Дом, окруженный лесом

Я, наверное, скажу банальную вещь, если упомяну, что в горах всегда потрясающие закаты. Солнце здесь, вопреки распространенному мнению, мне не кажется ближе — возможно, потому что я выросла в горах, хоть они и были пониже, и для меня подобный вид в чем-то привычен. Но оно точно здесь особенное, его свет в сочетании с острыми, контрастными темными пиками гор создает незабываемое и неповторимое зрелище на рассвете и на закате. Мне кажется, это не может стать чем-то обыденным, на это хочется смотреть каждый день. Но, увы, с утра мы обычно настолько ленивы, что нежимся в постели вместо того, чтоб выбираться из дома и вдыхать, впитывать в себя рассветные лучи. А вечером часто есть другие дела, потому мы пропускаем закат — так, будто это нечто само собой разумеющееся. Сегодня я не пропускаю закат. Я ловлю его, разглядываю в мельчайших деталях, запечатлеваю в памяти, уделяя особое внимание оттенкам на вершинах гор — мне нравится игра контраста размытого акварельного неба и резких, будто нарисованных тушью, пиков, а на их неровных краях солнце блестит всеми оттенками яркого, красочного, сочного. Будто художник, рисующий их, специально отобрал самые насыщенные краски и положил на эти края, подчеркнул их потрясающие изящные изгибы. Я смотрю, чуть опуская веки, вглядываюсь в эти краски, в дымчато-переливчатые цвета неба, я легонько улыбаюсь, приоткрывая губы, ветерок скользит по ним, чувствуется чуть прохладным после того, как я их облизываю. Я будто сама скольжу вместе с красками этого заката, растекаюсь в нем, наблюдая, как по небу, меняя форму, расплываются становящиеся сиреневыми облака. Где-то внизу, рядом с моими упертыми в землю ладонями, ветер шуршит в травах, и этот звук, смешиваясь с тишиной, рождает особую вечернюю мелодию. — Как-то все еще прохладно тут по вечерам… — на мои плечи опускается мягкая серая вязаная шаль с незатейливым узором. Я совсем чуть-чуть поворачиваю голову и встречаюсь с Эрвином взглядом, он расправляет шаль на моих плечах бережными движениями, а я чуть улыбаюсь, не чувствуя необходимости в таких заботливых жестах. Я и сама могла бы… Но это приятно. Ощущение заботы, наверное, всегда приятно, и потому я позволяю. Да и… откровенно говоря, почему-то я чувствую, что и он получает от этого удовольствие. Будто с каждым разом, когда я позволяю за собой ухаживать, он становится все счастливее, и мне бы, конечно, пресечь это на корню, но… в конце концов, сегодня пусть будет так. Я сама ощущаю наслаждение, мне как раз сейчас не хватало шали на плечах и заботы. Когда я тянусь к вязанной ткани, чтобы чуть сильнее натянуть ее на плечи, мои пальцы чуть соприкасаются с пальцами Эрвина, случайно, самыми кончиками. Но я в одно мгновение почему-то очень остро чувствую, что он по какой-то причине не хочет терять ощущение этого прикосновения. Я задумываюсь на пару мгновений. Насколько сильно я хочу сейчас позволить… Не оттолкнуть, не очертить рамки дозволенного. И понимаю, что в целом это в момент, который я когда-то пропустила, стало достаточно обыденным жестом. Я ведь уже давно позволяю. Нередко и отталкиваю, конечно, нередко награждаю колкостями и едкостями, потому что он не должен оставаться без наказания, но при этом я все ближе подпускаю его к себе, все больше ему позволяю. Пора провести черту… наверное. Сейчас я чувствую, что Эрвин будто с каким-то отчаяньем цепляется за это прикосновение, хоть и старается явно этого не показывать — будто смущается своих нелепых попыток и рвения. Не хочет меня нервировать, почему-то сразу догадываюсь я. Мне почему-то кажется, что будь здесь важна только его воля — он бы уже взял за руку, сцепил бы пальцы с моими пальцами, как тогда после его драки с Клаусом, или держал бы мою кисть в своих ладонях, согревая, но он осторожен и своим прикосновением будто спрашивает разрешения. Я вздыхаю и чуть улыбаюсь. В конце концов, радостей у него и так здесь немного. Я все же исправно подкидываю ему печали, день за днем, дозированно, по выверенной схеме. Он получает