Дом, окруженный лесом

Когда-то — кажется, в начале своей службы в разведке, — я слышала об «эффекте необитаемого острова». Говорят, что если два человека окажутся на необитаемом острове вместе, они в любом случае сблизятся. Я не знаю, в чем тут дело. Может быть, в том, что человеку слишком сложно в полной изоляции от других людей, когда он к этому не готов, или в том, что даже у замкнутых, отстраненных людей всегда находятся те, к кому они начинают тянуться… Может, это происходит потому, что мы все изучаем других людей, не всегда сознательно, и изученный человек кажется нам кем-то безопасным, а значит, в каком-то смысле близким. Это те предположения, которые выдвигали люди, говорившие об этом эффекте. Что касается меня… Я не пыталась запомнить эту информацию, она отложилась в памяти, когда я наблюдала за этими людьми. Признаться, мне было интересно. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне, наверное, нужно слушать и читать больше таких рассуждений — так я смогу лучше объяснять себе некоторые свои поступки, эмоции и решения. Мы с Эрвином делим одну крышу над головой уже больше года. Мы живем в большом отдалении от цивилизации, до ближайшего поселка ехать верхом несколько часов, а вокруг дома, в котором мы проживаем, в огромном радиусе нет ни одного человека. Я ловлю себя на мысли, что с легкостью могу представить, будто за темным пухом лесов, за стеной гор, на самом горизонте нас со всех сторон окружают сотни километров глубокого аквамарина воды, отделяя это пространство от большой земли. И на клочке земли, который мы с ним делим, кроме нас, людей больше нет. Наша с ним жизнь напоминает жизнь на необитаемом острове, причем я думаю об этом как о жизни на таком острове с человеком, с которым я бы ни за что не захотела оказаться в таком месте. Это… очень иронично. До истерического смеха. Я ведь сама приняла решение притащиться сюда в глушь, чтобы помочь ему в оставшееся ему время. Я решила, что ему нужна компания, я решила стать этой компанией, я проделала долгий путь… И теперь я думаю, что я была бы глубоко опечалена, если бы нас случайно выбросило в какой-то момент на необитаемый остров вдвоем. Наверное, дело в выборе. Я не задумывалась над этим всерьез. Наверное, я просто чувствую. Здесь я сама выбрала этот путь, этот план, эту жизнь. Мое решение не было взвешенным, но оно было моим. Я этого хотела. Настолько, что оставила за спиной аргументы Жана, мысли о собственных эмоциях, здравый смысл, наверное… Я прошла долгую дорогу и добилась цели. Теперь я проживаю эту цель, каждый день живу со странной смесью чувств — какое-то удовлетворение от того, что я не отступила, соседствует со вспышками раздражения от того, что рядом со мной находится этот человек, а по этим чувствам неясной тенью скользит что-то еще… Что-то, что я не хотела бы чувствовать. И раздражение нарастает. Иногда в такие моменты я становлюсь особенно колкой и жесткой. Я завожу разговоры на сложные темы. Я искренне выражаю свою ненависть. Я наказываю, я полосую словами-ножами, я напоминаю об ошибках, что совершил Эрвин в прошлом. Я подмечаю каждую ошибку из тех, что он совершает сейчас. А иногда я словно впадаю в какой-то ступор и не могу выдавить из себя ни одного жестокого слова. Я сострадаю. Я ощущаю сожаления. Я вспоминаю о несчастном десятилетнем ребенке, который нашел мертвого отца, засыпанного снегом, на лесной дороге. Я думаю о том, как этот ребенок рос с открытой раной на сердце, отчаянно пытаясь ее зализать, стараясь найти то, что позволит ему сбросить со своих плеч груз вины. Он использовал чудовищные методы, чтобы добиться своей цели… Но я не могу отделаться от мысли, что его поведение подобно поведению раненого зверя, который из-за собственной боли становится намного более агрессивным. И тогда я нехотя смягчаюсь. Я проявляю милосердие, иногда мне кажется, что я проявляю его сверх меры… Но, наверное, в такие моменты я считаю, что это та самая грань, где милосердие должно встать перед справедливостью. То чувство, что скользит по другим эмоциям тенью, я затрудняюсь назвать по имени. Я не знаю, что это, но я ощущаю его тонко и выразительно, хоть оно кажется рассеянным и еле заметным. Я вижу его отголоски в случайных осколках эмоций, я замечаю его проявления в действиях, словах, мыслях… Я не знаю, почему я не придушила его в момент, когда оно только зародилось, — наверное, я просто не отследила этого. Наверное, я просто не знала, что за этим стоит