Дом, окруженный лесом

У Эрвина еще со времен шпионской миссии в Марлей сохранилась стопка фотокарточек, которые он с некоторыми членами нашего отряда делал в свободное время. По большей части мы старались не пересекаться между собой слишком часто на людях, но некоторые из нас по легендам жили или работали неподалеку друг от друга, так что не было ничего удивительного в том, что они могли быть знакомы и общаться. Конни и Жан, к примеру, жили в соседних квартирах, ясное дело, что иногда они могли ходить в бар пропустить стаканчик-другой и поболтать о жизни и, к примеру, о женщинах. А вот Ханджи появлялся на улицах крайне редко: Эрвин решил, что повязка на глазу майора слишком приметна, а постоянно скрытый бинтами глаз вызовет подозрения. К Ханджи, к счастью, обычно забегала я: поделиться сведеньями, получить дальнейшие указания, да просто занести продукты или предметы первой необходимости. Тогда мы иногда, забыв обо всем, болтали до полуночи, а любопытным местным приятелям я говорила, что помогаю знакомому, у которого после участия в боевых действиях развилось психическое расстройство, и потому он редко выходит из квартиры. Так или иначе, фотография для нас всех была чем-то новым. Каждый хотел сделать снимок хотя бы из любопытства. Некоторые повадились фотографироваться чаще: к примеру, Жан регулярно таскал к фотографу Микасу, беспечно растрачивая на это деньги. Микаса от этого не испытывала особого восторга, но и не отказывалась, а Жан, наслаждаясь успехом, был готов делать это еще, еще и еще. Конни обычно фотографировался сам: мне он по секрету сказал, что хочет показать фотографии матери, когда вернет ее из формы титана обратно в человеческую. К сожалению, его мать в конце концов пришлось прикончить, он сам взял это на себя, а большую часть фотографий сжег. Ханджи страдал от невозможности рассмотреть фотоаппарат со всех сторон, разобрать его и собрать снова, пощелкать затвором и поучаствовать в процессе проявления фотографий, больше всех. При его пытливом уме такая хитрая новинка не могла оставить его равнодушным. Я не могла спокойно смотреть на то, как любопытство снедает моего самого близкого друга, и потому однажды, нарушив привычный график перемещений, заявилась к нему в квартиру вечером и потащила к фотографу, с которым успела познакомиться накануне. Фотограф оказался таким же добродушно-любопытным, потому они с удовольствием отщелкали всю пленку на меня, а когда я опомнилась и захотела попросить фотографа сделать кадр с нами вдвоем, оказалось, что свободных кадров на пленке уже не осталось. Впрочем, донельзя счастливый Ханджи был скорее рад тому, что добрался до занимающего его мысли механизма. А потом мы всю ночь сидели на крыше, и он рассказывал мне, как именно происходит процесс проявления фотографий. Я застаю Эрвина за задумчивым разбором фотокарточек из большой картонной коробки с мутно-зелеными боками, когда захожу поинтересоваться, куда он дел ружье: я как раз собиралась пойти подстрелить что-то небольшое на ужин, а сильный ветер не позволит мне нормально поохотиться с луком. Услышав в ответ, что он перевесил ружье в кладовке с ближних крюков на дальние, я думаю о том, что самое время уходить и искать это самое ружье, ведь сейчас больше ничего мне от него не нужно. Но взгляд цепляется за фотографии невольно, и я задерживаюсь дольше, чем следовало бы, а потому позволяю Эрвину увидеть свое любопытство. — Хочешь посмотреть? — он чуть подвигается, отсаживаясь на постели ближе к подушке, а коробку ставит по левую руку от себя и жестом приглашает меня присесть. Я не спешу соглашаться на его предложение. Он все равно перебирает фотографии в руках, я замечаю части изображений, когда они мелькают под его пальцами. У него есть фотографии Саши и Конни, Жана и Микасы… Эрена, когда он как раз проник в больницу под видом контуженного солдата. Среди карточек мелькают и изображения капитана Леви. Сдержанный и хмурый, с задумчивым и отстраненным видом, он смотрит в объектив, кажется, с легким непониманием. Наверное, у него тогда вызвало недоумение само предложение сфотографироваться — я предполагаю, что Эрвин потащил его делать фото чуть ли не силком. В самом деле, зачем это все было… И зачем улыбаться на фото, когда вокруг складывается такое, что не до смеха. Капитан Леви и вовсе редко улыбался… От этой мысли становится слегка горько. Я видела улыбку