Дом, окруженный лесом

Я не слишком люблю громкие многолюдные мероприятия, но к деду Марлу я испытываю искреннее уважение, потому, когда он приглашает меня и Эрвина на сельскую вечеринку с танцами в честь какого-то праздника, я не отказываюсь. Хотя, ясное дело, я бы с большим удовольствием осталась бы в лесном доме. Что касается Эрвина, то он может шагать, куда ему вздумается. И, естественно, если бы я отказалась приехать, я бы не стала просить его остаться со мной дома. В конце концов, он мне ничего не должен. Да и… я только недавно, пожалуй, начала ловить себя на мысли, что иногда и рядом с ним мне бывает уютно. Все же я привыкла чувствовать уют как раз тогда, когда его нет рядом. Мы в чем-то остаемся посторонними друг для друга людьми. По крайней мере, я продолжаю так считать. А Эрвин, когда дед Марл приглашает нас на вечеринку, внимательно смотрит на меня, ожидая моего ответа, и, когда я соглашаюсь, в его лице читается то, что он доволен таким развитием событий. Сейчас я сижу за столиком одна в крупном зале с подпертым толстыми деревянными брусьями потолком и наблюдаю за площадкой посреди зала, где пляшет веселая толпа. Меня на площадку не тянет: я не умею хорошо танцевать, да и не люблю танцы. Для меня этот вид развлечений не стал родным. В селении, откуда я родом, танцы были не слишком распространены, в такой местности было сложно собираться компаниями, чтобы устроить подобное мероприятие. А когда все-таки собиралось вместе много людей, в почете у нас были песни… Впрочем, петь я тоже не люблю. Это привлекает ко мне внимание, которого я обычно стараюсь избежать. А вот Эрвину, кажется, танцевать очень нравится. По крайней мере, выглядит все так, будто он наслаждается происходящим, изящно и умело ведя в танце очередную даму, которая кокетливо улыбается ему и хихикает, склоняя голову вниз и невинным жестом отбрасывая с лица прядь волос. Я обращаю на это внимание машинально: наверное, я просто привыкла наблюдать за людьми, находясь во время таких шумных мероприятий обычно в дальнем углу и оттуда разглядывая присутствующих. Я замечаю детали: поворот головы, завиток волос, жест рук и движение ног… Я привыкла отмечать детали, часто я переношу их на бумагу карандашом или красками, и теперь такое внимание к деталям для меня является чем-то обычным. На детали в образе Эрвина я тоже обращаю внимание. Его волосы слегка встрепаны, смяты, несколько прядей спадают на лоб, задевая брови. Верхняя пуговица на сиреневой рубашке небрежно расстегнута, и рукава подвернуты до локтей. Я мимолетно запоминаю складки на свернутой ткани и то, как из-под ворота немного выглядывают ключицы. Меня, откровенно говоря, иногда раздражает то, как я запоминаю какие-то мелочи, связанные с ним. Я все еще хочу оставаться ему чужой. А запоминание как-то сближает, делает человека, к которому я хотела бы относиться отстраненно, каким-то значимым. Впрочем… я не хочу сейчас об этом думать. Я воспринимаю это в данный момент достаточно спокойно и в какой-то мере рассеянно. Меня не тянет даже устраивать ему подлянки, заставляя окружающих его заинтересованных в нем женщин отодвигаться в сторону. Потому что, помнится, когда я появляюсь рядом, он переключает внимание на меня, оставляя своих многочисленных компаньонок на заднем плане. Так бывало в прошлые наши визиты в поселок, и я уверена, что сейчас сложилась бы такая же ситуация. Но сейчас мне откровенно не хочется проворачивать что-то подобное. Я бы сказала, сейчас мне нет дела до того, что он развлекается и получает удовольствие. Мне тоже, пожалуй, хорошо: я провожу вечер на удивление спокойно, те собеседники, что иногда ко мне подсаживаются, оказываются очень приятными людьми, а если приглашают потанцевать — то на мой отказ реагируют спокойно и вежливо. На удивление я чувствую себя комфортно среди этой толпы людей. Я ловлю себя на мысли, что с альбомом в руках мне было бы еще лучше, но, наверное, это было бы