следить. Это… ошибка? Да… Это ошибка… Сейчас я пытаюсь поймать это чувство за хвост, уничтожить, выдернуть из себя. И в то же время… Иногда мне кажется, что вместо того, чтобы что-то делать с этим чувством, я наблюдаю за ним, позволяю ему вести себя, оплетая тело и душу ростками. Это вызывает странные ощущения. Я не могу описать себе это чувство. Это злит, раздражает… И в то же время в глубине меня зреет какое-то… понимание его наличия. Я не хочу это ощущать, я не звала в глубины своего сердца эту эмоцию, непонятную, неосознаваемую, но я понимаю, что она уже здесь, она есть, существует в недрах моего сердца. Легким прикосновением проходится по нервам и играет на струнах души непривычную мелодию. Не те ноты, что я пытаюсь писать, не тот ритм, не тот мотив… Но мелодия уже звучит, и я смотрю на нее, поглощаю слухом. Осознаю, что я… нет, не привязалась. Но почувствовала близость. С тем человеком, с которым определенно не хотела сближаться. Я запоминаю связанные с Эрвином детали, разные, даже мелкие, невзрачные, я запоминаю то, на что раньше не обратила бы никакого внимания. В один прекрасный день я просыпаюсь и понимаю, что знаю, что Эрвин любит клубнику, кладет в чай две ложки сахара (он говорил, что капитан Леви не раз ворчал из-за подобного расточительства), листает книги, аккуратно придерживая пальцем верхний уголок страницы, во время игры в шахматы обычно складывает руки под подбородком, не смыкая их в замок. Я не помню, когда он сказал, что ему нравится желтый цвет, или что он редко просыпается поздно, но это по какой-то причине откладывается в моей памяти, и я, услышав утром звуки шагов на нижнем этаже, не удивляюсь, потому что знаю, что он уже проснулся и, скорее всего, готовит завтрак. Он вкусно готовит. Просто, без изысков, но действительно вкусно. Помнится, на первых порах это было почти единственной моей радостью в этом доме. Готовка не является моим любимым занятием, и готовлю я достаточно средне. Мне гораздо больше нравится выращивать овощи, фрукты и цветы. Особенно цветы. К готовке у меня тяги нет, потому я была очень рада, что готовку на нас двоих чаще всего брал на себя Эрвин. Я же в основном охотилась и занималась огородом. Охотиться я не люблю. Но делаю это точно лучше Эрвина. А вот заниматься огородом мне нравится. Когда я думаю об этом, я вспоминаю свои первые дни проживания в этом доме, и слегка иронично усмехаюсь. Ох, командор, повезло же Вам, что я приехала весной! Высаженные Вами помидоры рисковали пострадать в начале лета! Эрвин по привычке, оставшейся со времен службы, зачесывает волосы на косой пробор, убирая их со лба и приглаживая по бокам. Я смотрю на это слегка недоуменно: в этой глуши не перед кем создавать себе «прилизанный» вид. Я все равно не обращаю на это внимания, хотя… Я понимаю, что иногда, когда его волосы слегка растрепываются и несколько прядей спадает на лоб в беспорядке, я ловлю себя на мысли, что ему идет такая легкая небрежность. В одежде он стал куда более небрежен: его сейчас нередко можно увидеть в рубашке с закатанными по локоть рукавами, потертых брюках, а иногда и в домашних фланелевых штанах, при взгляде на которые у меня иногда возникает желание тихо рассмеяться. Во время службы в Разведкорпусе мне иногда доводилось видеть, как командор Эрвин пьет чай в столовой штаба — безукоризненно аккуратно одетый, со своей привычной прической, в которой волосы зачесаны гладко, опрятно, строго. Сейчас я иногда вижу Эрвина, который пьет чай с утра в этих нелепых фланелевых штанах, футболке, с взлохмаченными после сна волосами и с заспанным выражением лица. Я обращаю внимание на его глаза. Они выразительные и в чем-то необычные. Глубокий, яркий голубой цвет. В сумерках и темноте мне иногда кажется, что они светятся, сверкают льдистым голубым блеском. Их взгляд обычно мягкий и добродушный, я не доверяю этому взгляду, я знаю, кто передо мной. Но Эрвин будто специально старается смотреть на меня именно этим добродушным, мягким, ласковым, в чем-то нежным взглядом. Я наблюдала за ним, когда он злится или грустит, его взгляд, направленный не на меня, не такой. Он может быть суровым, раздраженным, угнетенным, но когда голубые глаза смотрят на меня, они полны нежности. Сначала я спешно уходила от этого взгляда, сейчас… Я все чаще отвечаю теплым взглядом, мне кажется, в моем взгляде нередко плещется отражение нежности, мне… в какой-то момент хочется согреть душу, отражающуюся в голубых глазах. Я вижу эту душу, и