заслуженное наказание, рана за раной, яд за ядом… Но я, в конце концов, не убивать его пришла. Потому пусть залечит раны пока что. Мои пальцы скользят чуть вверх, проникая под податливую ладонь, и Эрвин сначала нерешительно, но потом уже более уверенно накрывает ладонью мою руку. И, стараясь не разрывать этого прикосновения, осторожно опускается на траву позади меня, второй рукой касается моего плеча, придерживает. Я думаю о том, что, пожалуй, сейчас угадаю его желания, если откинусь назад. И, сделав глубокий вдох, отклоняюсь, пока моя спина не касается мужской груди. — И правда прохладно, — вздыхаю я, оставляя на губах легкую улыбку. Закат раскрашивает все вокруг оранжевым, фиолетовым, розовым и красноватым. Заливает тени чернильно-черным и густо-синим. Я ловлю себя на мысли, что хочу рисовать так же выразительно и насыщенно, но у меня нет в палитре таких глубоких, ярких, сильных красок. И тогда я внимаю. Внимаю беззвучной мелодии заката, игре его тысячи оттенков. Это восхитительный закат, он наполняет до краев окружающее пространство своей безграничной прелестью. Я чуть приоткрываю губы и на удивление чувствую себя уютно и спокойно. Эрвин обнимает меня мягко и осторожно, его объятия окутывают теплом, и я чувствую, как он медленно и плавно опускает голову, чтобы зарыться в мои волосы носом. Я даже не думаю о том, насколько давно я позволила себя обнимать. Обычно в такие моменты я все же задумываюсь… Как давно это продолжается, стоило ли… Потому меня в первые моменты тянуло дернуться и уйти от прикосновения, но чем дальше, тем спокойнее мне было в такие мгновения. А сейчас я и вовсе чувствую себя безмятежно. Этот закат прекрасен, но в нем не хватает тепла. Теплом я питаюсь от объятий Смита, которые обволакивают мягким кольцом, и мне даже кажется в какой-то момент, что я сейчас его использую, а другой половиной души я осознаю, что это не так. К тому же… Он сейчас и сам доволен и безмятежен. Можно считать это взаимной выгодой, что ли… — В горах всегда такое холодное начало лета? — я слышу тихий голос выше своего уха, выдох от произнесенного чуть колышет мои волосы. Что-то внутри на мгновение вздрагивает, полошится, проходит волной ощущения по телу, я не могу дать имени этому ощущению. Только на секунду прикрываю глаза и обрываю вдох, резко и коротко выдыхая. — В местах, где я росла? — уточняю я, чуть повернувшись и приподняв лицо. Эрвин совсем немного отстраняется, а затем снова склоняется ниже ко мне. Я настораживаюсь, ощущая выдох на коже лба, ближе к волосам. Мне все еще в некоторых моментах эта близость кажется непривычной, и я иногда хочу отстраниться, сохранить какое-то пространство между нами. И в действиях, и в мыслях. Но это гребаный эффект необитаемого острова, мы сближаемся в этой глуши, где вокруг на многие километры нет больше людей, и главное — мы сами это выбрали. Каждый по своим причинам, и вот мы здесь, вдвоем, настолько рядом, насколько я никогда раньше себе бы не представила. И я могу сейчас лишь неумело отпираться непонятно зачем, ведь меня, если подумать, совсем не смущает то, что Эрвин настолько близко, настолько рядом, я привыкла и мне тепло сейчас, его объятия мягкие, они будто недостающая составляющая этого восхитительного предзакатного мига, та самая точка, завершающая удивительную картину. Я не дожидаюсь, когда он ответит, и проговариваю мягко и тихо, чуть повернув голову и глядя на пляшущие сполохи красок в небе: — Там не было так холодно. Там все же горы ниже… — я задумчиво почесываю подбородок и добавляю: — Конечно, в низине было всяко теплее, но и у нас… Лето начиналось в срок, — я киваю скорее сама себе, чем Эрвину, чуть прикрываю веки. Почему-то думаю, не замерз ли он. Потому что этот придурок вполне может вытащиться из дома в одной рубашке и в лютый мороз. Я бросаю на него беглый взгляд, замечая рукава из довольно тонкой ткани и остроконечный воротник, чуть слышно вздыхаю. А чего я, впрочем, еще ожидала… Я чуть оттягиваю кончик своей шали и, держа его в приглашающем жесте, разворачиваюсь сильнее