнее время я стала как-то… мягче по отношению к нему. Быть может, потому что поняла. Прочувствовала, что сломало его давным-давно. Но эти причины… они не давали ему права. Ими нельзя оправдать то, что он сделал. Нельзя перечеркнуть смерти, которые случились из-за него. А значит, он должен быть наказан. Только… пожалуй, не при ребенке. Я перевожу взгляд на девочку, а она с интересом и живым любопытством в глазах смотрит на меня. Я миролюбиво улыбаюсь и слышу, как Эрвин рядом, спохватившись, глубоко с волнением вдыхает, а затем торопливо проговаривает: — Прости, я ведь вас не познакомил! — я все еще думаю, что он говорит это Мирее, но, повернув голову к нему, я замечаю, что он смотрит на меня — взволнованно и искренне смущенно от своей оплошности. Я недоумеваю: зачем так беспокоиться о моей реакции, если я как взрослый человек все пойму, когда рядом Мирее может быть неловко, а то и обидно. Эрвин опускает Мирею на землю и, когда она твердо становится, приминая начищенными черными туфельками несколько весенних травинок, берет ее за руку. Свободной рукой, глядя на меня, он указывает на девочку, почему-то его голос слегка сбивается от волнения, и это кажется мне смешным. — Познакомься с Миреей. Помнишь, я тебе рассказывал о ней? — Да, конечно, — я одариваю Эрвина взглядом светски-отстраненным. В котором, кажется, кроме вежливости, ничего нет. — Я помню. Затем я присаживаюсь на корточки и с широкой ясной улыбкой смотрю на девочку, которая рассматривает меня с интересом и, как мне кажется, с капелькой восторга. — Привет, Мирея, — я протягиваю руку для рукопожатия, голос у меня мягкий и теплый. — Рада наконец-то с тобой познакомиться! — я смотрю с искренней радостью, но без снисхождения. Откровенно говоря, я не люблю типичного взрослого снисходительного отношения к детям. Девочка улыбается и тянет руку ко мне, хватаясь за мои пальцы. Слегка сжав их, она склоняет голову набок и произносит: — Я тоже рада, — после чего с любопытством спрашивает: — А тебя как зовут? — Я… — начинаю я, но Эрвин меня перебивает, за что я бросаю на него недовольный взгляд. — Это Лейн, она… мой друг, — проговаривает он, указывая Мирее на меня раскрытой ладонью. Мне не нравится та пауза, которую он сделал перед фразой «мой друг». В прошлый раз, когда он представлял меня деду Марлу, было так же. Хотя… Я задумываюсь. А что еще он мог сказать? Назвать меня человеком, который каждый день травит его наказанием, которое он заслужил? Раз он появляется здесь под вымышленным именем, то о таких вещах точно не захочет рассказывать. — Лейн! — восклицает Мирея, всплеснув руками, и поворачивается к Эрвину. — Нил, я помню! Ты говорил о Лейн! Я слегка недоверчиво кошусь на Эрвина, желая спросить, когда он успел, но вопрос остается неозвученным. Я решаю, что сейчас у меня нет большого желания об этом узнавать. Мы подходим к деду Марлу и его семье, переговариваемся с этими людьми несколькими фразами. Дед Марл, как и в прошлый раз, рад нас видеть, его дочь с мужем также выказывают искреннее удовольствие от общения со мной и Эрвином. Я в разговоре чаще молчу: мне комфортнее быть в стороне, когда разговоры ведутся в компании. Я заговариваю тогда, когда у меня о чем-то спрашивают, в остальное же время я молча наблюдаю. Мирея задает мне вопросы чаще остальных. Ей интересно, откуда я прибыла, чем люблю заниматься в свободное время, люблю ли я мороженое, были ли у меня куклы в детстве, как их звали… Некоторые вопросы, признаться, ставят меня в тупик, но на большую часть ее вопросов мне достаточно легко отвечать. Мне интересно наблюдать за ней, как и ей, кажется, интересно наблюдать за мной. Мы неспешно прогуливаемся по ярмарке, разговаривая о всякой всячине, Эрвин по большей части общается с дедом Марлом и с Матте, Нура следит за Миреей и сетует на то, что та меня донимает, а Мирея то спорит с ней, то