Дом, окруженный лесом

В следующий раз мы оказываемся в поселке на чьей-то свадьбе — кажется, эта девушка мне незнакома, и потому я, если честно, недоумеваю по поводу того, что нас на это мероприятие тоже пригласили. Я не привыкла к такому: в деревнях из региона, откуда я родом, обычно справляли подобные торжества обособленно — тяжело было собрать всех жителей соседских деревень, долгий путь по горам не для всех был легок. Да и большого смысла не было: зачем тащиться на свадьбу к человеку, которого ты едва знаешь? Событие это, конечно, радостное, но я всегда понимала, что на таких торжествах я чувствовала бы себя… неуместно. Примерно так я себя и чувствую, сидя почти что в центральной части стола для гостей и наблюдая за веселящимися новобрачными и гостями. Эрвин уже перетанцевал, пожалуй, с половиной приглашенных женщин, у которых не было пары, другая половина, кажется, ждала своей очереди и томно вздыхала. Меня при взгляде на это тянуло рассмеяться: я, конечно, знала, что он видный мужчина и наверняка пользуется популярностью у здешних женщин, но наблюдать его в роли «первого парня на деревне» все равно было донельзя забавно. Это, кажется, привычно для него — быть в центре внимания и одаривать своим вниманием окружающих. Даже со своим скептическим отношением к нему как к лидеру я вынуждена была признать — он умеет расположить к себе и повести за собой. Это его умение отлично играло ему на руку, пока он был командором разведки. О том, к чему он вел людей, готовых идти за ним, я сейчас стараюсь не вспоминать. Я при людях слабо проявляю эмоции, но мне трудно их скрыть, сфабриковать. Потому обычно у меня все написано на лице, хоть и полупрозрачными чернилами. Для того, кто умеет читать, это не проблема. Дамы, во все глаза старающиеся следить за Эрвином, меня обычно либо невинно игнорируют, либо украдкой одаривают пренебрежительными взглядами. Украдкой — потому что иначе дед Марл подзовет к себе и сделает строгое замечание. А дед Марл пользуется авторитетом во всем поселке. И Эрвин для него всегда дорогой гость. И я, выходит, как его частая спутница — тоже. На самом деле, я не уверена, что мне есть дело до того, как на меня смотрят здешние женщины. Интуиция уже давно сказала мне, что я вряд ли смогу с ними поладить, да мне, в целом, и не нужно… Мы с Эрвином появляемся в поселке раз в два-три месяца, мне незачем заводить здесь подруг. В отличие от игнорирующих меня дам, Эрвин часто бросает на меня внимательные взгляды. Особенно внимательными они становятся в тот момент, когда ко мне подсаживаются два парня, с улыбками предлагая вино и вкусности, что готовили лучшие хозяйки этого места. Они сверкают взглядами, когда смотрят на меня, и метают молнии, когда смотрят друг на друга, но в целом ведут себя спокойно, потому я не переживаю. Их я вижу в поселке первый раз: они, кажется, из соседней деревни, друзья жениха — он тоже оттуда родом. Парни довольно молоды, на вид я не дала бы им больше двадцати трех или двадцати пяти. В какой-то момент мне приходит мысль о том, что наверняка они думают, что я одного с ними возраста. На самом деле, мне чуть больше тридцати, просто, наверное, дело в глазах: их округлая форма и вздернутые, острые внешние уголки делают мой взгляд отчасти любопытным, как у лисицы, и от этого я выгляжу моложе. Клаус — один из внуков деда Марла — уже явно навеселе, он подходит ко мне, слегка пошатываясь, в компании таких же подвыпивших приятелей. В трезвом виде Клаус обычно спокоен и слегка шутлив, все внуки деда Марла любят иной раз подколоть кого-нибудь, но делают это беззлобно. Так, чтобы смешно было и шутнику, и жертве. А вот под действием алкоголя Клаус становится развязным и даже слегка нахальным. Я наблюдала за этим в прошлый раз, когда мы с Эрвином случайно попали на какое-то здешнее торжество. Тогда Клаус приставал к молоденькой дочери местной продавщицы, так и норовя то засунуть руки ей под блузу, то приспустить юбку. Впрочем, девушка была не против, она и сама жалась к нему и хихикала, потому мне показалось тогда, что этим двоим довольно хорошо вместе. Сегодня же Клаус опять без пары (дочери продавщицы на сегодняшнем празднике я пока что не заметила), и я, признаюсь, искренне опечалена, что в этот раз он, кажется, выбрал в качестве жертвы своего повышенного внимания меня. Впрочем, когда Клаус зовет меня потанцевать, я не отказываюсь. Танцевать с ним мне не хочется, но я научена обращаться с пьяными. За время служебных гулянок мне пришлось многое повидать, и я понимаю, что твердый отказ почти гарантированно спровоцирует пьяного на более напористые действия. Потому я вежливо извиняюсь перед ребятами, с которыми уже успела завести дружескую беседу, и отправляюсь на открытое пространство, отведенное под танцы. Клаус крепче, чем следовало бы, сжимает мою руку, но я все равно нахожу способ слегка отстраниться, сохраняя между нами определенную дистанцию. На площадке мы оба двигаемся невпопад: я никогда не умела хорошо танцевать, а Клаус, кажется, выпил достаточно, чтобы путаться в своих ногах. Он тянет меня на себя резко и порывисто, только навык бесшумной ходьбы позволяет мне не устроить барабанную дробь своими каблуками. Я оказываюсь в довольно грубых объятиях, слишком вжатая в грудь Клауса, от него разит алкоголем, и я слегка отворачиваюсь. Но потом возвращаю взгляд на его раскрасневшееся лицо и мягко улыбаюсь. Лучший диалог с пьяными людьми — спокойный и мягкий. Мне понадобится терпение… — Клаус, — произношу я с улыбкой и аккуратно пытаюсь оттолкнуться от его груди ладонями, — ты слишком сильно сжимаешь. — Да ладно, — он весело усмехается, — я думал, тебе будет приятно. — Не стоит все же так крепко, — музыка ведет к очередному па, и я, воспользовавшись ситуацией, вырываюсь из объятий и разворачиваюсь, распрямляя руку и легко кружась. Как я не задеваю кого-то из других танцующих, остается для меня самой загадкой. После этого движения я возвращаюсь к Клаусу, который в этот раз делает хватку более слабой, очевидно, решив отнестись с пониманием к моим словам. Я спокойно выдыхаю, вроде можно продолжить танец — в конце концов, я знала, что кто-то меня пригласит, пару раз мне точно придется отправиться на площадку. Мой план был в том, чтобы во время какого-нибудь очередного па с разворотом «случайно» потеряться в толпе, а если Клаус потом меня отыщет — сослаться на плохое самочувствие. Если он понял