этого человека всего, может, два-три раза. Она мне запомнилась теплой, сдержанной — словно ему стыдно улыбаться, когда вокруг происходит нечто столь тяжелое, — и грустной. В нем всегда было что-то печальное: и в сдержанности, и во внешней холодности, и в улыбке. Интересно… уже на острове, после окончания войны, смог бы он улыбнуться по-настоящему искренне?.. К сожалению, мы привезли его на остров уже мертвым. И на его лице не было улыбки. — Нет, — мотаю я головой, отворачиваясь к двери. — Скоро вечер… Если хочешь, чтобы я подстрелила что-нибудь на ужин, мне нужно выйти поскорее. На эту мою фразу не требовалось ответа, Эрвин и не отвечал. Впрочем, может быть, он и хотел что-то сказать, но я, направившись к двери, явно даю понять, что мне все равно. Он проводит меня взглядом — я это ощущаю, — но молча. Ружье я действительно отыскиваю на дальних крюках в самой глубине кладовки, снимаю с крепления, беру футляр с пулями и выхожу снова наружу. Порыв ветра взлохмачивает волосы, растрепывая косу сверху и пробирая до костей сквозь рубашку. Я понимаю, что нужно захватить что-то теплое — свитер или куртку. Середина весны в этих горах ветреная и довольно прохладная, сегодня еще достаточно теплый день, чтобы даже мне с моей привычностью к холодам разгуливать в свитере. Здесь даже метель может обрушиться нежданно-негаданно среди солнечного и ясного дня, рассыпавшись пургой из прилетевших за считанные минуты туч. Я возвращаюсь в дом и забираюсь в свою комнату; поставив ружье в правый от двери угол, для верности уперев дулом в пол, отхожу к шкафу и, бесцеремонно выкладывая на пол одежду, роюсь в поисках синего свитера и — на всякий случай — короткой кожаной куртки. Стук в дверь раздается тихий и робкий. — …Можно? — следует за стуком вопрос, я смотрю на разбросанные вещи и, не замечая среди них ничего слишком уж личного, оборачиваюсь к двери. — Да, — отвечаю я достаточно громко — на самом деле, громче, чем следовало бы. Эрвин входит в комнату тогда, когда я, наплевав временно на поиски свитера, прислоняюсь спиной к стене и, сложив руки на груди, готовлюсь слушать, за каким делом он ко мне пожаловал. Он окидывает взглядом комнату, проходит вперед осторожно и останавливается перед кругом из моих разбросанных на полу вещей. — Я думаю… — он, замявшись на секунду, протягивает мне несколько фотокарточек. — Это должно быть у тебя. Я без особого интереса забираю листы у него из рук, но, взглянув бегло один раз, уже не могу оторвать взгляд, смотрю расширившимися глазами и стараюсь не моргать. Со стороны, может, мое изумление не так заметно — люди, не входящие в круг моих близких, не раз говорили, что по мне тяжело понять, как я реагирую на то или иное событие. Но я сама явственно чувствую, как сердце пропускает удар, а в горле застревает ком удивления вместе с вдохом, не доходя до легких. Через мгновение я уже могу вдохнуть — и делаю это тихо-тихо, а пальцами аккуратно, бережно, заботливо разглаживаю уголки фотографии, что лежит сверху стопки. Они слегка примялись, непорядок. Я понимаю, что сейчас, находясь в глубокой задумчивости, могу с легкостью потоптать всю одежду, что лежит на полу, но фотографии должны быть разглажены. Пальцы дрожат, и я мысленно ругаю себя за малейшую оплошность в движении. Я не могу допустить, чтобы эти фото пострадали из-за моей небрежности. Я четко замечаю, когда перебираюсь с уголков к центру фото. Глажу пальцами так, будто прикасаюсь к реальному, живому человеку. Темные волосы, собранные в небрежный хвост, худощавые плечи, обтянутые тонким серым свитером, чуть впалые щеки. Едва касаясь, провожу подушечкой пальца по запечатленной на бумаге линии дужки очков в тонкой оправе. Аккуратно притрагиваюсь к нижней части темной повязки, закрепленной на левом глазу Ханджи. Вот оно как… Зои, почему ты никогда не говорил мне, что фотографии с тобой тоже есть? — Он мне рассказывал, как вы ходили к фотографу, — Эрвин выдыхает с улыбкой, я слышу это и, вскинув гневно брови, поднимаю на него взгляд. Ну ходили и ходили, тебе-то какое дело? Наша миссия в Либерио пошла наперекосяк не из-за этого… Увидев мой колючий взгляд, Эрвин стушевывается и в виноватом жесте ведет плечами. Но продолжает улыбаться — так, будто знает, что я сейчас сменю гнев на милость. — Тогда я погнал фотографироваться его самого, — произносит он, тихо смеясь и глядя в сторону. — Он, конечно, отнекивался