невежливо с моей стороны по отношению к другим гостям на этой вечеринке. Сейчас я говорю с дедом Марлом, потягивая из высокого стакана сладкий черничный сок, а Эрвин танцует с Миреей. Девочка увлечена до крайности и с радостью ловит проявляемое к ней внимание. Семилетняя Мирея почти вполовину ниже Эрвина ростом, а потому он часто берет ее на руки, чтобы ей было удобнее. Девочка смеется, счастливо заглядывает своему «кавалеру» в глаза и кокетливо встряхивает головой, от чего каштановые кудри рассыпаются по плечам. Я склоняю голову набок и улыбаюсь, это зрелище кажется каким-то… теплым, уютным. Радость Миреи откликается теплотой у меня в душе. И я думаю о том, что хорошо, что девочка не знает, кем Эрвин является на самом деле. Я неожиданно цепляюсь за эту мысль, задумываясь. Почему-то у меня в голове два варианта: монстр, не жалеющий никого, и… давным-давно сломанный человек. Почему-то я вспоминаю о некоторых событиях его жизни, о которых он мне рассказывал, и понимаю, что это слишком сильно отпечаталось в моей голове. Я все чаще думаю о том, что мне жаль. Я действительно сожалею и сострадаю тому, что он пережил. А его собственные сожаления о поступках, которые он совершил, участливо напоминают, что у него тоже, оказывается, есть сердце и совесть. Думать об этом для меня… странно. Мне казалось, я когда-то давно, когда только вознамерилась приехать к нему в эту местность, вместе с этим решением определила для себя отношение к нему. Четко и явно. И сейчас я понимаю, что твердость моего к нему отношения временами ускользает от меня, и это заставляет злиться и чувствовать какие-то трещины в душе, что ветвятся по стенам, ограждающим мои убеждения. Но я помню — эти стены из песка, они смываются очередной волной моих эмоций, новых осознаний, я хватаюсь за них и стараюсь выстроить снова, а они рассыпаются у меня в руках… По мне не видно, что я задумчивее обычного, я продолжаю поддерживать беседу с дедом Марлом. Он говорит что-то о том, что мы с Эрвином оба хорошо ладим с детьми… Когда Эрвин, опустив на пол Мирею и учтиво поклонившись в ответ на ее изящный реверанс, направляется ко мне, я всем своим видом показываю ему, что не хочу, чтобы он это делал. Его намеренья для меня более чем очевидны. И я не знаю, что им движет сейчас. Наивная мысль, что я все же хочу поучаствовать в танцах, просто стесняюсь? Или желание показать мне то веселье, которое я, по его мнению, упускаю? В любом случае, я не хочу сейчас вестись на его приглашение, а он явно хочет пригласить меня потанцевать. Но дед Марл рядом смеется, отпускает добродушные шуточки, и я понимаю, что если откажусь сейчас, это будет выглядеть крайне странно. Мирея тоже с любопытством подбегает к столику, за которым мы с дедом Марлом сидим, и сверкает глазами, выжидая, что же я скажу. Эрвин, оказавшись у столика, протягивает мне руку, мягко улыбаясь, взгляд его наполнен трепетным ожиданием, заставляющим меня хмыкнуть и снисходительно улыбнуться. Вообще-то я злюсь. Но его взгляд развеивает половину моей злости. И я думаю, что, в конце концов, может быть, и стоит принять участие в главном развлечении этого вечера. Я берусь за протянутую руку, Эрвин слегка сжимает мои пальцы — аккуратно, трепетно, — и выводит меня на площадку в центре зала. — Это было подло, — я строго смотрю на него исподлобья, когда мы становимся друг напротив друга, и он приобнимает меня за талию, чуть-чуть притягивая к себе. Эрвин смотрит на меня взволнованно и растерянно. — А… прости! Если ты не хочешь, я… — он, стушевавшись, склоняет голову и нервно ведет плечами. Я закатываю глаза и вздыхаю. На моих губах появляется сдержанная улыбка. — Если я сейчас уйду за столик, это будет выглядеть по-идиотски, — произношу я и со вздохом кладу левую руку на его плечо. — Прости, — Эрвин простодушно улыбается и перехватывает поудобнее мою правую руку. — Мне просто очень хотелось потанцевать с тобой… Я на секунду теряюсь от его