сразу, что не стоит меня так крепко сжимать, то, наверное, поймет и такую ситуацию. То, что моя интуиция дала сбой, я понимаю, когда ладонь Клауса соскальзывает к моей ягодице и крепко сжимает. От неожиданности я вздрагиваю и напрягаюсь до предела. Эмоции бегут впереди разума, и я довольно резко отбрасываю его руку. Клаус несколько раз ошеломленно хлопает глазами. А затем быстро сгребает меня в объятья опять. — Эй, — шепот раздается у моего уха, — тебе понравится. — Клаус, это слишком! — произношу я уже твердо, пытаясь вырваться. Мне каким-то образом это удается, я изворачиваюсь на инстинктах и отхожу на шаг. Низ блузы чуть вылезает из-под пояса юбки, а кофта выглядит встрепанной. Клаус разводит руками и широко улыбается — как мне кажется, удивленно. Когда он делает шаг ко мне, я делаю шаг назад, случайно наталкиваюсь на кого-то, извиняюсь. Парень тянет ко мне руки, словно приглашая в объятия. — Пойдем со мной, — заговорщически произносит он, пытаясь поймать мою руку, но я увиливаю и настороженно поднимаю ладони. — Будет приятно, я обещаю. Я пытаюсь улыбнуться как можно ласковее и мягче. Я не хочу ссоры, не хочу недоразумений, но и соглашаться на предложение не собираюсь, и теперь стараюсь найти самый мирный выход из сложившейся ситуации. — Клаус, пожалуйста, — произношу я примирительным тоном, но достаточно твердо, — не стоит. — Стоит-стоит, поверь! — он смеется и делает резкий выпад в мою сторону, я едва успеваю отскочить назад. — Да что ж ты такая неуловимая! — теперь, кажется, он злится, я слышу в голосе злость и вижу, как движения его становятся более резкими. Я отступаю еще на пару шагов, не обращая внимания на то, что сзади, вся внутренне сжимаюсь: мне… не то чтобы страшно, просто… Я не хочу навредить и не хочу создавать прецеденты, сейчас я меньше всего хочу привлекать к себе внимание толпы. Я готова защищаться, но куда больше хочу сейчас сбежать, ищу пути отхода, параллельно лихорадочно соображая, что мне лучше сделать: пытаться говорить с ним дальше, отходя в безопасный угол, или же сразу бежать без оглядки. Бегаю я быстро, но куда я убегу сейчас здесь, да и к тому же… это будет просто нелепо. Я выдыхаю и оглядываюсь. Можно подойти к старшим женщинам: они относятся ко мне очень приязненно и, полагаю, они как минимум сделают Клаусу выговор за такое неприличное поведение. По крайней мере, это может его успокоить на какое-то время… Когда кто-то хватает меня за руку, я инстинктивно дергаюсь, пытаясь выдернуть руку из хватки. Но меня так легко заводят за спину и тут же выпускают, что я понимаю: это не Клаус. Тот в своей стадии опьянения не смог бы сделать это так изящно. Я смотрю на знакомую белую с голубоватым оттенком рубашку и светлые волосы, порядком растрепавшиеся от танцев, и с облегчением выдыхаю. Эрвин… — Клаус, — его голос глубокий, усталый, но в нем скользит стальная твердость, — пожалуйста. Оставь ее в покое. Я пока не выглядываю из-за спины Эрвина, не хочу лишний раз напоминать о себе Клаусу и провоцировать его. Но слышу голос Клауса — злобный, едкий. — Нил… А тебя там, кажется, подружки ждут! Вокруг расступаются люди, понимающие, что происходит. Хотят посмотреть, что будет дальше, но не хотят, чтобы их задело. Это типично для подобных вечеринок. Назревающая драка и толпа зевак… Я не хочу драки. Не хочу, чтобы кто-то пострадал. Но пока не могу представить, что мне сделать, чтобы предотвратить это. Идти с Клаусом я тоже не хочу — я догадываюсь, чего он желает, и… все же я не готова к такому шагу в теперешней ситуации. Почему-то сейчас мои мысли лихорадочно мечутся, я не могу решить, что делать. Наверное, сейчас я была бы рада какому-то из внезапных порывов, что часто определяли мои действия. Но такого не происходит, потому я просто остаюсь стоять за спиной Эрвина, ожидая дальнейшего развертывания событий. Быть может, мне стоило воспользоваться ситуацией и по-тихому отойти в сторону, но в мозгу снова застряло привычное пресловутое «Я не могу бросить человека одного». Я не могу оставить Эрвина одного, когда он вступился за меня, хоть мы и сами по себе, мы ничем не связаны, и он мог бы продолжать свои танцы с кокетливыми здешними женщинами… Слова про подружек Эрвин, кажется, пропускает мимо ушей. Я вижу сзади, как он чуть-чуть склоняет голову. Слышу тихий тяжелый выдох. — Клаус, — повторяет он обращение ко внуку Марла. — Просто больше не трогай ее, ладно? Теперь я слышу шипящий вздох Клауса, следующим раздается звук шага, и я напрягаюсь. — Интересно… — судя по голосу, он все так же зол и слегка обижен. — Почему ты вообще вспомнил о ней только вот сейчас? Мог бы девушку и на танец пригласить, знаешь… Слыша эти слова, я со вздохом закатываю глаза. Я понимаю причины, но легче воспринимать подобное мне не становится. Нет ничего удивительного в том, что многие вообще-то воспринимают меня и Эрвина как пару. Даже то, что обычно на людях мы более или менее порознь, не убеждает их в обратном, как и фраза, сказанная Эрвином еще в тот момент, когда он представлял меня в поселке. «Она мой… друг». Я знаю, почему это выглядит странно и почему нас воспринимают так. Наверное, будь я на месте наблюдателей — я бы тоже это так воспринимала. Но… это раздражает. Я не могу, да и не хочу рассказывать всю подноготную наших с ним взаимоотношений. Но и различать полувзгляды с полунамеками со стороны окружающих мне не хочется. Впрочем… Пока что я не думала о том, что нужно что-то с этим делать. Мы бываем в поселке раз в несколько месяцев, потому, наверное, это отношение к нам — не такая уж и проблема. — Клаус, просто прекрати, — кажется, Эрвин устал от этого спора, но с места он не сдвигается, а еще предупреждающе разворачивает левую руку ладонью ко мне, показывая, что я не должна высовываться. Я… благодарна. Конечно, обычно он перегибает палку с излишней заботой и защитой, но сейчас мне действительно требуется помощь, я не могу этого отрицать. У меня имеются боевые навыки, но демонстрировать их сейчас — это провоцировать ненужные вопросы. Теперешняя ситуация выглядит… естественно? Мужчина защищает попавшую в беду женщину, это не должно вызвать вопросов. Мимолетная мысль заставляет меня едва заметно усмехнуться. Надо же, а сейчас раздражающие меня сплетни о том, что мы пара, играют мне на руку… — Слушай, ну давай вернемся к тому, как было раньше! — развязно произносит Клаус, и я мельком замечаю легкое движение его руки — кажется, он разводит руками. — Ты пойдешь развлекаться со своими девицами, я порадую свою леди… Ей понравится, я обещаю, — последовавшее за словами причмокивание кажется мне отвратительным. Я напрягаюсь сильнее, взгляды вокруг и притихшая почему-то музыка — все это заставляет меня чувствовать себя неуютно. Я не люблю быть в центре внимания, сейчас я еще больше хочу сбежать и затеряться в толпе, но остаюсь стоять на месте. Эрвин, он… Мы не пара, мы даже не близкие люди, пожалуй, но каким-то образом мы… вместе. Каким-то странным, иной раз раздражающим образом. Но в данный момент это не важно. Я просто его не брошу, как бы там ни было. — Я не хочу драться, — Эрвин проговаривает это тихо, шепот звучит вымученно, а затем становится угрожающим. — Но тронуть ее я тебе не позволю. Снова раздаются шаги, и я, позабыв об осторожности, слегка выглядываю из-за предплечья Эрвина. Клаус отходит к столу, забросив руки за голову, он выглядит расслабленным и уверенным. Самоуверенным, я бы сказала, но не хочу сейчас судить. Я просто надеюсь, что он сейчас сядет у стола, нальет себе еще и забудет о происходящем. — Не хочешь драться, значит? — говор Клауса сообщает мне, что ничего он забывать не собирается, и отвлекаться тоже не хочет. В помещении, кажется, трещит воздух от накала, толпа совсем затихает, музыка давно перестала играть, я заметила это, но не придала этому значения сначала. Со стороны ко мне подходят две женщины постарше и жестами просят меня отойти в сторону — дескать, сейчас здесь начнется свистопляска. Я оборачиваюсь на них непонимающе, а затем быстро мотаю головой и опять впериваюсь взглядом в Клауса, выглядывая у Эрвина из-за плеча. Сам Клаус опускает руки на стол, хмыкает и затем одной рукой вытирает лицо. — Тогда придется тебя заставить! — с этими словами он резко разворачивается и слишком прытко для своего пьяного состояния несется к Эрвину. То, что у Клауса зажат в руке нож, расставляет для меня все на свои места. Я в одно мгновение понимаю, что позволять Эрвину себя защищать было очень плохой идеей. Пожалуй, мне нужно было изначально отделать Клауса самой — не знаю, хватило бы моих навыков или нет, но, думаю, в крайнем случае его остановил бы кто-нибудь из местных. Или просто нужно было согласиться уйти с ним. Теперь я точно понимаю, что это можно было бы сделать, хоть это и последнее, чего бы я сейчас хотела. Но моя гордость не стоит того, что может произойти. Я не сомневалась в навыках Эрвина, хотя, признаться, я никогда не видела его в рукопашной схватке с кем-либо… Но если существует хотя бы мизерная вероятность того, что Клаус сможет ранить его… Боюсь, тогда происходящее ему не понравится. Да и всем остальным в этом зале. Если они успеют подумать об этом до того, как будут мертвы. Эрвин напрягается, отводит левую ногу назад, чуть расставляя руки и сгибая их в локтях, стойка впечатляющая, я отмечаю это на периферии, когда подныриваю под его рукой и выскакиваю между ним и Клаусом. Мне кажется, я не думаю, тело двигается само, исполняя один-единственный приказ — задержать, не позволить. Я в процессе лихорадочно вспоминаю все приемы, которые знаю, которыми пользовалась раньше — редко, но приходилось. Я хочу перехватить руку с ножом, я, кажется, помню, как это делать… Но у Клауса движения слишком порывистые сейчас, а я не успеваю понять, на что мне стоит полагаться: на опыт, на интуицию или на знания. Потому мою руку обжигает резкой вспышкой боли от скользящего пореза через всю ладонь. В зале прокатывается гул, наполненный изумленным испугом. Этот гул звучит в звенящей тишине отзвуком лавины, я различаю каждый тон в этой смеси звуков. Никто не ожидал такой картины. После ступора, длящегося миг, со всех сторон к нам стекаются люди. Две пожилые женщины хватают меня под руки и отводят в сторону, я успеваю заметить взгляд Клауса — парень в ужасе из-за случившегося, сожаление блестит в расширенных зрачках. Взгляд Эрвина я чувствую спиной, и мне кажется, от него у меня мурашки по коже. Я смотрю на свою окровавленную руку, и на несколько мгновений мне становится дурно, но это с непривычки: я давно уже не получала травм серьезнее легких порезов ножом при снятии шкур с убитых животных. Я довольно быстро беру себя в руки. Чувствую, как кто-то обливает мою ладонь жгучей жидкостью — наверное, взял ближайший стакан с крепким напитком и плеснул мне на руку. Жжение иного рода отрезвляет, я втягиваю воздух через рот и быстро-быстро моргаю, сбрасывая с ресниц выступившие слезы. Рык, раздавшийся на фоне всеобщего хлопотания, заглушает и боль, и дискомфорт, и мысли, хаотично носящиеся у меня в голове. Если раньше я звала Эрвина зверем за его бесчеловечное отношение к подчиненным, то сейчас я, кажется, серьезно думаю, что в нем есть что-то звериное. Рык, сорвавшийся с его губ, глубокий, мне кажется, он поднимается из самого низа легких, раздается эхом, превращая остальные звуки в помещении в тишину, заглушая их до основания. Я не замечаю, что происходит; по чьему-то настойчивому совету присев на стул, смотрю вниз, пока кто-то наскоро перематывает мне руку белой салфеткой. Я слышу только три порывистых, резких шага, и поднимаю глаза уже тогда, когда Эрвин впечатывает Клауса в стену, держа его за горло одной рукой. Глаза у Клауса выпученные, напуганные до крайности, лицо его краснеет и покрывается синюшными пятнами, я различаю сквозь шум взволнованных голосов хрип и попытки закашляться, которые заканчиваются сдавленным хрюканьем. Я один раз моргаю, по глупости надеясь, что это все мне просто привиделось, но картина никуда не исчезает. Я вижу, как сильно Эрвин вдавливает шею Клауса в поверхность стены, и у меня возникает пронизывающее молнией ощущение, что он, наверное, уже сломал бедняге шею. Но, к счастью, я ошибаюсь. Клаус все еще жив, он сопротивляется и борется за жизнь, перехватив руку Эрвина, застывшую, словно рука статуи, за запястье. Я вскакиваю со стула, я не… Я не хочу этого. Я не могу позволить, чтобы сейчас из-за меня убили человека, моя честь не стоит его жизни! Меня пытаются усадить обратно, какая-то из женщин шепчет рядом: — Сами разберутся… — Я в порядке, — бросаю я бегло и так же бегло киваю в знак благодарности за заботу обо мне. Может, они не понимают всей серьезности происходящего, а может, считают, что вмешиваться все равно бесполезно… Может, они считают, что Эрвин просто хочет припугнуть Клауса таким