и спрашиваю, немного нервно сглотнув: — …Хочешь? Эрвин несколько раз недоуменно хлопает веками. Я наблюдаю, и мне в какой-то момент кажется, что в его глазах с каждым разом все ярче вспыхивают огоньки-отражения заката: красноватые, сиреневые, розовые… Я склоняю голову набок с интересом. А он неловко смеется и отрицательно качает головой. — Нет-нет, все в порядке! Я защипываю пальцами ткань его рубашки, почему-то возле ворота, хотя для этого мне нужно было потянуться рукой чуть дальше, и с сомнением сминаю ее, ощупывая. — Уверен? — я недоверчиво приподнимаю бровь, на что Эрвин улыбается мягко и расслабленно, чуть опускает веки, и взгляд его становится, кажется, теплее моей шали. — Мне правда не холодно, — произносит он и, заметив, что я чуть отстранилась, когда говорила с ним, склоняется ближе и делает объятия крепче. Забавно, но я даже раздраженно дернуться не успеваю, да и не хочу. Действия у Эрвина мягкие, быстрые и осторожные. Он готов в любой момент остановиться, если почувствует хотя бы намек на то, что мне неприятно. Но мне и правда в его объятиях теплее, да и, чего уж таить, мне приятно. У него ласковые руки… Он сам весь… Я не могу подобрать слова, но сейчас я с готовностью прижимаюсь спиной к его груди, устраиваю затылок где-то на уровне его ключицы, чуть поворачиваю голову, склоняясь к его шее. — Как хочешь, — шепчу я и замечаю, как он торопливо сглатывает — очевидно, когда мой выдох касается его шеи. Почему-то эта реакция заставляет меня улыбнуться. Мне почему-то он кажется сейчас настороженным зверем. Предельно осторожным, боящимся сделать что-то не так и реагирующим до крайности чутко на каждое событие, происходящее вокруг. Он… боится мне навредить? Нет. Он боится, что я его оттолкну. Я думаю, думаю, думаю… Мне стоило бы, я повторяю это теперь тысячу раз на дню, и все равно почему-то позволяю ему себя обнимать сейчас. Не понимая, что он во мне ищет, я позволяю быть ближе. Он все же порядком измученный зверь. Я смотрю на это и думаю, что он заслужил, но при этом милосердие внутри упорствует, и я снова даю ему частицу тепла. А доверчивый монстр тянется к ней со счастливыми, сияющими в сумерках голубыми глазами… — Такое ощущение, что ты сам из тех же мест, что и я, — проговариваю я, тихо усмехаясь, а Эрвин недоуменно вскидывает бровь. — Почему? Я хмыкаю, чуть развернувшись и снова зафиксировав взгляд на пестрящем красками закате. — Такой же привычный к холодам… Мы болтаем о всякой всячине, от мелочей до чего-то значимого, разговор смешивается с изменяющимися красками заката, тонким танцем лучей, пробирающихся сквозь деревья впереди, рассеивающихся маревом сверху. Я сглатываю насыщенный светом воздух, иногда взмахиваю руками, что-то активно объясняя, Эрвин раз за разом поправляет на моих плечах шаль, ничуть не возмущенный тем, что я будто этого не замечаю. Это по-прежнему ощущается странно. Я стараюсь не вспоминать прошлое, но оно вспоминается само, удивляя, заставляя задумываться и изумляться тому, насколько поменялось… многое. Когда-то я стояла на этой поляне с рюкзаком, и закат был так же впечатляюще ярок, тогда я думала, что пришла воздать наказание и одновременно осуществить акт милосердия. Ведь одиночество — на самом деле страшная кара. Но этот человек слишком много сделал отвратительного, чтобы позволить ему прожить остаток жизни спокойно. Я одновременно делала ему и лучше, и хуже, а что я делаю сейчас? Что мы делаем? Мы греем друг друга в объятиях и травим байки, смеясь и наблюдая, как огромный костер заката погаснет за неровными гребнями гор. Мы друг друга защищаем — иногда глупо, нелепо и жестоко. Мы пытаемся изменить что-то в прошлом друг друга, понимая, что оно не изменится. Мы каким-то образом зачем-то держимся друг за друга, и я, кажется, могу понять, почему это делает Эрвин… А почему это делаю я? — Знаешь, я, кажется, понимаю, почему ты выбрал именно этот дом… — проговариваю я задумчиво, задирая голову и будто стараясь быть ближе к нему таким образом. Эрвин аккуратно теребит мои волосы, рассыпавшиеся