нежного взгляда, смотрю в сторону, а затем перевожу на него слегка недовольный взгляд. — Я заметила, — произношу я, медленно выдыхаю, глядя в пол, и поднимаю на него глаза, уже слегка улыбаясь. — Ладно. Оттопчу тебе все ноги, значит, в отместку, — я улыбаюсь шире, а Эрвин смеется, на секунду жмурясь. В этот раз музыканты играют какую-то задорную, резвую мелодию. Нам приходится поскакать, попрыгать и покружиться среди других танцующих пар. Я здешних танцев не знаю, потому полностью полагаюсь на Эрвина и краем глаза наблюдаю за другими танцующими парами. Танец выглядит простым, никаких вычурных движений, я успеваю двигаться в такт и почти не спотыкаюсь. Эрвин ведет легко, ловко придерживая меня, когда я сбиваюсь с ритма, не дает упасть, если я теряю равновесие. — Как часто ты бывал здесь на танцах? — приподняв бровь и усмехаясь, спрашиваю я. Высокий хвост, в который собраны мои волосы, чуть растрепывается, а пряди, спадающие по обе стороны лица, выглядят взъерошенными. Эрвин пожимает плечами, снова увлекая меня в танец. — Может быть, раза три или четыре до этого, — он улыбается, смотрит на меня с любопытством. — Тебе нравится? Я думаю о том, что, возможно, стоит сказать, что я не люблю танцы. Но на самом деле я ловлю себя на мысли, что происходящее здесь действительно заставляет меня веселиться. Это не то веселье, к которому я привыкла, но чувство от здешних танцев довольно… интересное. Я хмыкаю, улыбаясь, и произношу, глядя в сторону: — Это забавно… Эрвин в ответ радостно улыбается и, кажется, осмелев, свойским жестом поправляет прядку моих волос, аккуратно разглаживая ее в пальцах. Я наблюдаю за его движениями неотрывно, настороженно, но, когда он убирает руку от моих волос, ничего не говорю. Этот жест кажется мне сейчас… уместным. Потому я его принимаю. Даже киваю легонько в знак благодарности. После короткого перерыва звучит более медленная и спокойная музыка. Под нее, кажется, можно кружиться по залу, плавно покачиваясь и аккуратно переступая каким-то замысловатым шагом. Здесь я уже теряюсь и иногда, сбиваясь с ритма, таки наступаю Эрвину на ноги. — Я же говорила, — усмехаюсь я, пожимая плечами и глядя на него с вызовом. — Все в порядке, — он смеется и осторожно придерживает мою руку в своей. Иногда я обращаю внимание на то, как он аккуратно скользит своими пальцами по моим. Стараюсь воспринимать это как что-то обыденное. Да и… странно воспринимать это по-другому сейчас. Я уже давно позволяю ему себя касаться. Я не всегда рада его прикосновениям, но иногда я чувствую, что мне в определенные моменты они… в каком-то смысле нужны. Как, например, тогда, когда он отдал мне фотографии Ханджи… Мне нужны были те объятья. Мне нужно было тепло, которое прогонит дрожь, рассеет ее в пространстве… Я нуждалась в утешении, и Эрвин дал мне его через свои прикосновения. Иногда мне нужно прикосновение этого зверя, потому что в его прикосновениях я ощущаю что-то, чего в какие-то моменты своенравно жаждет моя противоречивая душа. Мы продолжаем скользить по залу, я понемногу привыкаю к ритму танца, почти не спотыкаюсь, ноги перестают заплетаться, мои движения начинают казаться мне самой изящнее, и я улыбаюсь — с ноткой хвастовства и довольства, с какой-то радостью за себя. Я оглядываюсь по сторонам, смотря на другие танцующие пары. Перевожу взгляд на Эрвина, меня на секунду вводят в растерянность его глаза. Они сияют, блестят, в них отражается бурный, чистый восторг, который сбивает меня с мысли, потому я немного хмурюсь, пару раз моргая, и, наверное, мой взгляд становится вопросительным. Эрвин чуть приоткрывает губы, молчит некоторое время, собираясь с мыслями, а затем произносит на одном выдохе, выразительно, ясно: — Ты прекрасно выглядишь… — …Почему ты такой странный сегодня? — выпаливаю я раздраженно прежде, чем успеваю подумать над своими словами. Он осекается, по приоткрытым губам, вздернутым бровям и округлившимся глазам я делаю