образом, но у меня внутри нереально стойкое ощущение, что если не вмешаться, он сейчас убьет его, прямо здесь, не задумываясь о том, что делает. Подобрав подол юбки неповрежденной рукой, я прытко срываюсь к Эрвину и останавливаюсь рядом с ним, развернувшись к нему лицом. — Нил! — вскрикиваю я, хватаясь за его руку, ощущаю под пальцами напряжение, а когда смотрю ему в глаза, меня окатывает волной безумия от его взгляда. Он… Он не человек, он точно какой-то монстр, зверь, у него сейчас в глазах пустота и ярость, ярость и пустота, он будто не видит ничего перед собой, ему и не нужно видеть, чтобы добить уже захваченную жертву. — Нил! — я снова отчаянно зову, удивляясь, как я в такой момент не забыла о прикрытии. Впрочем, наверное, в этом нет ничего удивительного — за время шпионства в Марлей я приучила себя к тому, чтобы называть всех соратников по вымышленным именам. Да и привыкла тогда отзываться на «Роу Астрид» — мой собственный псевдоним. — Нил!!! — я понимаю, что уже кричу во всю глотку, разрывая окружающий шум, я хватаюсь второй рукой за локоть Эрвина, дергаю его изо всех сил, от чего ладонь жжет вязкой болью, а на салфетке проступают красные пятна. Эрвин моргает, и в одно мгновение в его глазах мелькает ужас осознания. Пальцы тотчас разжимаются, еле живой Клаус сползает по стене на пол и заходится в кашле. Я замечаю, что кто-то подбегает сбоку, и, кажется, его оттаскивают в сторону его друзья. Эрвин опускает взгляд вниз, дышит тяжело и сбивчиво, не обращая внимания на происходящее вокруг, он быстро, но безумно аккуратно берет меня за раненную руку, чуть приподнимает, всматриваясь в кровавые пятна на салфетке, служащей повязкой. Он поднимает на меня глаза, и в глубине его зрачков такое запредельное волнение, что я чувствую себя почему-то снова как тогда в лесу, перед Гулом, когда мне прострелили плечо. — Я в порядке, — произношу я тихим дрожащим голосом, но это звучит убедительно. В глазах Эрвина с волнением смешивается что-то еще. Это настолько сильная и настолько запредельно бьющая по нервам эмоция, что я вздрагиваю. Он зверь и чудовище, но он сейчас в ужасе от самого себя, он будто борется с принятием сделанного, с пониманием того, что только что чуть не убил человека; будто не понимает, как вообще мог сорваться до такой степени. Я вспоминаю слова Жана. И перестаю понимать происходящее, это воспоминание выбивает воздух из легких на секунду, слипается комком в груди, шум в голове захлестывает мысли, я хочу отступить на шаг, но у меня снова в мыслях яркой молнией проносится «Я не могу оставить его одного». Он когда-то убил Флока, он только что чуть не убил Клауса — плевать, я не могу его оставить. Потому я, не помня себя, не понимая происходящего, двигаясь в каком-то странном тумане ощущений, бессвязном, расплывчатом, делаю шаг вперед. Глаза Эрвина отчаянные, у меня ощущение, что он еле держит все свои эмоции в себе сейчас, во взгляде отражается крайний стыд, безумный ужас от собственного поступка… и это кричащее беззвучно до звона в ушах: «Ты ведь простишь меня? Простишь меня, правда?» Мои губы дрожат, когда я протягиваю руку и касаюсь лица Смита, чуть спешно пропускаю сквозь пальцы растрепанные, спадающие на лоб светлые волосы, осторожно провожу по виску и задерживаюсь на скуле, гладя кожу большим пальцем. — Поехали домой, — я приникаю совсем близко, успев перед этим заметить искреннее удивление в его взгляде. — Давай просто уйдем отсюда, ладно? Я чувствую, как дрожат пальцы Эрвина, придерживающие мою разрезанную ножом ладонь. Слышу, как его дыхание становится ровнее, он, кажется, успокаивается. Я не перестаю рассеянно поглаживать пальцами его лицо, остаюсь стоять рядом, близко-близко. Я… не брошу. Не знаю, почему, но внутри пульсом отстукивает это «не брошу», забирается в нервы, разливается в крови. Эрвин зверь и монстр, он только что чуть не убил человека, но он сейчас мой защитник. Я благодарна ему. Я умею быть благодарной, я не собираюсь спешно менять сторону из-за одних только принципов, которые все равно здесь неуместны: если бы Эрвин не вмешался, мне пришлось бы драться самой. Потому я остаюсь рядом, не ухожу и не отступаю, и пусть… Пусть хоть все в этом зале смотрят на нас с опаской. Вернувшись из конюшни, дед Марл сначала выслушивает версии нескольких присутствующих, а затем — версию самого Клауса. Когда мы с Эрвином подходим к нему, чтобы объясниться, он залепляет Клаусу смачный подзатыльник и, оттаскав вдобавок за ухо, отправляет восвояси. Клаус убегает быстрее пули, я догадываюсь, почему: лишний раз с Эрвином он теперь пересекаться не хочет. Впрочем, Эрвин даже не смотрит на Клауса, взгляд голубых глаз опущен в пол, губы скорбно сжаты. Я почему-то не выпускаю его руку из своей, ощущение в груди до смешного дурацкое: будто если я сейчас его опущу, толпа приглашенных не упустит шанса с ним разобраться. Глупое ощущение… Я вряд ли могу быть хорошим щитом, но… в памяти всплывают моменты одной из старых-старых битв, почти стершихся, и я сжимаю пальцы Эрвина крепче. Я не оставлю… Я не могу оставить человека одного, каким бы монстром он ни был. Эрвин сильнее сжимает мою руку в ответ, и я бросаю на наши соединенные руки беглый взгляд. Правая рука… Тогда он потерял правую руку. Сейчас она на месте. Титанья регенерация… — Ты как, девочка? — Марл берет меня за порезанную руку и осторожно расправляет испачканную повязку. — Все хорошо, — я слабо улыбаюсь, благодаря пожилого мужчину за заботу, — порез неглубокий. Он печально улыбается в ответ, после переведя взгляд в сторону, куда убежал Клаус. — Он хороший парень, — Марл пожимает плечами, в его жесте скользит вина за поступок внука — откровенно ненужная, я ведь не виню его, да и… Клауса, если уж на то пошло, я не виню. Сейчас, после того, что Клаусу довелось пережить, мне скорее жаль несчастного парня. — Правда хороший. Но бестолковый, — пожилой мужчина гневно упирает руки в бока. — К вину я его больше не подпущу! — эту фразу он говорит повышенным тоном, будто Клаус может подслушивать где-то рядом в попытке узнать, что за наказание его ждет. — Не бойся, девочка, — Марл переводит взгляд на меня, в уголках глаз появляются добродушные морщинки, — в другой раз, когда он тебя увидит, извиняться тысячу раз будет. Вот посмотришь. Я с мягкой улыбкой киваю, а дед поворачивается к Эрвину и по-приятельски хлопает его по плечу. — Ты молодец, что ее защищаешь, — он