Дом, окруженный лесом

Мы с Эрвином играем здесь не только в шахматы. Играть с ним в шахматы, конечно, оказалось неожиданно интересно, он часто хвалит меня за то, что мне удается все дольше и дольше держать оборону. Но я не стратег, не тактик, и меня эти игры не так уж сильно занимают. Интерес теряется спустя какое-то время, я начинаю отвлекаться и больше не думаю о том, какой ход сделать эффективнее. Забавно, но Эрвин продолжает говорить, что ему интересно со мной играть. Хотя я уверена, что у него раньше было множество противников гораздо более интересных. А вот когда мы играем во что-то вроде «разрушенной башни» или строим карточный домик, я испытываю больше радости. Наверное, потому что эти игры позволяют мне делать то, что у меня действительно хорошо получается. Я аккуратна, точна и ловка. Эрвин не раз говорил, что он плох в делах, которые касаются работы с мелкими деталями или стрельбы. Я в ответ на это хмыкаю с усмешкой и говорю, что, наверное, поэтому он не задержался в рядовых. Конечно, стрельба у нас занимала малую часть службы в войсках, но развитие меткости в стрельбе отражалось и на некоторых других навыках, в частности, на точности маневрирования. Я очень редко видела командора в бою… Обычно он отсиживался в тылу, руководя из безопасного места. Оно и понятно: лишиться стратега в войне было бы для армии весьма тяжелым событием. Даже я, далекая от стратегий, это знаю. За него сражались рядовые, которые умели работать с мелкими деталями и обладали большей меткостью. И гибли сотнями. Их не спасало их умение обращаться с мелкими деталями, как и меткость. Воспоминание об этом заставляет меня вытянуть палочку с самого низа башни с подчеркнутой аккуратностью. Башня лишь слегка пошатывается, верхние палочки чуть-чуть дрожат, но не собираются падать. Я равнодушно верчу вытянутый из строения деревянный брусок в пальцах, нужно придумать, куда его поставить. — Не сомневался, что тебе удастся вытащить его, не повалив башню, — голос Эрвина звучит мягко, одобрительно-ласково, в нем чувствуются нотки восторга. Наверное, это должно было как-то согреть душу, но я как раз в этот момент поглощена мыслями о погибших соратниках, потому просто поднимаю на него взгляд, задумчиво скольжу глазами, пару раз моргаю и, хмыкнув, пожимаю плечами. Я бы не назвала это достижением, которым стоит восхищаться. Быть может, я умею хорошо играть в «разрушенную башню», но что с того… Я не понимаю, чем он так восторгается. А может, просто не хочу обращать внимание на его восхищение. Не желаю позволять ему таким образом подтапливать мою отстраненность. Я кладу брусок ровно на другой, параллельно ему. Не слишком шаткое положение. Я могла бы устроить подлянку, положив брусок перпендикулярно тому, что оказался снизу, но я сейчас не думаю об этом. Да и что бы это было, если бы я все-таки так сделала? Месть за смерти десятков и сотен солдат? Смешно… Смешно и глупо. Я невесело усмехаюсь своим мыслям, понимая их абсурдность. С другой стороны… Быть может, даже эта мелочь была бы вкладом в наказание для этого чудовища. Но я ловлю себя на внезапной мысли о том, что сейчас я хочу просто поиграть. Несмотря на то, что я зла после воспоминаний, я не хочу устраивать очередной сеанс пыток. Я, к своему собственному удивлению, даже называю это сейчас «пытками», а не наказанием… За это время, что мы провели здесь под одной крышей, что-то изменилось в моем сознании. Мое восприятие человека, сидящего в данный момент напротив меня и пытающегося вытянуть брусок из середины башни, стало другим. Наверное, в начале моего пребывания здесь я бы скорее отложила игру, предавшись колкостям и едкостям. Я бы цепляла, заставляла вспоминать, рассказывать, как тогда, за чаепитием, когда я заставила Эрвина говорить со мной о битве в Шиганшине. Но сейчас… мне кажется, я о нем стала знать слишком много. Я стала замечать больше, чем рассчитывала. Я могла бы притвориться, что не вижу его сожалений. Пожалуй, так было бы удобнее. Так я проявляла бы только тот уровень милосердия, на который соглашалась в тот момент, когда решила отправиться искать бывшего командора и скрашивать его одинокие будни до конца его жизни. Но я замечаю, я вижу и чувствую. И ловлю себя на мысли, что одной из причин, по которым я решилась поехать за ним в эту глушь, было именно то, что я видела его сожаления. В Шиганшине, когда он стал обладателем силы Колоссального вместо Армина Арлерта. По возвращении в столицу после битвы в Шиганшине, когда мне нужно было подписать какие-то документы… Я уже тогда это замечала, его сожаления казались мне странными: он так легко от них абстрагировался и снова посылал на смерть своих солдат, что я не понимала, почему до сих пор считаю их искренними. Но я ощущала искренность этой горечи. Чувствовала отголоски в глубине своей души, откликающиеся на эту искренность. Может, еще тогда возник этот толчок, которому бессмысленно противиться