вывод, что он испуган тем, что мог как-то меня задеть своими словами… А я… Я не знаю, почему я это сказала. Наверное, меня просто раздражают его попытки сблизиться со мной, и эту попытку я восприняла как то, что заходит за обозначенную мной грань. «Даже не пытайся, Эрвин Смит, я не подпущу тебя ближе», — хочу сказать ему я всем своим видом, но случайно касаюсь взглядом своего платья. Персиковая ткань, украшенная изображениями крупных белых пионов, скользит в движении по ногам, приятно их обволакивая, рукава-фонарики трепещут, шелковый широкий пояс, завязанный на бант сзади, иногда мелькает в поле моего зрения своими кончиками. Это вызывает улыбку… В конце концов, наверное, я должна была ожидать такой комплимент от Смита, я же принарядилась, решив, что на танцы не стоит идти в привычной повседневной одежде. Это одно из двух платьев, что я привезла с собой. Мое любимое. Быть может, я и не хочу сближаться с Эрвином… Но будет обидно отбросить его комплимент. Ведь в этом платье я себе как-то по-особенному нравлюсь. Я хмыкаю, чуть встряхиваю головой, от чего собранные в хвост волосы проходятся по чуть обнаженным в вырезе-лодочке плечам. На мой смех Эрвин смотрит странно, но тепло. Я внезапно думаю о том, что он рад моему смеху, не задумываясь о причине этого смеха. Я улыбаюсь тепло и немного горько. Дурак… А может, я смеюсь над тобой и думаю, что твой комплимент — самое глупое и обыденное, что можно было придумать? — Спасибо, — проговариваю я тихо, чуть улыбаясь, и со снисходительной благодарностью смотрю в голубые глаза напротив. — Люблю это платье… Эрвин отвечает мягкой улыбкой и чуть тянет меня на себя. В этот момент я как раз приподнимаю одну ногу, чтобы сделать шаг, потому теряю равновесие, и мне приходится сделать шаг в его сторону, оказываясь к нему почти вплотную. Я думаю о том, насколько ловко он воспользовался ситуацией, я внутри слегка вскипаю, а затем неожиданно для себя тихо смеюсь. Он все так же умел в выборе нужного момента… И почему-то сейчас меня это забавляет, хотя началась моя реакция со злости. — Хитрец, — проговариваю я шепотом, чуть склоняя голову. — Я… — Эрвин замолкает, теряясь, затем предпринимает еще одну попытку что-то сказать: — Просто ты… — и снова прекращает говорить. Я чувствую, что в его голове сейчас слишком много слов, они толкаются, желая быть сказанными, и потому образуют ком в горле, мешающий говорить. От этой мысли я снова смеюсь, мой смех звучит в моих ушах серебристым эхом, с ним свивается смех Эрвина над самым моим ухом. Мне постепенно становится удивительно легко, спокойно, моя левая рука расслабляется на плече у мужчины, пальцы правой руки сплетаются с его пальцами. Иногда выскальзывают, а затем оказываются ласково пойманными в его ладонь. Эрвин держит мою руку аккуратно и тепло, касается моих пальцев, будто чего-то драгоценного. Я медленно выдыхаю и улыбаюсь, внутри зреет, разрастается странное ощущение. Сейчас рядом с этим человеком мне на удивление тепло и весело, я чувствую, что хочу смеяться, хочу радоваться этому вечеру, и меня не смущает толпа людей вокруг, я чувствую себя уютно, будто мы сейчас только вдвоем в этом зале, и… осекаюсь на середине мысли, пытаясь понять, в какой момент мне стало уютно в его обществе. Мысль вспархивает со струн души встревоженной птицей, я на секунду хмурюсь… а затем легко отпускаю ее, глубоко вдыхая, улыбаясь шире и склоняя голову. Я кладу подбородок на плечо Смита и ощущаю, как мужчина слегка напрягается, а затем чуть поворачивает голову в мою сторону. Мне кажется, удивленно. Эрвин, я и сама удивлена… Тому, что мне так спокойно рядом с тобой, тому, что я не пытаюсь прогнать то, что сейчас чувствую, тому, что мне приятна сейчас эта наша близость… Через секунду я, может быть, поменяю свое мнение и просто уйду за столик, ничего тебе не объяснив. Но сейчас по какой-то причине мне кажется, что ты заслуживаешь немного спокойствия и радости. Возможно, потому