усмехается шире, в этой усмешке я улавливаю скрытую печаль, Эрвин отвечает на этот жест удивленным взглядом. — Конечно, я бы тебя сам убил, если бы ты грохнул моего внука… — Марл качает головой с тихим смехом. — Но признаю охотно: он заслужил хорошей трепки за свои похождения! — он отводит взгляд и беззаботно взмахивает рукой. — Будет ему уроком… Какое-то время мы все молчим. Я сглатываю и смотрю в пол, мне… Пожалуй, это чувство можно назвать стыдом, смешанным с неловкостью, мне правда откровенно жаль, что случилось то, что случилось. Это молчание кажется каким-то надтреснутым, натянутым. Будто каждый из нас беспокоится, что слова, которые вертятся на языке, разорвут тишину и спровоцируют новый взрыв, новую беду… Но вместе с тем в этом молчании рождается спокойствие. Я остро различаю звуки, потому я слышу, как в наполненном приглушенными посторонними звуками безмолвии Эрвин еле слышно выдыхает — мне кажется, с облегчением. Я бросаю на него беглый взгляд: голубые глаза смотрят в сторону, губы чуть поджаты, плечи немного ссутулены… Он выглядит провинившимся, ожидающим наказания, и возникает на миг ощущение, что он думает, будто дед Марл сейчас и ему всыплет подзатыльников, а потом оттаскает за ухо. В этот момент я вспоминаю, что наши со Смитом руки до сих пор сцеплены, его пальцы не сдавливают, но держат ощутимо крепко. Я отворачиваюсь в сторону, словно убегая от своего желания аккуратно провести пальцем по его кисти, но все-таки провожу. Ощущение, будто я не хочу этого делать, но вместе с тем что-то заставляет меня, жест получается натянутым, но ласковым. Буря эмоций, связанных с произошедшим во время танцев, утихомиривается, я снова вспоминаю о том, что мы не пара, и потому то, что мы держимся за руки, выглядит для меня сейчас откровенно глупо и нелепо. — Вы не останетесь? — нарушая молчание, спрашивает дед Марл. Он окидывает нас внимательным взглядом, чуть усмехается уголком губ — проницательно и по-доброму. Мне кажется, он зрит в корень, заглядывает в саму суть, понимает, что нам ничего больше не остается. Мы наделали слишком много шума, будет лучше, если праздник продолжится без нас. Обычно о таких решениях говорил Эрвин, но я смотрю на него сейчас и понимаю, что собраться с мыслями он не может. Потому беру это на себя. — Не останемся, — отвечаю я с сожалеющей улыбкой. — Думаю, так будет лучше. Марл легонько кивает и взмахивает рукой, этот жест выглядит слегка неопределенно, но мне кажется, я понимаю. Он не знает, как лучше, но доверяет мне… нам. Странное доверие с его стороны. Эрвин только что чуть не убил его внука. И все же… Наверное, я благодарна деду Марлу за то, что он не злится. Если бы он злился, я бы оказалась между двух огней. — Ладно, — проговаривает он после недолгой паузы, — ночь уже, я фонарь принесу. Вам наверняка понадобится… Когда Эрвин седлает лошадь, а я, приняв из рук деда Марла масляный фонарь в металлическом каркасе, наблюдаю за этим, мы молчим. Эмоции уходят морской волной с линии прибоя, в голове у меня становится чисто и ясно, и мне кажется, что теперь мы с Эрвином друг на друга злимся. Он старается не смотреть на меня, когда надевает седло на Скаута и закрепляет его снизу ремнями. Он продолжает молчать, когда надевает на коня узду, аккуратно выводит его из стойла и взбирается в седло. Когда нужно подать мне руку, чтобы усадить меня верхом, Эрвин таки на меня смотрит, пытается мягко улыбнуться, но я замечаю, как он будто не знает, куда деть глаза, на контрасте с улыбкой взгляд суровый и строгий. Я противостою, отвечаю опальным взглядом сузившихся глаз. Мой первый порыв — проигнорировать поданную руку и взобраться в седло без его помощи, но я прекрасно понимаю, что он не позволит мне сделать это самой сейчас. Потому я церемонно, по-светски, протягиваю левую руку, а Эрвин, легко потянув за нее, чуть наклоняется и подхватывает меня за талию. Ему удается усадить меня впереди себя ловко, так, словно эта процедура не требует от него никаких усилий. Будто я невесомое создание, и ему ничего не стоит поднять меня даже одной рукой. Когда я располагаюсь относительно удобно, Эрвин легонько толкает Скаута в белые бока и, подхватив оставленный мною на крюке зажженный фонарь, выводит коня из конюшни. Мы продолжаем молчать, проезжая по пустым темным улочкам поселка. Сейчас вся жизнь этого местечка сконцентрировала в особняке, где гуляют свадьбу, остальные дома глядят в ночь темными окнами, дышат тишиной, провожают нас молчаливо, иногда мне кажется, что с грустью. Откровенно говоря, я не знаю, на что злится Эрвин, но чувствую, что он злится. Он явно напряжен, рука, придерживающая меня за талию, иногда немного подрагивает, его прикосновение какое-то… Непривычно-отстраненное, зажатое, я не совсем понимаю его эмоции, но создается впечатление, будто он все еще пытается подавить в себе что-то слишком бурное и яростное. В то же время он пытается прикасаться мягко, заботливо даже, я это чувствую. Но что-то мешает, я замечаю, но разбираться в этом меня сейчас не тянет. Пусть я и не знаю, что раздражает Эрвина сейчас, зато я прекрасно осознаю, что сейчас раздражает меня. Я снова оказалась в центре внимания. Причем в самом дурацком положении из всех возможных. Из-за него. Когда мы выезжаем из поселка и Скаут ступает на грунтовую дорогу, проходящую через поля и теряющуюся в лесу, я закатываю глаза и с шипением выдыхаю. Это была действительно самая дурацкая ситуация, в которую я могла попасть на этом торжестве. И я бы справилась сама… Сейчас я это понимаю все лучше и лучше, осознаю, что главной проблемой, толчком к тому, что ситуация развилась в… это, было именно то, что Эрвин вмешался. В конце концов… У Клауса оставался здравый смысл, он бы отступил, если бы я дала серьезный отпор. Я все отчетливее осознаю, что все могло бы закончиться простой пощечиной, вряд ли Клаус прилюдно стал бы пытаться взять меня силой. Осознаю, и внутри кипит злость. Это ощущение подогревается воспоминаниями о том, что некоторые нас с Эрвином считают парой, а еще я искренне жалею о том, что позволила себе в пылу эмоций. От воспоминаний о прикосновениях к лицу Смита пальцы будто обжигает, я чуть дергаю руками, от чего свет фонаря, зажатого в моей левой руке, хрупко вздрагивает. Эрвин мгновенно обращает на это внимание. — Давай я возьму, — проговаривает он глухо и тянется рукой со сжатой в ней уздой к ручке фонаря. — Все в порядке, я