задает мне новые вопросы. На самом деле, мне нравится с ней говорить. Она любопытна, но не слишком, в ее словах горит живой интерес, который не перерастает в бестактность. Пока мы говорим, я рассматриваю, как украшены ее волосы. Голубая шелковая лента проходит по темечку и завязывается где-то на затылке. Ее волосы сверху очень гладкие, потому ленту придерживают заколки-невидимки, а с правой стороны под лентой приколот красивый синий цветок, в тон платью. Я увлеченно наблюдаю за переливами света желтых фонарей, развешенных над дорожками, на голубой блестящей ткани. У ленты восхитительный цвет. Я думаю о том, что стоит купить себе такую, если здесь попадется палатка с тканями и прочими принадлежностями для шитья. Я оглядываюсь по сторонам, но таковой нигде пока что не нахожу. Зато мой взгляд цепляется за прилавок с пряностями и приправами. Рядом с ним нет людей, а я как раз вспоминаю, что хотела купить что-то такое. Помнится, дома у моих родителей часто сыпали в блюда травы, а в городе я узнала о других видах приправ. Эрвин не озаботился тем, чтобы завести дома такие вещи, а вот я подумала, что было бы неплохо как-нибудь приготовить мясо с пряностями. Впрочем… Я должна признать, что у Эрвина получается потрясающе готовить и без приправ. Его самого я часто стараюсь сторониться, а вот еду, приготовленную им, ем с удовольствием. Я вежливо извиняюсь перед Миреей и отхожу к прилавку с пряностями. Других клиентов рядом нет, потому я спокойно говорю с продавцом, прошу взвесить мне несколько видов пряностей и вскоре забираю с прилавка четыре маленьких мешочка. От них исходит яркий, теплый, приятный аромат, я улыбаюсь, представляя, каким чудесным получится мясо, если посыпать его пряностями из этих мешочков, и краем глаза замечаю, как Эрвин смотрит прямо на меня, присев рядом с Миреей и шепча что-то ей на ухо. Девочка тоже смотрит на меня. Я, на самом деле, могу разобрать слова, если вслушаюсь, но я решаю не обращать на это внимания и перебрасываю вперед рюкзак, чтобы спрятать там свои покупки и кошелек. Однако, поглядывая на девочку, я вижу, что ее лицо с каждой секундой становится все более восторженным, а затем она, отбежав от Эрвина, подскакивает к Нуре и, попросив ее наклониться, что-то быстро-быстро ей говорит. Далее я отвлекаюсь, кладу в рюкзак купленные пряности и кошелек, и повернувшись снова в сторону Миреи, Марла и остальных, вижу, как Мирея радостно бежит ко мне, сжимая в руке ленту, снятую со своих волос. Цветок теперь просто закреплен невидимками, голубая гладкая ткань развевается в руке у девочки, я смотрю на эту картину изумленно, а Мирея останавливается передо мной и с широкой улыбкой протягивает мне ленту. — Это тебе! — звонко произносит она, а я растерянно моргаю, быстро-быстро, и приоткрываю рот. Я, честно говоря, не знаю, что сказать. В глубине души поднимается какая-то детская, чистая радость, ведь, в самом деле, мне очень хотелось приобрести себе такую ленту, но я прекрасно знаю, что вряд ли эта радость отражается на моем лице в полной мере. Я не слишком выразительно показываю свои эмоции при малознакомых людях… И лишать Мирею такой красивой ленты мне не хочется. Голубой шелк прекрасно смотрится в ее каштановых волосах, и мне… как-то искренне неловко. — Я… Я не могу ее принять… — рассеянно проговариваю я и пожимаю плечами. — Она же твоя, и тебе… — Это подарок! — Мирея продолжает протягивать мне ленту, лучисто улыбаясь. — Возьми! Я медленно присаживаюсь на корточки. Девочка так искренне улыбается, внутри нее я чувствую столь чистое рвение меня порадовать, что моя рука сама тянется вперед, и я позволяю положить мне в ладонь голубой шелк. Ткань приятно касается кожи, скользит по ней, словно гладит. Мне она кажется слегка прохладной, пальцы сжимаются, не позволяя ленте выскользнуть из ладони. Я улыбаюсь, нежно, тепло, глядя на сверкающее