и говорил, что ему куда интереснее разбираться в работе фотоаппарата… Но, в конце концов, я оформил это как приказ, — Смит пожимает плечами, в голосе звучит какое-то гордое довольство. — Сказал, что снимки нужны будут для архива. Я смотрю на него слегка непонимающе, а затем пробегаюсь взглядом по комнате и возвращаюсь снова на фотографии Ханджи, которые я держу в руках. На первой Ханджи сидит на стуле и улыбается, на следующей смотрит в сторону, заправляя за ухо сползшую на лицо прядь, на третьей смеется, запрокидывая голову, на четвертой пытается изобразить какую-то птицу, глядя в объектив шальным взглядом… Я перекладываю карточки в руках и будто чувствую какое-то тепло прикосновения, и осознание того, что это лишь иллюзия, моя разыгравшаяся фантазия, заставляет воздух застрять в горле пробкой, а пальцы — стиснуть карточки сильнее прежнего. Я тут же осекаюсь, бережно проходясь подушечками пальцев по прижатым местам, и снова поднимаю глаза на Эрвина. — Спасибо, — я чувствую, как у меня дрожат губы, вдох после сказанного слова получается нервным. Эрвин кивает с ласковой улыбкой и, оглядевшись по сторонам, перешагивает через ворох лежащих на полу одеяний и направляется к двери. А я продолжаю смотреть на фотографии, разглядывать их в деталях, так, будто я уже что-то забыла. Я радуюсь, когда понимаю, что не забыла: у Ханджи была родинка на шее слева, а еще он обычно не застегивал верхнюю пуговицу рубашки и не любил расправлять воротник, от чего тот топорщился и сминался под воротом форменной куртки. Я все это помню, память расстилается в душе горьким медом, закручивая обрывки и образы в непрерывную вереницу. Смех, голос, прикосновения — Ханджи любил ободряюще хлопать меня по лопатке, — взгляд, даже запах волос… Разум участливо напоминает, что это всего лишь воспоминания. Мы с Ханджи никогда не дарили друг другу что-либо на память. Считали, что раз дарим что-то с таким подтекстом — значит, всерьез думаем, что можем погибнуть на очередной вылазке. Мы были отчаянными самонадеянными дураками, и это привело к тому, что я впервые за два года держу в руках хотя бы что-то материальное, что осталось от него. До этого у меня не было от самого близкого, родного, дорогого человека ничего, кроме памяти. Я думала, от него не осталось ничего, даже пепла, и сейчас я понимаю, что эти фотографии — сокровище, важное, нужное до безумия, и… — …Я любила его. Я не знаю, почему говорю это сейчас. И не понимаю, почему делюсь этим именно с Эрвином — он ведь не ушел еще из комнаты, я знаю и краем глаза замечаю, как он в паре шагов от двери останавливается и разворачивается ко мне. Быть может, я говорю это потому, что осознала это только сейчас, в полной и самой искренней мере. Я любила Ханджи, горячо, сильно, всем сердцем, а как еще можно назвать это чувство неугасающего тепла, которое возникало, когда он был рядом, как расценить все те эмоции, что я испытывала от мыслей о нем, то рьяное желание защитить, возникавшее у меня на каждой миссии? От этих мыслей сладость затапливается горечью… Лучше поздно, чем никогда, но почему тогда так больно? Мысль о собственной глупости, легкомысленности отравляет, колет нервы, разливается в районе солнечного сплетения терпким ядом, который не лечит. Я ведь правда надеялась в первые секунды после осознания, что это понимание спасет меня… Но когда Эрвин смотрит на меня, развернувшись, я поджимаю губы и отвожу взгляд в окно. Руки прикладывают фотографии к груди, я накрываю кажущуюся теплой бумагу ладонями и прижимаю сильнее к области сердца. Я молчу и смотрю сквозь стекло окна вниз, на лужайку позади дома. Горечь становится кислой, щиплет в носу и заставляет глаза слезиться, но я держусь. Эрвин не является мне близким человеком, и при нем я не собираюсь давать волю слезам. Хватило с него того, что он видел в самолете по пути на материк… И все же я зачем-то сказала об этом именно ему… Он делает несколько шагов в мою сторону и, снова аккуратно перебравшись через валяющиеся на полу вещи, встает напротив меня. Я на секунду поднимаю на него глаза — одновременно и затравленно, и независимо. Затем смотрю в сторону и чувствую, как становится тяжело дышать, я напрягаюсь, и где-то в глубине души мелькает мысль о том, что я хочу, чтобы он уже поскорее ушел, я хочу побыть одна… Но когда руки Смита осторожно, медленно ложатся на мои