по плечам, и иногда задевает кончиками теплых пальцев мою шею у ее основания. Он не увлекается, он остается таким же нежно-осторожным, видимо, он где-то глубинно понимает, что если позволит себе лишнее — я тут же выстрою между нами невидимую стену. В ответ на мою фразу он смеется с какой-то добродушной снисходительностью и, словно поддерживая какую-то игру, спрашивает, чуть сузив глаза: — И что же ты думаешь? Поймав его хитрый вызывающий взгляд, я хмыкаю — чуть жестко, но на самом деле я не несу в своем жесте попытки как-то задеть. — Здесь потрясающие закаты, — делюсь я с улыбкой, снова разглядывая пылающее огненными волнами небо, которое заполняется сизыми наплывами сумерек. — Чудесное место, в котором каждый день созерцаешь новую картину… Словно какая-то бесконечная галерея… На слове «бесконечная» путается язык. Действительно, как это — бесконечность? Через сто лет, двести, триста это место все еще будет существовать, солнце будет вставать на востоке и садиться на западе. Возможно, над горами, возможно, над равниной, возможно, над городом, а может быть, когда-нибудь эти края затопит море. Но закаты будут. Они останутся и будут освещать своим багряно-красным что-то не вечное. Они здесь как напоминание о существовании вечности, а мы, люди, хрупкие и не вечные существа, смотрим на это, и это напоминает нам о существовании слова «всегда». Солнце будет закатываться за горизонт там, где сейчас небо изрезано черными хребтами гор. Всегда. Только для кого-то это «всегда» совсем скоро обретет другую форму. Оно будет не здесь, и это вызывает странные чувства. Но, пожалуй, это ведь здорово — успеть насладиться перед смертью галереей закатов, которая продолжит быть бесконечной. Успеть насладиться хоть какой-то ее частью… — Я угадала? — чуть приподнимаю я брови, глядя на Эрвина с таким же шутливым вызовом, с каким он недавно смотрел на меня. Эрвин задумчиво моргает, мне кажется, на его лице отражается некоторое смущение, легкая неловкость скользит во взгляде, отведенном в сторону на мгновение. — Ну… — он слегка пожимает плечами, я чувствую, как меняются его прикосновения ко мне. Он на миг отнимает руку, а затем, перехватывая мою шаль, аккуратно ее поправляет и прижимает ладонью к моему плечу. — Вообще-то, это был единственный целый дом в округе. Мне почти ничего не пришлось здесь ремонтировать. Но… — он слегка склоняет голову набок и простодушно улыбается: — Мне очень нравится твое предположение. Теперь я разворачиваюсь к нему и моргаю несколько раз, приподняв брови снова. Недоуменно и изумленно. Смотрю в голубые глаза, в глубине которых будто застыли смущенные извинения. А затем взрываюсь хохотом — громким, глубоким, несдержанным, я запрокидываю голову, я жмурюсь, успевая до того, как закрыть веки, увидеть полыхающее последними сегодняшними искрами фиолетово-розоватое небо. Мое предположение оказалось до дикости нелепым, а дело было в техническом состоянии этого дома. Я ловлю себя на мысли, что, пожалуй, никогда не могла в достаточной мере мыслить такими категориями. Мы с тобой, Эрвин, словно из разных миров… Так часто смотрим друг на друга и не понимаем, не замечаем очевидного, и все же при этом мы будто… чувствуем. Связываемся незримыми нитями, тянемся ближе друг к другу и путаемся в них, застревая в том же непонимании, но близко, на расстоянии прикосновения, объятий, дыхания… Что мы, зачем, как, когда и по какой причине, и… Как же сейчас это все нелепо и до безумия смешно! Мой смех наполняет звоном закатную тишину, слезы выступают в уголках глаз. Я смеюсь искренне, не сдерживая себя, и я слышу, как Эрвин тоже смеется — так же заливисто, так же ясно и звонко. Я приоткрываю глаза, застланные слезами от смеха, чтобы взглянуть, как он сам запрокидывает голову, поддаваясь порыву безудержного хохота. Ладони, держащие меня за плечи, вздрагивают, но не отпускают, я опускаю руки на колени и склоняюсь чуть ниже, а затем и вовсе, покачав головой, утыкаюсь Эрвину в плечо, продолжая смеяться и слыша над ухом его бархатный смех. Устав