в свете фонарей голубое чудо. Мне тепло, мне радостно, и внутри меня маленьким солнцем расцветает счастье, я перевожу взгляд на Мирею и с улыбкой тяну свободную руку к ее волосам, ласково заправляя их девочке за ухо. — Спасибо, — произношу я тихо и нежно. — Я сейчас завяжу себе… Мирея радостно смеется и вприпрыжку отбегает назад, пока я поднимаюсь и забрасываю руки за голову, пытаясь собрать волосы лентой. И, когда девочка оказывается рядом с матерью, я вижу, как она улыбается Эрвину и решительно кивает ему, а он, мягко улыбнувшись в ответ, кивает ей. Я смотрю на это и понимаю, что мне в этом диалоге не нужно слов. Я знаю, о чем они безмолвно говорили сейчас. И я знаю, о чем они с Эрвином говорили до этого, когда он смотрел на меня. Это он сказал, что мне понравилась лента. Наверное, заметил, как я смотрела на это украшение, пока говорила с Миреей. Это он предложил Мирее подарить эту ленту мне. Я качаю головой, глядя на то, как он, кажется, договаривается с дедом Марлом о том, где мы встретимся после ярмарки, после Марл с семьей уходит, Мирея машет мне рукой, я в ответ ласково взмахиваю раскрытой ладонью, второй рукой держа собранные пальцами в хвост волосы. Эрвин Смит, хитрый ты лис! Ты сейчас не постеснялся использовать ребенка!.. Когда-нибудь я обещаю себе обязательно припомнить Эрвину его подлость, да только… Я внезапно понимаю, что все счастливы. Я счастлива, потому что мне преподнесли неожиданный и очень желанный подарок, Мирея счастлива, потому что обрадовала меня, Нура и Марл счастливы, глядя на добрую и внимательную дочь, дед Марл счастлив, наблюдая эту теплую картину… Эрвин, глядя на меня, лучисто улыбается, и в этой улыбке явно проглядывается восторг, смешанный с радостью и теплотой. Он тоже, наверное, счастлив, хоть его счастья я не понимаю, как и его попытки меня порадовать, подговорив Мирею сделать мне подарок. Эрвин, почему ты так стремишься доставить радость мне, человеку, который несет тебе наказание и справедливость? Я снова качаю головой, сузив глаза, наблюдаю, как он широким шагом направляется ко мне. Внимательно наблюдаю за ним, не сводя взгляда. Когда он подходит ближе и его лицо — видимо, от моего взгляда, — становится растерянным, я, сбросив разом всю строгость, тихо хихикаю, прижимая ладонь ко рту. Эрвин по-прежнему смотрит растерянно, но теперь тоже негромко смеется. Затем протягивает руку, предлагая помочь мне завязать ленту на волосах. — Давай я… — Спасибо, я сама. Я отказываюсь от его помощи, потому что все же стараюсь избегать его прикосновений. Справившись наконец с лентой, я без слов взмахиваю рукой, приглашая его следовать за собой. Эрвин послушно идет со мной, мы сворачиваем на один из торговых рядов и неспешно прогуливаемся между лавками с различными товарами, оглядывая окружающее пространство. Я все еще избегаю прикосновений Эрвина, но сейчас понимаю, что молчание, которое сейчас царит между нами, я хочу разбавить. К тому же… Тот вопрос снова всплывает в памяти, колет иглами любопытства интуицию, которая сразу же пускается строить предположения. И я думаю о том, что можно его задать. Можно сегодня разрушить молчание, потому что… Не знаю. Наверное, потому что этот весенний вечер на самом деле великолепен, вокруг сверкают чудесные желтые фонари, а у меня в волосах прекрасная шелковая лента. По-моему, это достойный повод. — Каким ты был в детстве? — проговариваю я, и Эрвин, растерявшись, приподнимает брови. — Тебе интересно? — он смотрит на меня очень изумленным взглядом, и это вызывает улыбку. — Рассказать? Я хмыкаю, приподнимаю уголки губ и отвожу взгляд, теперь смотря вперед. — Расскажи, — киваю я, на секунду прикрыв глаза, и пожимаю плечами. — Молчание немного надоело, — я перевожу взгляд на Эрвина и вижу, что в голубых глазах отражается еще большее удивление. — Так что я не откажусь от парочки твоих историй.