плечи, я, пожалуй, понимаю, почему я сейчас сказала об этом ему. Я вспоминаю, как он обнимал меня, когда я болела ангиной, помню его тепло и чувствую, что сейчас оно мне нужно, это тепло — мягкое, ласковое, обволакивающее, заботливое до самой глубины. Он мне никто, я не собираюсь при нем плакать, но в его тепле я сейчас нуждаюсь. Оно не спасет меня, я знаю, оно не вернет назад то время, когда Ханджи был еще жив, но, быть может, оно даст моим хаотично мечущимся мыслям хотя бы какой-то отдых. Я хочу раствориться в этом тепле сейчас, хотя бы на пару мгновений, позволить себе это, доверчиво согласиться починить те мгновения, которые не починятся. Но хотя бы на секунду поверить, что мне станет сейчас легче. И я позволяю аккуратно себя обнять. Движения у Эрвина плавные и мягкие, он привлекает меня к себе так, будто это я сама, по своей собственной воле делаю полшага к нему. Чуть повернув голову, я опускаю ее на его плечо, коротко вдыхаю с легким свистом и снова стискиваю губы. Ладони я держу на груди, грею ими подаренные мне фотографии, оберегаю их. А Эрвин, одной рукой поглаживая мою спину, а второй медленно перебирая мои волосы, выбившиеся из косы, греет и оберегает меня. Это так искренне глупо… Я сейчас безмолвно прошу его уберечь меня от прошлого, которое уже случилось. Что он может сделать, кроме этих объятий? Тогда пусть хотя бы так. Пусть… Объятия монстра, сейчас такие нужные мне, действительно согревают, и, кажется, растапливают в глубине меня сгусток соленого льда. Иначе как объяснить то, что в уголках глаз так и норовит появиться соленая влага? Я усилием воли все-таки беру себя под контроль. Просто напрягаюсь, сжимаю зубы и молчу. Не могу позволить себе прочувствовать столь ласковые прикосновения сильнее, потому что тогда рискую выпустить из пальцев ту хрупкую нить сдержанности и позволить себе лишнее. И не могу теперь позволить уйти, потому что в объятиях Эрвина, чтоб его, тепло, спокойно, я действительно чувствую себя защищенной — если не от прошлого, которого не изменить, то хотя бы от напирающего хаоса мыслей. Теперь я думаю о двух вещах: о том, что я сделала правильный выбор, позволив ему сейчас обнять меня, и о том, как бы не дать волю слезам. — Прости меня… — мы стоим так уже, наверное, минут пять, и Эрвин решается нарушить молчание. Я не напрягаюсь, не поднимаю головы. Никак не реагирую, но в глубине душе недоумеваю: за что он просит прощения сейчас? — Это я должен был противостоять тем Колоссальным… Это выглядит формальной вежливостью. Типичным выражением сочувствия и сожалений, я бы сказала, даже каким-то… общепринятым. Но сейчас это звучит по-другому. Так, будто Эрвин и правда сожалеет о том, что не он тогда вышел против титанов, громящих все на своем пути, будто он на самом деле считает, что та гавань должна была стать его погребальным костром, а не костром Ханджи. Его голос звучит с таким неожиданным отчаяньем, что я хмыкаю, глубоко вдыхаю и понимаю, что пришла пора отстраниться. Теперь я поднимаю на него взгляд. Голубые глаза смотрят сокрушенно, с печалью в узоре радужной оболочки. Я, отвечая на этот взгляд, чуть дергаю уголками губ с горечью и качаю головой. — Не должен был, — проговариваю я и, осторожно освободившись от объятий, направляюсь к столу, не заботясь о том, что попадается мне под ноги. Спиной я чувствую, как Эрвин смотрит на меня удивленно и растерянно. Я снова наполняю легкие воздухом до краев, дыхание перехватывает, сомкнутые губы прячут печальный вздох. Он неожиданно сожалеет, а я неожиданно мыслю трезво и рационально. Рациональность сжигает изнутри, спирает воздух в горле так, что им можно давиться. Я прошу прощения у человека в своих воспоминаниях, у самого дорогого и родного. И произношу, стараясь сделать голос как можно более ровным: — Ты бы не выстоял против них в одиночку, — я открываю ящик стола и опускаю туда фотографии — так бережно, словно они напечатаны на тонком стекле. — А без тебя у нас вряд ли был бы шанс справиться с Эреном. Это звучит… рассудительно. Возможно, мне впору порадоваться, что я сумела выдать что-то такое, тем более — без захлестывающей волны эмоций. Я задвигаю ящик обратно и улыбаюсь плотно сомкнутыми губами. Ханджи, ты сделал все правильно… Ты был и всегда будешь моим героем. Только… эти рациональные рассуждения не меняют того, что ты рассыпался пеплом там, в гавани, оставив мне лишь фотографии и память.