смеяться, я просто опрокидываюсь на траву, увлекая мужчину за собой. Он укладывается рядом, согнув правую руку в локте и развернув ладонь вверх. Когда я смотрю на это, я замечаю прощальные красные искорки сегодняшнего заката на кончиках его пальцев. Я все еще широко улыбаюсь, как-то по-свойски кладу свою ладонь на его, задевая пальцы и будто стряхивая с них закатную багряную пыль. Эрвин смеется, в уголке левого глаза блестит розово-красный луч, который вот-вот скроется за изрезанным темными пиками горизонтом. В уголках моих глаз все еще чувствуются влажностью слезы, выступившие от смеха, Эрвин, кажется, это замечает. Пару секунд смотрит внимательно, изучающе, а затем осторожно тянется левой рукой к моему лицу. Я быстро-быстро моргаю, чувствуя, как кончики теплых пальцев смахивают слезинку, а затем неожиданно застываю, втягивая воздух через приоткрытые губы. Я… Этот жест… Я сглатываю и пытаюсь улыбнуться извиняющейся улыбкой, чувствую, насколько она получается щемяще-нежной, я неосознанно, словно в каком-то тумане, тянусь пальцами к лицу Эрвина, касаюсь выступающих скул, провожу невесомую линию по щеке к подбородку. Моя рука словно движется, не повинуясь моему разуму, а разум говорит, что я зашла за грань, которую сама же себе нарисовала. А мне почему-то не до этого, меня захлестывают эмоции, внутри горько, так горько, словно я пью эту горечь океанами, а прикосновение дарит мне спасительные частички тепла, что разбавляют ее каким-то желанным… покоем? Нет, не то. Это чувство, что я ощущаю, оно шаткое, но светлое, и я не знаю ему названия. Я просто тянусь за ним, растворяясь во взгляде внимательных голубых глаз, этот взгляд изучает и ласкает теплом, этот взгляд окутывает нежностью, я бегло облизываю губы, пытаюсь найти в этом взгляде что-то… Что я ищу — я сама не знаю, наверное, какую-то точку опоры, или же какой-то сигнал прекратить, быть может, вспомнить, что передо мной чудовище, которое я не перестала ненавидеть. Но взгляд этот такой до безумия нежный, что я понимаю: быть может, передо мной и чудовище, но прирученное, готовое поддаться ласке, а также готовое по первому слову встать на мою защиту, ощетинившись. Как тогда на чьей-то свадьбе в поселке… И я тянусь с какой-то печальной лаской, я сама с трудом понимаю себя, а может, все-таки не понимаю. Все ведь было так весело и хорошо, а сейчас почему-то я чувствую поднимающуюся из глубин души бурю, грозящуюся сломать даже мою привычную сдержанность, свойственную мне перед посторонними людьми, и я себя одергиваю: да чтоб его! Эрвин давно уже не посторонний, чтоб его, и я это ненавижу примерно так же сильно, как и его самого, да только я понимаю, что мы уже давно близки, и прямо сейчас нет смысла от этого бежать, я не вижу в себе ни сил, ни желания. И я тянусь к нему в каком-то неосмысленном порыве, в желании быть ближе протягиваю под его шеей руку и придвигаюсь ближе, это получается сделать даже каким-то рывком, неровным, возможно, неожиданным. Но Эрвин успевает сориентироваться и меняет положение своей правой руки, привлекая меня к себе, плавно запуская руку в мои волосы и заключая меня в объятия. Его левая рука ложится на мою макушку, когда я со странной дрожью склоняю голову, прижимаясь к его груди, утыкаясь лбом в кончики ключиц; я зажмуриваюсь и чувствую, как пальцы скользят подушечками по моим волосам, перебирают нежно и бережно. Я чувствую что-то непередаваемое и, как мне кажется, непредсказуемое, я тону в эмоциях, которыми окружает меня Эрвин, и захлебываюсь своими. Я прижимаюсь, льну сильнее, дрожу словно от холода, в то же время меня окутывают волны жара, я вцепляюсь в него, крепко-крепко, не понимая, зачем и почему, мне просто нужно ощущать ближе, сильнее, каждую деталь, каждое прикосновение, каждый волос в прядях, в которых я запутываюсь пальцами, касаясь его затылка. Мне просто… нужно. Почему-то. Без объяснений и без понимания. Просто сейчас, в данный момент, потому что этот момент обязательно пройдет, его не будет «всегда», в отличие от этого заката. Я с закрытыми