что мне слишком нравится это удивительное состояние, которое стало моим спутником на этот вечер, и ты являешься частью этого состояния. Ты, твои ласковые прикосновения (я чувствую, как твоя ладонь нежно скользит по моей спине, разглаживая ткань платья), твоя улыбка и твой смех, а еще взгляд, иногда странный, непонятный мне, но он касается каких-то потаенных струн моей души в особенном ритме, и мне сейчас этого достаточно. Я могу быть милосердной и позволить тебе наслаждаться этим вечером… Назад мы выдвигаемся глубокой ночью, танцы еще продолжаются, но мы почему-то оба изъявляем желание отправиться в наше жилище, прикинув, что дома, скорее всего, будем только под утро. Конечно, дед Марл предлагает нам заночевать в его доме, но к нему съехались родственники из соседних деревень, а потому мы не хотим создавать ему дополнительные хлопоты. Мы вежливо отказываемся, на что дед Марл расстроенно вздыхает, но через мгновение снова улыбается и радушно благодарит нас за присутствие на празднике. Я киваю, широко улыбаясь, и на удивление бойко говорю о том, как мне понравилось происходящее. На спину Скаута я вскакиваю легко, устраиваясь впереди Эрвина, а он с изумлением комментирует мое умение ловко взбираться на лошадь даже в юбке. Я смеюсь непривычно-заливисто и напоминаю, что с детства умею держаться в седле и ездить верхом в горах, а потому взобраться в седло в юбке — одна из самых простых вещей для меня. Мы выезжаем из конюшни и в разговорах о том, как каждый из нас учился ездить верхом, оставляем позади поселок, направляясь в лес по извилистой дороге. До въезда в лес она хорошо освещена лунным сиянием, а в лесу на ней медленно танцуют тени листвы и веток, и этот танец кажется мне таким причудливо-изящным, что я начинаю мурлыкать под нос одну из мелодий, что я слышала сегодня на вечеринке в поселке. Эрвин смеется, замечая это, а я неожиданно начинаю рассказывать, как мне понравилась эта мелодия. Мы говорим, кажется, обо всем на свете, одна тема плавно перетекает в другую, а вокруг повсюду разбросаны ключи и знаки, помогающие найти новые темы для разговора, мы смеемся, мы улыбаемся друг другу, и я напрочь забываю о своем желании отстраненности, о том, что я не хотела сближаться со Смитом. Я на удивление спокойно думаю о том, что, должно быть, мы уже в каком-то смысле… ближе, чем были поначалу, когда я только-только приехала в его дом и заявила, что буду жить с ним под одной крышей. Наверное, именно это ощущение близости заставило меня согласиться танцевать с ним на вечеринке, именно оно сейчас заставляет меня улыбаться ему и ощущать тепло от его ответной улыбки. Я говорю громко и заливисто смеюсь, иногда взмахивая фонарем, что мы зажгли перед выездом. Ночь в лесу темная, под кроны деревьев проникает очень мало нитей-лучей серебристого света. От моих взмахов желтое сияние качается, заставляя тени кружиться, взлетать, опадать осенней листвой, вырастать из земли весенними ростками. Эрвин, смеясь, аккуратно придерживает меня за талию, Скаут недовольно фыркает, встряхивает головой, хмурым взглядом следя за бликами света и танцем теней. Я ловлю взглядом знакомое созвездие, когда мы проезжаем через открытую поляну, принимаюсь рассказывать ту сказку о нем, которую я слышала от отца в детстве. Эрвин замечает другое созвездие и рассказывает мне легенды, которые о нем знает. Некоторые созвездия я никогда не находила на ночном небосводе, и Эрвин, взяв мою руку в свою, проводит извилистые линии кончиками моих пальцев, соединяя ими звезды. В первый момент, когда он только-только касается моей руки, я вздрагиваю и напрягаюсь, а затем с легкостью отпускаю свою напряженность, этот жест мне кажется естественным, подходящим ситуации, а потому я даже слегка откидываюсь назад, устраивая свою голову рядом с головой Эрвина, касаясь его щеки своей щекой. Он в этот момент рассказывает о созвездии, и когда я оказываюсь так близко, он на миг прерывает свой