подержу, — я чуть отставляю фонарь в сторону, Эрвин, замерев, отводит руку в противоположную сторону. Я не оборачиваюсь к нему, но чувствую, что его взгляд прикован к моей раненной правой руке. Я успела перевязать ее наново в конюшне, дед Марл вместе с фонарем принес и чистые бинты. Я и сама перевожу взгляд на обмотанную ладонь. На белой сетчатой ткани бинтов чуть-чуть проступают прозрачно-красные пятна, но они совсем легкие, да и жжения от раны я уже не чувствую. — Как твоя рука? — после недолгой паузы заговаривает Эрвин. Я легко поворачиваю ее ладонью кверху, поигрываю пальцами непринужденно и спокойно. Теперь жжение ощущается, но я не морщусь, я стараюсь выглядеть собранной и сдержанной, будто ничего не случилось и порез на всю ладонь — не более чем царапина. — Не беспокоит, спасибо, — мой тон ровный и светский, будто я веду беседу с высокопоставленными особами государства, а не с человеком, с которым уже больше года живу в лесной глуши под одной крышей. — Ладно… — мне кажется, голос Эрвина становится недоверчивым. Между нами снова устанавливается молчание. С одной стороны мне кажется, так проще. Я с трудом справляюсь с хаосом мыслей в голове, они натягивают сдержанность как струну, а разговор будто намеренно ее задевает, норовя разорвать, и тогда… Я не знаю, что будет тогда, но я чувствую внутри всеобъемлющее напряжение, и уже, кажется, жалею, что мы выдвинулись назад сейчас. Может, следовало попросить у Марла кров и спрятаться там, приведя мысли в порядок? Нет, идиотская идея… Если бы мы остались там, конфликт бы висел в воздухе, задевая всех присутствующих. Теперь он только между мной и Эрвином. Так… так лучше. Так никто больше не будет втянут. С другой стороны, молчание становится все более гнетущим. Мы въезжаем в лес, дорога сужается, листья крон деревьев плотно нависают над дорогой, скрывая небо и луну. Стук копыт звенит неровным тактом в ушах, это раздражает. Каждый звук, что не является словом, раздражает почему-то. Я не могу это объяснить… Будто… Я хочу очутиться в другом времени. В прошлый раз мы ехали домой с ярмарки — тоже ночью, — и болтали обо всем подряд. Я хочу, чтобы сейчас было так же. И в то же время я понимаю, что любой разговор, который мы сейчас заведем, окончится грандиозной ссорой. — Лейн… — Эрвин обращается ко мне тихо и осторожно, я чувствую, что он старается меня не задеть, но при этом голос его достаточно тверд, чтобы почувствовать решимость — он знает, что должен сейчас сказать то, что хочет. — Зачем ты это сделала? Я чуть запрокидываю голову назад и тихо иронично посмеиваюсь. Я знаю, о чем он говорит, а он, пожалуй, должен знать мой ответ. — Мы оба прекрасно знаем, какие последствия могут быть, если тебя ранить, — произношу я устало, так, будто объясняю очевидное. Впрочем, я ведь и правда объясняю очевидное. — Я научился контролировать превращение почти сразу же, как только получил силу Колоссального, — парирует Эрвин с чувствующейся в словах строгостью. Не верит мне? Я чуть поворачиваю голову, бросаю на него беглый взгляд и вскидываю бровь. Уже автоматически отмечаю, что у него глаза будто светятся в темноте. И меня раздражает эта моя привычка каждый раз обращать на это внимание. — А, — пожимаю я плечами небрежно. — Ну, тогда не за что! Улыбка мельком касается моих губ, не фальшивая и не искренняя… А ведь я и правда где-то на краешке сознания в тот момент думала о том, что, наверное, здорово, что ему не будет больно. В конце концов, я помню, как он раньше превращался в титана, полосуя ладонь клинком. А порезаться боевыми клинками больно. Сейчас я эту мысль с легким удивлением рассматриваю, кручу в сознании. Наверное, сработал мой инстинкт защитника. Впрочем… Не стоит мне, наверное, пытаться разобраться. У меня никогда ничего хорошего из этого не выходило. — Спасибо, — тут же глухо произносит Эрвин, явно пристыженно. — Только… — он глубоко вздыхает, рука, придерживающая меня за талию, на секунду напрягается, а затем смягчает прикосновение. Теперь я ощущаю некую… нежность в этом прикосновении, более знакомую, наверное. — Пожалуйста. Если в следующий раз возникнет подобная ситуация — не влезай. Я сам разберусь… — Разберешься? — я резко поворачиваюсь к нему, терпение дает трещину и со звоном рассыпается разбитым. — Как? Эрвин от неожиданности чуть сильнее распахивает глаза, я снова отмечаю про себя будто исходящий из глубин голубой радужки свет, и теперь это еще сильнее разъяряет. — Убьешь кого-нибудь? — выпаливаю я, вскидывая голову и чуть приподнимая один уголок губ. — Ты ведь хотел убить Клауса, правда? — я суживаю глаза, чувствую, как дышать становится труднее от заходящейся внутри злости. — Как убил Флока когда-то. Я чувствую, как меня явственно трясет, выжидающе смотрю на Эрвина, изучая гневным взглядом долбаную сияющую в темноте радужку, сейчас я так искренне его ненавижу, как не ненавидела уже… какое-то время. Что для него человеческая жизнь? Снова игрушка? Которую можно сломать по первой своей прихоти, перестав себя контролировать? Мне хочется развязать ладонь, освободить от бинтов, и заставить его на нее смотреть, долго-долго, вглядываться в рану, которая уже не кровоточит. Ну же, Эрвин, посмотри туда, прекрати рассматривать мои глаза! Посмотри на легкую повязку на моей руке и скажи: это действительно достойная причина, чтобы попытаться сломать человеку шею?! Эрвин чуть приоткрывает губы, а затем через секунду бегло облизывает их и, чуть заметно качая головой, опускает взгляд. — Я не хотел убить Клауса… — проговаривает он тихо и слегка рассеянно. Потом снова поднимает на меня свой взгляд, я замечаю в глубине зрачков усталую пустоту, это почему-то неожиданно сбавляет мой гнев, но маску злости я все еще держу. — Про Флока Жан рассказал? — Не рассказал, — отвечаю я и на секунду отвожу взгляд. — Ему было жутко об этом вспоминать… — я неопределенно дергаю плечами и несколько мгновений молчу. В душе у меня… странные ощущения. Я все еще злюсь, и при этом эта пустота в глазах Эрвина, печальная, изможденная, тянет спросить, разобраться, понять. Мне хочется себя одернуть, напомнить себе, что передо мной монстр, который недавно чуть не убил человека. И все же меня будто что-то тянет за язык, а в мыслях, как назло, пусто, я не могу придумать новой едкости или оскорбления, и потом, поддаваясь порыву, спрашиваю. — Так… Как ты убил Флока? Теперь Эрвин отводит взгляд. — Поверь, ты не хочешь