сейчас? Когда столь длительное время делишь с человеком одну крышу, понемногу начинаешь его узнавать. Это происходит на фоне, часто незаметно, ведь процесс столь естественный и привычный, что его течение не выражается яркими всплесками. И, останавливаясь, глядя на прошедшее время с позиции теперешней точки, внезапно понимаешь, что ты откуда-то знаешь о любимых фруктах человека, о том, в котором часу он обычно просыпается, о его мелких слабостях и суровых кошмарах… Образ дополняется мелочами, которые создают его неповторимую окраску, и человек селится в воспоминаниях. Он необязательно станет близким, но он запомнится. Я смотрю на то, как Эрвин пытается вытащить брусок из середины башни, и ухмыляюсь: он слишком сильно опирает средний палец о соседний брусок, и башня рискует развалиться. …Я, если честно, хочу избавиться от этих странных ощущений. Мне нравилось то время, когда я держала дистанцию, убегала, когда Эрвин подходил ближе, огрызалась в ответ на его ласковый тон. Тогда я чувствовала себя… наверное, увереннее. С моим порывистым характером мне трудно расставлять по местам чувства в своей душе, но тогда хотя бы некоторые из них стояли чинно на полках, не выходя за их края, не падая на пол, не разбиваясь со звонким звуком на тысячи других чувств. Тогда я не спорила с собой, не наполнялась противоречиями. Тогда мы с моей гордостью были на одной стороне, мои позиции относительно происходящего были четкими и непоколебимыми. Я приехала составить компанию. Не более. Сейчас же… Одна часть меня говорит, что я не захожу за нарисованные мною грани. Другая часть возмущенно шипит, что я не сберегла той отстраненности, той холодности, что была присуща мне ранее в общении с Эрвином. Наверное… Я вздыхаю: я и правда ее не сберегла. Мне иногда нужно, пожалуй, прятать за тяжелые замки свое милосердие. На свободе оно выходит из берегов в самые неожиданные для меня моменты. Как вот тогда, когда я спрашивала Эрвина про сражение со Звероподобным или про смерть его отца. Я сетую на то, что не сумела тогда удержать броню холодности и язвительности. Замки сломались, сострадание затопило душу, и теперь я смотрю на человека передо мной, который, хмыкнув, умудряется вынуть брусок из башни, не разрушив ее, и я почему-то вспоминаю и чувствую ту боль, что он пережил. Вместе с его болью я ощущаю свое тепло, которым хочется поделиться. Я скольжу взглядом по лицу Эрвина, стараясь не выдавать своих эмоций. Задерживаюсь в глубине зрачков, что смотрят на меня с нежностью, неотрывно, внимательно. Я медленно опускаю веки, вдыхаю глубоко, на выдохе чуть улыбаюсь. Улыбка у меня с легкими нотками печали и сожаления. Эрвин зверь, Эрвин чудовище, Эрвин эгоистичный до глубины души монстр, Эрвин… давным-давно сломанный человек. Мне не нравится то, что я понимаю это. Я не желаю пускать в душу сочувствие к нему. Я выстраиваю стены, потому что то, что его душа изломана, его нервы изорваны, не оправдывает его действий. У всех нас есть глубокие душевные раны. Но не все мы становимся настолько эгоистично-жестокими после них. Я медленно сжимаю руки в кулаки, взгляд Эрвина становится слегка тревожным. Мне кажется, Эрвин понимает, что со мной что-то происходит. Он бы протянул руку, если бы я позволила сейчас… Но я не хочу позволять. Откровенно говоря, из-за внутренних противоречий я хочу закричать во весь голос, но я давлю это желание, потому что он не близкий для меня человек. Не близкий и при этом… не чужой. Уже. Все стены, что я выстраивала вокруг себя, чтобы не дать ему проникнуть в мою душу, рушились раз за разом, как песочные замки под океанскими волнами. Сейчас я злюсь, ненавижу, хочу задеть и… все равно чувствую тепло. Оно никуда не уходит. Злость не в силах его прогнать. Я медленно и спокойно разжимаю кулаки, ловлю обеспокоенный взгляд Эрвина своим беглым взглядом, смотрю на башню из брусьев, стоящую на столе. Перевожу взгляд опять на Эрвина, медленно моргаю и улыбаюсь — на удивление миролюбиво. — Мой ход, да? — я склоняю голову набок. Взгляд голубых глаз напротив будто спрашивает: «Ты в порядке?» Я хмыкаю, на секунду опускаю взгляд на поверхность стола. Я в порядке… Это не те чувства, которые я хотела бы испытывать сейчас, но я в порядке. И долго еще буду в порядке. Даже после того, как ты умрешь, Эрвин Смит. Я тяну один из брусков, задумавшись, я даже не смотрю на башню после того, как взялась за брусок. Через секунду раздается деревянный грохот, я перевожу взгляд на груду брусьев, в которую превратилась башня от моего движения. Я хмыкаю и пожимаю плечами, Эрвин удивлен, а мне по-странному весело, потому я улыбаюсь и качаю головой, глядя на рассыпавшиеся по столу деревяшки. Башня разрушена из-за моего неосторожного движения. Примерно так же рушится очередная стена замка для моей души, который я хотела сделать неприступным. И я, кажется, только сейчас замечаю, что все это время я строила его из песка на океанском берегу…