рассказ, рвано выдыхает, теряясь. Затем его рассказ становится более сбивчивым, и я, замечая это, хихикаю. До дома мы добираемся на рассвете, желтые лучи солнца рассыпаются фонтаном на изрезанном верхушками сосен горизонте, постепенно становится теплее. Я помогаю расседлать Скаута, Эрвин чересчур беспокоится о моем платье, говоря, что я могу запачкать его в конюшне. Я усмехаюсь, веду бровью и говорю, что не боюсь грязной работы. Мне кажется, мое своевольное выражение лица вынуждает его отступить, и он соглашается на мою помощь. В дом мы заходим совсем усталые, но не прекращающие смеяться и болтать о пустяках. Я твердо намереваюсь проспать до полудня, я сбрасываю с себя туфли на низком каблуке и, зевая, прохожу к дивану. Эрвин стоит в глубине комнаты, внимательно на меня глядя, я вижу в его глазах что-то такое… Не знаю, как объяснить, но хочется смотреть неотрывно, разгадывая. Я склоняю голову набок и хмыкаю, чуть растягиваю губы в выжидающей улыбке. Ответная улыбка у Эрвина загадочная, мягкая, он быстро облизывает губы и неожиданно протягивает мне руку, как тогда, на вечеринке, в танцевальном зале. — Позволишь пригласить? — его слова звучат какой-то полнейшей бессмыслицей, я недоуменно моргаю, а затем тихо смеюсь, опуская голову и медленно ею покачивая. — А музыка? — спрашиваю я, вскидывая на него взгляд и приподнимая бровь. — В голове, — разводит он руками, будто поясняет очевидное. — Тебе ведь понравилась одна из последних песен, я прав? Я смотрю на него несколько секунд, его предложение застает меня врасплох, я не знаю, как реагировать. Это оказывается… слишком неожиданным, я растерянно взмахиваю ресницами и оглядываюсь, словно ища в комнате подсказку, которая может помочь мне принять решение. И вместе с тем… наверное, настроение у меня такое: я вижу в этом какую-то увлекательную авантюру, и у меня в душе вспыхивают огоньки интереса, хоть я и отношусь к происходящему слегка недоверчиво. То, что он предлагает, кажется очень странным, но я, выдохнув, улыбаюсь шире, добродушнее, протягиваю руку в ответ. Мы танцевали вместе на празднике, мы болтали всю ночь о самых разнообразных вещах, пусть это станет продолжением этого странного и в чем-то безумного вечера. Глупое, нелепое утро… Рассветные лучи становятся желтее, проникают сквозь голубоватую ткань штор. Эрвин делает несколько шагов в мою сторону, обходя диван, берет мою руку в свою, аккуратно помогает мне подняться с дивана и грациозным жестом привлекает к себе. Я кладу левую руку на его плечо, успев поразиться тому, насколько привычным сейчас мне кажется этот жест. Будто я уже несколько лет позволяю этому человеку приглашать меня на танец. Будто в том, что мы сейчас собираемся танцевать под музыку, что звучит в наших мыслях, нет ничего удивительного. Я чувствую, как распрямляется ладонь Эрвина на моей спине, тепло прикосновения ощущается сквозь ткань платья. Это… Я прикрываю глаза на секунду, вслушиваясь в ощущения. Это приятно… Мне сейчас приятно то, как он меня касается, как осторожно ведет в танце, покачиваясь, я нахожу непривычное для себя удовольствие в том, как его рука держит мою правую руку, как иногда его большой палец проходится легким поглаживанием по моей коже. Я делаю, наверное, безрассудный ход. Меняю положение руки и сплетаю пальцы с его пальцами. Сжимаю, наверное, сильнее, чем стоило бы. Эрвин в этот раз не теряется. Его правая рука прижимает меня чуть крепче, я, прильнув к его груди, снова опускаю веки, следуя за его движениями. Я чувствую, как он слегка склоняет голову ко мне, а я слегка поворачиваюсь, не открывая глаз, и прижимаюсь лбом к его щеке. И становится до странного горько… Я не осознаю и не пытаюсь разобраться. Горечь растекается по венам и наполняет нервы. Это все так… Странное ощущение расплывается, поглощает, окутывает… Я теряюсь в словах и мыслях, я теряюсь в тепле, которым меня окружают объятия и прикосновения. Я почему-то думаю, что