это знать… — проговаривает он, чуть встряхивая головой. Будто ему самому не хочется вспоминать об этом. Я на миг закатываю глаза и шумно вздыхаю. — Если спрашиваю — значит, хочу знать! — я дергаюсь, выпрямляясь, фонарь в моих руках снова вздрагивает, заставляя окружающие тени вдруг резко заплясать. — Лейн, не надо… — в голосе Эрвина чувствуется надрыв. Искренняя, трепетная просьба. Но я уже схватилась за свой вопрос, потому не отпущу, пока не услышу ответа. — Надо! — вскрик получается громче, чем я рассчитывала. — Ответь уже! Неужели тебе так трудно?! Эрвин вздыхает, опуская голову. Я, глядя на него через плечо, вижу, как он на миг закусывает губу, слышу короткий вдох. — Привязал его к стулу, — он начинает тихо, его слова теряются в звуке его дыхания, я раздраженно навостряю уши, приходится вслушиваться. — К металлическому, потому что деревянный мог прогореть и развалиться раньше, чем он умрет. Металлическим тросом привязал, тем, который используют в системе УПМ… Рот ему тоже понадобилось завязать, чтоб не орал. Хоть его поместье находится не в городе, перестраховаться нужно было… — он на секунду замолкает, сглатывает. Потом продолжает, голос становится чуть громче. — Затем вскрыл ему вены. Не слишком сильно — так, чтобы он потихоньку слабел и наблюдал за происходящим, — я, слыша это, сглатываю, продолжаю держать спину ровно и искоса поглядывать на Смита через плечо. — Когда я вернулся с горючим, он уже потерял порядочно крови. Но оставался в сознании и даже пытался брыкаться, — снова пауза, я отворачиваюсь и почему-то смотрю в лес, разглядываю пересекающиеся впереди ветки деревьев, с которых иногда вспархивают испуганные птицы. — Я облил комнату горючим… Сдернул шторы, набросал вокруг побольше всяких тряпок… Чтобы лучше горело. Бросил сразу несколько спичек, пламя занялось сразу же… И отошел на балкон, — Эрвин снова замолкает, я слышу, как он облизывает губы. — Я был с УПМ, потому мог в любой момент уйти оттуда. Да и… жар бы мне ничего не сделал. Потому я наблюдал… — он глубоко вздыхает, я не понимаю, что я слышу в этом вздохе. — Он сначала стонал — удивленно, кажется. Надеялся вырваться, дергался, но слабо. Потом какое-то время орал даже с кляпом во рту. Недолго… Мне кажется, под конец он уже слишком вяло сопротивлялся… — на мгновение снова воцаряется молчание. — Когда я заметил, что он уже не двигается, я посмотрел еще несколько минут. Только потом покинул его поместье… Я слышал, что оно сгорело дотла. Я не сразу понимаю, что он закончил рассказ. Я всматриваюсь в теряющуюся среди деревьев дорогу, становящуюся все более узкой, в уши мне лезут всполошенные ночные звуки, я пропитываюсь ими, улавливаю каждый мельчайший поток ночного воздуха. Я слушаю, внимаю, рассматриваю — ровно, легко, неожиданно для себя — спокойно. Так, будто он рассказывает о какой-то совершенно будничной вещи: как вчера колол дрова, к примеру, или как расставлял силки для птиц. Я пытаюсь прислушаться к себе и найти отголоски былого гнева, но его нет. По-странному нет, он тонет в чем-то вязко-гармоничном, холодном, трезвом, будто все расставлено по своим местам. Я удивляюсь своему спокойствию, ведь умом понимаю, что это было зверски, это было… Такой смерти не пожелаешь даже врагу, а Флоку… Флоку можно? Я вспоминаю слово за словом, я ничего не пропустила в рассказе Эрвина, я отчаянно пытаюсь найти в себе то, что находила до этого. Сочувствие к пострадавшему. А его нет. И это режет хуже ножа, а я по-прежнему спокойна. До безумия, называемого равнодушием. Я просто представляю себе картины того, как по телу Флока расползается всепоглощающее пламя, как он дергается и орет, и не чувствую ничего. — Почему? — спрашиваю я через пару минут у Эрвина. В спокойной пустоте нашлись слова, нашелся вопрос. Я оборачиваюсь к мужчине, он чуть приподнимает брови. — Почему ты убил Флока? Мне кажется, лицо Эрвина на мгновение становится растерянным. Будто вопрос застал его врасплох. Но такое у него обычно не длится долго. В разговоре он по-прежнему чаще всего быстро возвращает самообладание. Так произошло и сейчас: он за миг меняется в лице, брови сходятся на переносице, взгляд становится жестким. — Я сделал это, потому что он редкостная мразь, — отвечает он ровно, четко, выделяя твердым голосом каждое слово. — Из-за него погибло много наших товарищей… Они погибли не потому, что пошли за своими идеалами или целями, они погибли потому, что Форстеру просто нравилось расправляться с людьми. Не знаю, почему… Но знаю одно: при Йегере он спокойно мог это делать. И… — Эрвин выдыхает, не меняя жестокого, гневного выражения лица. — Я устроил ему такую же расправу… Ты ведь помнишь, что Ханджи погиб из-за него? — он не дожидается моего ответа, он тут же продолжает: — Надеюсь, он отлично прочувствовал, как это — гореть… — губ Смита касается издевательская усмешка. — Я… — он на секунду замолкает. — Я так решил. Я считаю, он не заслуживает права жить в мире, за который я сражался… Где-то внутри меня вспыхивает взрыв из всего того гнева, что недавно был подавлен странной гармонией. Я по-прежнему не сочувствую Флоку, но моя ненависть к Эрвину выплескивается из берегов, я хочу закричать, хочу назвать его чудовищем, хочу ударить, хочу спрыгнуть с лошади и бежать, бежать подальше, потому что его слова просто не укладываются у меня в голове. Он… он решает, кому жить, а кому умереть… Так я и думала. Как и раньше. Играет жизнями, как фигурами на шахматной доске… Я сейчас ненавижу этого человека столь глубоко и искренне, что, пожалуй, сама готова стать ему палачом — просто в отместку за такую самоуверенность. И на этом моменте взрыв внутри меня застывает в пространстве, леденеет, остается неподвижной картинкой. Потому что я понимаю и чувствую всеми фибрами души, как восхитительно Эрвин… лжет. Я, конечно, порывистая, местами нелогичная, и, наверное, в чем-то очень глупая женщина. Но я вспоминаю некоторые детали, и осознаю, что тут даже я, глупая женщина, могу сложить два и два. Джел Саннес, убивший его отца — очень близкого ему человека, — жив. Флок Форстер, убивший близкого мне человека, мертв… Я отворачиваюсь обратно, смотрю вперед, чувствую, как чуть сжимаю челюсти. Теперь дорога впереди не привлекает мой взгляд, не цепляет его. Мне не хочется рассматривать выступающие светлым в сиянии фонаря и темным на ночном небе ветви деревьев. Я не вслушиваюсь в окружающие вспышки звуков. И