она мне кажется уставшей и озябшей. Но она продолжает искренне дарить мне последние частицы своего тепла, на которые я иногда отвечаю звенящим холодом… Я обращаю внимание не только на глаза Эрвина. Я знаю, что у него на правом локте две родинки, а еще — что он часто обстригает волосы слева чуть короче, чем справа. Я запоминаю его улыбку и морщинки в уголках глаз. У него выразительные черные ресницы… Я думаю, я улавливаю эти детали, потому что я художница и привыкла запоминать детали внешности окружающих людей. Я… хочу так думать. Я стала позволять к себе прикасаться. Первое время, помнится, я вообще избегала лишних встреч с бывшим командором; это было сложно — в конце концов, мы стали жить в одном доме. И мне нужно было как-то узнавать о том, что ему нужна помощь. А значит, мне нужно было с ним взаимодействовать. Я не хотела этого делать… Так забавно, я хотела странного положения дел: я решила быть рядом с ним, чтобы он не чувствовал себя одиноким, но хотела, чтобы он находился подальше от меня. Сейчас я думаю о том, что теперь я позволяю брать себя за руку, обнимать иногда, класть ладонь на плечо, встрепывать волосы… Когда все это началось? Пожалуй, первой точкой пути стал тот случай с ангиной… Или… Я не могу дать на свои вопросы четких ответов. Я часто пытаюсь потянуть за ниточку, чтобы достать ответ из вороха воспоминаний, но нить уходит в глубины, теряется и исчезает, не позволяя добраться до ее конца. Впрочем… Иногда мне кажется, что это не важно. Нет большого смысла искать, с чего все началось. Я ощущаю иногда, что мне нужны и приятны прикосновения Эрвина. Мне, наверное, нравится, как его руки ложатся на мои плечи. Как иногда он задевает ладонью мои пальцы, когда забирает что-то из моих рук. Эти случайные, обыденные касания стали какой-то неотъемлемой частью нашей жизни здесь, и я не знаю, как так вышло. Как получилось, что я перестала отступать в сторону, изворачиваться, выскальзывать и отходить назад. Я не хочу чувствовать себя прирученным животным, но эта ласка, с которой Эрвин всегда пытался найти подход ко мне, — она, наверное, и растопила часть стены, что я выстраивала между нами. Эта ласка, она настоящая, искренняя, бескорыстная… Мне все еще тяжело доверять ей, но интуиция говорит мне, что здесь нет хитрости. И я раскрываюсь — нехотя, сопротивляясь. Но раз за разом иду навстречу. Позволяю обнимать себя, гладить, позволяю себе чувствовать тепло, а Эрвину — это тепло дарить. Мне иногда действительно это нужно… Все же… человек тянется к человеку. Иногда — несмотря на ненависть и презрение. Несмотря на желание сопротивляться и строить грань за гранью. Эти грани падают, смываются волнами, и я снова позволяю сделать ко мне шаг и встать вплотную. А еще… иногда я сама делаю шаг в сторону Эрвина. И когда я становлюсь почти вплотную к нему, я задумываюсь, кого я больше ненавижу: его за то, что именно с ним я твердо решила делить «необитаемый остров», или себя за то, что сдаю позиции и иду навстречу. Я чаще сострадаю. Наверное, мне не стоило говорить с Эрвином о событиях в Шиганшине. Мне не стоило начинать разговор о смерти его отца. Мне не стоило спрашивать, какие кошмары ему снятся и заставляют выскакивать в зимнюю стужу на крыльцо полуобнаженным. Мне не стоило… Мне многое не стоило делать. Иногда мне кажется, что если бы я совсем с ним не говорила, мне было бы проще выполнить навязанный самой себе долг и остаться верной своей ненависти, своей суровости с этим человеком. Я не слишком общительна, я думаю, мне было бы не слишком сложно свести общение с ним до минимума. Но… когда рядом есть человек, иногда с ним хочется поговорить. Наверное, мы все в каком-то смысле научены тому, что самый неловкий разговор на пару секунд считается лучше молчания. К тому же… Мои разговоры начинались как колкие стрелы под ребра, иглы в кожу, меч в сердце… Я думала, что своими словами я буду пронзать навылет, наказывать, заставлять Эрвина расплачиваться. Что ж… Он и правда расплачивался. Своими сожалениями, своей болью, своими ночными кошмарами. Он скоро расплатится сполна за совершенные им ошибки, когда последний раз вдохнет и, возможно, не сможет выдохнуть. Его страдания не вернут загубленных им людей, но, возможно, они принесут долгожданную и желанную справедливость. Чем больше я думаю об этом, тем чаще у меня в мыслях вырисовывается вопрос: желанную… кем? Я часто думаю о том, что о некоторых вещах мне лучше было бы не говорить с Эрвином. Но все