глазами слушаю стук сердца рядом — мне кажется, ускорившийся, и не смотрю, но ощущаю закат. Он гладит меня чуть теплыми лучами вместе с пальцами Эрвина, он согревает уходящими искорками вместе с объятиями, он словно прощается, и я не хочу об этом думать, потому что закат придет завтра, закат всегда будет приходить завтра, и это не изменится, а Эрвин… Я снова ловлю себя на мысли, что мне не должно быть до этого дела. Да, ему осталось не так уж и много. Но, в конце концов, он хотя бы выжил в той бойне в Шиганшине. У него оказался в руках этот шанс, в отличие от несчастного Армина Арлерта, который действительно отдал свою жизнь за свободу людей на острове. Мне не должно быть дела до того, когда смерть настигнет Эрвина, но я вновь и вновь об этом задумываюсь, и чем дальше, тем более противоречивые чувства я от этого испытываю. Иногда мне и вовсе приходит в голову мысль о том, что он, прожив свои годы, по сути, и не жил толком… Разве назовешь жизнью существование с глодающим изнутри, медленно и со вкусом, чувством вины? Разве это жизнь — с постоянно открытыми ранами на душе, от которых пришлось в итоге от привычного и наверняка нравящегося центра внимания сбежать подальше от людей в глушь, чтобы здесь — снова не жить, а доживать, каждый день вскакивая посреди ночи от кошмарных снов? Я все еще ненавижу… Но ловлю себя на мысли, что ненавижу что-то столь недолговечное и в каком-то смысле хрупкое, что-то непостоянное. И потому я не могу отложить свой порыв на завтра. Я знаю, что у него вроде еще есть несколько лет, но вдруг… И потому я стискиваю в объятиях, позволяю обнимать себя, глажу проступающие под тканью рубашки лопатки, прогиб позвоночника, вцепляюсь в золотистые волосы, растрепывая их нервной дрожью своих пальцев. Облизываю губы, вдыхая становящийся холодным воздух. В моих руках зверь, монстр, ненавидимый мною, но при этом я почему-то не готова так легко отбросить эту возникшую между нами связь, не могу так просто сказать, что мне все равно. Мне не все равно… Я ненавижу, а ненависть — не равнодушие. Я ненавижу и… и что-то еще чувствую. Я сожалею. Мне в самом деле жаль, что ему довелось пережить то, что он пережил. Мне больно от его ран. И я не могу сделать равнодушный вид. Сейчас, когда внутри разворачивается настоящий ураган, — тем более. Эрвин аккуратно сжимает меня в объятиях. Ласково, осторожно поглаживает по голове, распутывает узелки в волосах. Его объятия окутывают теплотой, нежностью, от этого внутри что-то тает, образовывающийся поток чувств грозится сломать все преграды, и я пытаюсь неумело отвлечься, кусая губы, отнимая на какое-то время ладонь от его спины и стискивая кулак так, что ногти врезаются в кожу. А в глазах нахально щиплет, ком в горле издевательски препятствует вдохам, делая их сбивчивыми и рваными. Самообладание смеется, оставляя меня и исчезая пылью, несмотря на мои попытки его удержать. Я пытаюсь схватиться за него, за здравый смысл, за свою сдержанность, хоть за что-то. Но вместо этого крепче хватаюсь именно за Эрвина, прижимаюсь теснее, обнимаю сильнее, забывая об отстраненности, которую я так тщательно взращивала и основание которой рассыпалось осколками давным-давно, а я и не заметила… — Лейн… — тихо шепчет он и замолкает, сначала, видимо, сделав паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем решив, что не стоит ничего говорить. Слова здесь лишние, мне кажется, что мы оба тонем в эмоциях друг друга, сплетаем их еще сильнее, и мне следовало бы распутать этот узел, но вместо этого я отчаянно затягиваю его еще сильнее. А Эрвин просто молча утыкается кончиком носа в мои волосы, и, кажется, я чувствую еле заметное теплое прикосновение губ к своей макушке. И я на удивление сейчас не хочу этому противиться. Закат накрывает нас последними блестящими багряными лучами, скользит по нам теплом, я замечаю его краски, бросив несколько беглых взглядов в синеющее небо, на котором проступают такие же вечные звезды. А затем закат гаснет за горами, погружая окружающее пространство в ночную дрему.