я опускаю взгляд вниз, монотонно гляжу в спину лошади, на фонарь, на сжимающую его руку. Она слегка дрожит, но из-за шагов лошади это сложно заметить по игре света на окружающем пространстве. Я чуть складываю пальцы на второй руке, снова чувствую легкое жжение. Меня не тянет окружающая темнота. Меня зовет темнота внутренняя, расползающаяся едким, чернильным, густым, туманным. Она не угрожает. Она спокойна и жжется. Горечью ощущается на кончике языка. Она распахивает черные птичьи крылья, обнимает меня цепкими руками, обволакивает, заставляет ее принять. Она вытесняет из души милосердие, то самое, что я трепетно хранила, лелеяла все эти годы, а я не сопротивляюсь, позволяю себя объять, заволочь в шторм, во внутреннюю бурю, в которой я плыву как в тишине — не пререкаясь со внутренним порывом тьмы, такой густой, такой теплой, такой… настоящей. Моей. Будто это всегда во мне было, и только сейчас я позволила этому показаться. По какой-то причине, о которой я не знаю… о которой я не хочу думать, Эрвин покончил с человеком, которого я ненавидела всей душой. Которому желала смерти. Я вспоминаю, как билась птицей в иллюминатор гидроплана, а за прозрачным стеклом сгорал до костей, пытаясь выиграть нам время и убить хотя бы еще одного титана, Ханджи. Вспоминаю свою всепоглощающую ярость, которую я чувствовала, наставляя на Флока дуло пистолета. Вспоминаю разрывающий на части гнев, который жрал меня заживо, когда Эрвин не позволил мне убить Форстера. Тогда я была готова нажать на курок, пусть и на секунду заколебалась. Флок имел человеческое тело, человеческую оболочку, но внутри него не было ничего человеческого. И тогда я понимала, что не хочу испытывать милосердия к этому… существу. Я не хочу, чтобы милосердие останавливало меня, когда я отчаянно, всем сердцем желаю нажать на курок. Светлая часть меня порывается снова назвать Эрвина монстром. Чудовищем, способным на столь ужасное убийство. А темная сторона замечает совершенно справедливо: в чем мне его обвинять? Я желала Флоку смерти так отчаянно, что сама не раз представляла, как после окончания этой войны ловлю его в темном переулке и всаживаю нож в сердце. В чем мне сейчас винить Эрвина? В том, что он исполнил мое желание? В том, что сделал всю «грязную работу» за меня? В том, что сейчас неумело и неловко пытается забрать всю ответственность за это на себя, оставив меня чистой, непричастной? В том, что хочет сделать так, чтобы я не чувствовала вины за случившееся? В том, что готов стерпеть сколько угодно унижений, хлестких, больных слов от меня сейчас, но не позволить мне понять, что это я со своим желанием была той искрой, что заставила его разжечь пламя в поместье Форстера, уничтожив его самого в этом пламени? Я выпрямляю спину, облизываю пересохшие губы, снова смотрю вдаль и стараюсь сделать так, чтобы руки не дрожали слишком сильно. Горечь проникает с глотком в горло, отравляет и расползается по телу, но я готова принять ее с моей собственной тьмой. Я готова принять то, что я не состою целиком из света. Я не образец чистоты, невинности… Я тоже чувствую тьму, и я готова прямо сейчас разделить ее с человеком, который ради меня — я в этом уверена — раскрыл в себе монстра, расправившись по-зверски с ненавистным мне врагом. — Спасибо, — проговариваю я медленно, голос ломается, я до боли кусаю нижнюю губу. Когда я оборачиваюсь к Эрвину, он смотрит донельзя удивленным взглядом, слегка приоткрыв рот, недоуменно моргает, но не говорит ни слова. — Спасибо, что убил Флока, — поясняю я, коротко кивая и отворачиваясь. Чувствую, как в глазах вовсю щиплет. — Как же я хотела, чтобы эта мразь сдохла в мучениях! — правая рука автоматически дергается ко рту, и я не понимаю, какой звук я хочу удержать в себе: звук пытающегося сорваться с губ всхлипа или звук уже сорвавшихся с них слов. Всхлип не срывается, я успеваю заглушить его ладонью, а вот попытки удержать слезы у меня куда более провальные. Я по-прежнему стараюсь держать эмоции в себе при Эрвине, хотя получается у меня раз за разом все хуже и хуже. Привычка… Мы стали ближе, я явственно это чувствую, я уже не бегу от него в другой конец комнаты, не стараюсь отстраниться по возможности. Даже позволяю себя обнимать — как вот в танце, например, или когда он передал мне фото Ханджи… Мы сближаемся, постепенно, понемногу, но я все равно отпираюсь, отнекиваюсь. Стараюсь все же держать дистанцию, хоть какую-то. Я не проявляю ярких эмоций при людях, которых не считаю близкими, но этот момент, это откровение… Это ломает меня внутри, смешивает милосердие и только что открытую беспощадность, разрывает, не сшивая заново… Это слишком выбивает из колеи, я слишком много всего сейчас чувствую. А сочувствия к Флоку по-прежнему не возникает. Я по-прежнему упиваюсь картинкой, зависшей в воображении, с тем, как он пылает, истекая кровью, и вместе с тем по душе растекается океан горечи от осознания, что я способна на такую тьму. — Осторожно, — Эрвин, аккуратно потянувшись сзади к моей руке, берет ее за запястье и опускает вниз, разворачивая ладонью вверх. Мои пальцы подрагивают и расслабляются, внутри меня проходит нестойкая трещина, я быстро хватаю воздух, маленькими глотками. Чуть ослабив натяжение узды Скаута, Эрвин перекладывает левую руку мне на талию и чуть тянет на себя, а я, повинуясь этому движению, покорно откидываюсь на его плечо и делаю один глубокий судорожный вдох. Эмоции вырываются, выплескиваются через край, я чувствую, как беззвучно стекает по щекам горячая влага. Я чувствую, как Эрвин склоняет голову ко мне и прижимается щекой к моей щеке, чуть касаясь ее кончиком носа. А я смотрю широко распахнутыми глазами на звезды, иногда проглядывающие сквозь плотное хитросплетение ветвей деревьев, и кусаю губы, втягивая воздух в легкие с шипением и свистом. Я все еще наивно мечтаю о том, чтобы он не заметил, что я плачу. Я все еще пытаюсь это от него скрыть, понимая, что не выходит. Щеки покрываются влагой, и иногда мне кажется, что Эрвин аккуратно касается моей кожи губами, стирая с нее мои слезы. А может, не кажется. Я все еще, наверное, по инерции пытаюсь что-то скрывать, потому не всхлипываю, просто ловлю ртом воздух беззвучно, глядя вверх. Может быть, мне нужно его оттолкнуть, чтобы сохранить дистанцию, расстояние между нами. Но сейчас сквозь отрицание я понимаю, что хочу попросить одно. Раздели, пожалуйста, со мной мою тьму, Эрвин…