этот танец я когда-нибудь вспомню. Когда-нибудь, когда Эрвин будет мертв… Это воспоминание придет ко мне случайно, внезапно, и тогда я… Колет где-то под ребрами, выбивая воздух из легких, я вздрагиваю слегка и провожу ладонью по плечу мужчины. Он напрягается — мне кажется, он встревожен. — Все в порядке? — слышу я его голос над ухом. — Да, — глухо отвечаю я, кивая. Мне кажется, он понимает, что пока не нужно ничего спрашивать. Если он сейчас спросит меня о чем-то — я не смогу ответить. Я не знаю, что мне ему сказать. Я не понимаю, зачем он так ко мне тянется, пытается быть ближе. Ему нужно бежать от меня, я ведь буду раз за разом раздирать его раны, потому что он заслужил… Любой нормальный зверь сбежал бы. Только он, кажется, ненормальный. Я смеюсь тихо и слегка безумно — может, и я заразилась от него сумасшествием? Эрвин отвечает своим тихим смехом, его смех бархатный, ласковый. Выдохи слегка взъерошивают мои волосы, обжигают ухо. Вгоняют в дрожь… Я снова осторожно провожу рукой по плечу Эрвина и медленно, неуверенно касаюсь его шеи, кладу пальцы на обнаженную кожу, мизинец слегка соскальзывает под ворот сиреневой рубашки. Снова странно, снова непривычно, снова шаг, который я не собиралась делать… Эрвин медленно выдыхает, и мне кажется, что он улыбается, мне кажется, что он счастлив… Я злюсь на себя. Но руку не убираю. Не отстраняюсь. Просто тихо смеюсь, уже слегка истерически. Эрвин еле слышно мурлыкает песню, которая мне понравилась на празднике. Я инстинктивно поворачиваюсь так, чтобы лучше улавливать ухом мелодию. Мурлыканье превращается в тихие слова, я ловлю каждое, медленно опускаю веки, чувствую, как ресницы подрагивают. Открываю глаза, ловя на них блики рассветного солнца. Мягко улыбаюсь и, склоняя голову, утыкаюсь носом в плечо Эрвина. Он снова на секунду напрягается — я думаю, от удивления. — Что? — тихо спрашивает он, в его голосе нет тревоги, слова звучат вкрадчиво и ласково. Я усмехаюсь и чуть прищуриваюсь. — У тебя красивый голос… — срывается с моих губ, а я отстраненно думаю, что не хотела это говорить, но… так уж вышло. Мне и правда нравится его голос. — Спасибо… — мягко проговаривает Эрвин, я чувствую, как его ладонь медленно скользит по моей спине. Мне хочется прильнуть еще ближе. Не представляю, откуда взялось это желание, может быть, бессонная ночь на меня так повлияла, может, та вечеринка с танцами… А может, это тянется уже давно, мелочи связываются в одну длинную нить, начала которой я не могу сейчас отыскать. Я просто чувствую это желание, неосознанно подаюсь чуть вперед, поворачиваю голову немного вправо и склоняю, кончиком носа задевая подбородок Эрвина. Мужчина реагирует мгновенно, прерывисто выдыхает и чуть наклоняется ко мне. Мои пальцы рассеянно теребят короткие волосы у него на затылке. Близко. Ближе, чем я должна была позволять… С моих губ срывается вздох, я смотрю куда-то вниз, облизывая губы. Мне хочется одновременно и бежать, и стоять на месте. Мы оба такие глупые, Эрвин… Я не знаю, когда мы успели сблизиться. Я не знаю, когда я начала позволять тебе быть рядом так долго… Я не знаю, когда я перестала от тебя убегать, сохранять между нами строгое расстояние. Но я понимаю, что пора прервать то, что происходит сейчас. Я не могу позволить себе быть более ласковой с тобой. Я не для этого здесь… Мои сегодняшние желания — они глупые и неправильные. Я глотаю горечь, я унимаю дрожь и смотрю в голубые глаза напротив спокойно, уверенно. И, наверное, немного грустно. Качаю головой и слегка отстраняюсь, владеть своими чувствами становится проще. — Добрых снов, — я смотрю куда-то в сторону и улыбаюсь. Эрвин понимающе кивает. Я знаю, что он не станет пытаться меня удержать. Я отправляюсь в комнату, не оглядываясь. Когда я думаю о том, чтобы оглянуться, в душе разливается непонятная, густая, насыщенная горечь. А я хочу улыбаться, вспоминая произошедшее. Ведь… в самом деле, это был замечательный танец.