слова произнесены, истории рассказаны от начала до конца. И я чувствую. Я чувствую эти истории до самой глубины, и, наверное, мне следует наконец понять, что мне иногда нужно уметь ограждать себя от подобной реакции. Дело в том, что я часто погружаюсь в эмоции с головой, не защищаясь от их наплыва даже в те моменты, когда стоило бы. Я могла бы сохранить контроль, если бы в какой-то момент просто разорвала свою эмоциональную связь с историей… Наверное. Я понимаю, что я никогда не пробовала, потому что никогда не думала, что мне это нужно. В случае с Эрвином же… Я задумываюсь о том, что мне нужно было так сделать… А через секунду ловлю себя на недоумении. Я понимаю, зачем, но… Чувствую, что не смогла бы в те моменты. Захотела бы… и не захотела бы одновременно. Ненависть — сильная эмоция. Ярость, гнев, злость… они сильны. Быть может, тогда я так сильно цеплялась за эти чувства, что не смогла перестать хватать эмоции, наполняясь ими, когда они стали меняться, перетекать в нечто совершенно другое, когда к ним добавились другие, противоречащие им чувства. Я не знаю… Не разбираюсь, а в попытках разобраться привожу себя в еще более густой лабиринт. Одно я понимаю искренне и точно: я услышала все истории. Я услышала в них больше, чем на самом деле было сказано. И в моей душе отложилось то, что в них было рассказано. Я не попросила вовремя замолчать. Ни себя, ни Эрвина. Когда я думаю о том, что он умрет через несколько лет, я чувствую горечь. Я с самого начала не желала ему смерти. Но тогда я воспринимала эту мысль как привычное, «дежурное» милосердие. Формальное сочувствие. Оно было искренним, но… обезличенным, наверное. Это было сочувствие просто при мысли о человеческой смерти. Теперь я ловлю себя на мысли, что мне жаль именно его, Эрвина Смита, бывшего командора островного Разведкорпуса. Человека, который всю жизнь жил в боли и ошибках, делая одну за другой. Мне тяжело думать абстрактно об этом человеке. Я каждый день утром пью с ним чай или кофе, мне сложно относиться отстраненно к мысли о том, что не станет именно его, того, у кого такие необычные, сверкающие в темноте голубые глаза, того, кто всю ночь держал меня на руках и прижимал к себе, согревая, когда я страдала от озноба во время ангины. Быть может, я просто к нему привыкла… Я хочу так думать, искренне хочу, только не думается. Я знаю, что мы перестали быть друг другу чужими уже давно. Я не вижу в нас родных друг другу людей, но мы ближе, чем должны были стать. Ближе, чем я рассчитывала. Мы… Я не знаю, как это объяснить, это просто чувство, складывающееся из мелочей. Я хочу оттолкнуть. Я хочу создать между нами расстояние. Обвести палочкой на земле свой остров, отдельный… Но у нас один остров на двоих. Я должна была это предусмотреть. Я должна была многое предусмотреть, когда решалась на эту авантюру со скрашиванием его последних лет… И, быть может, тогда я отказалась бы от этой идеи. Быть может, мне следовало послушать Жана и остаться в Митре. Выйти замуж, завести детей… А Эрвин дожил бы свои годы на своем собственном необитаемом острове. Как и хотел изначально. Только почему-то, когда я об этом думаю, у меня нахально щиплет в глазах. Каждый раз я говорю себе, что это в последний раз. В последний раз я позволяю к себе прикоснуться, в последний раз завожу разговор, после которого скажу совсем не то, что хотела сказать изначально, сделаю все не так, как велит та часть меня, что хочет правосудия. В последний раз касаюсь сама… Я потеряла счет этим «последним разам» уже давным-давно. Каждый новый раз я называю последним. Я говорю себе, что больше не позволю Эрвину со мной сближаться. Я думаю о том, что больше не позволю ему обнимать меня или брать за руку… Я думаю, что больше не стану поднимать те темы, из-за которых теряюсь в своих мыслях и эмоциях. И каждый раз я думаю об этом совершенно искренне. Я намерена отстаивать грани, которые собираюсь провести, яростно и сурово. Я правда собираюсь провести ту самую нужную мне линию… И раз за разом линия, нарисованная мелом под дождем, тает в прозрачных каплях, стирается и исчезает. А я снова упорно рисую ее под ливнем теми же самыми мелками, уверенная в том, что в этот раз она точно останется на месте. Только в следующий раз я опять позволяю ей размокнуть и исчезнуть. Заверяя себя в том, что это уж точно последний раз. Я, на самом деле, знаю, что до того, как эта линия действительно сотрется в последний раз, осталось не очень много времени…