Дом, окруженный лесом

— Я хочу тебе кое-что показать, — Эрвин возникает на пороге моей комнаты, когда я только начинаю расстегивать верхние пуговицы рубашки, потому я успеваю задержать руку на второй сверху и оставить ее в петле. — Не стоит переодеваться, — он улыбается донельзя загадочно, в глазах сверкают искры, а я раздраженно выдыхаю и закатываю глаза. Показать он мне что-то собрался… А может, стоило сначала спросить моего согласия на это? Взять бы и отказаться сейчас — чисто из вредности, только… Я пожимаю плечами и убираю руки от пуговиц, упирая их в бока. Эрвин сейчас выглядит как восторженный идиот. Не больше, не меньше. И это почему-то заставляет сбавить гнев. Наверное, этот восторг чем-то… как-то влияет на меня, и мне становится… даже как-то любопытно. В конце концов, Эрвин сегодня какой-то… Даже не знаю, как объяснить. Эта его загадочность и ласковая хитрость скорее заставляют меня смеяться, потому что он в этом всем выглядит отчасти как дурачок. Но смеяться по-доброму. Я вспоминаю недавние события, тот день, когда мы наблюдали за закатом на поляне перед домом, тепло взъерошивает чувства в уголках души, как нагретые солнцем осенние листья, и я смотрю по-другому. Не знаю, как, но по-другому. Я это чувствую. И улыбка у меня другая… Насмешливость в уголках губ становится мягкой, приятельской какой-то. Я, склонив голову набок, еще секунду с вызовом созерцаю Смита, ловя в его глазах пытливые искры. А затем киваю, встряхнув волосами. — Ну, пойдем… — я пытаюсь спародировать его взгляд, придав ему такую же загадочность, получается наверняка забавно, потому что Эрвин, смущаясь, на секунду опускает глаза, а затем снова смотрит на меня, только немного другим взглядом. От безудержной, безграничной радости в узоре голубой радужки мне становится слегка неловко. Он настолько рад моему простому согласию с ним прогуляться? Ну-ну… Выйдя из дома, мы направляемся по узкой тропинке вглубь леса. Вечереет, солнце становится более оранжевым, проглядывает сквозь листву свесившихся ветвей косыми лучами, иногда играет бликами на моих ресницах. Я поглядываю на Эрвина, который пытается завести неумелый разговор ни о чем, он явно нервничает, и меня это по-доброму забавляет. Потому я ему подыгрываю: смеюсь над его шутками и с любопытством задаю вопросы, когда он рассказывает о чем-то, несомненно, умном. Например, о том, что сосны в здешних лесах удивительно пушисты для местного климата, или о том, что в шахматах по статистике чаще выигрывают игроки, которые играют белыми фигурами. Из-за права первого хода. О шахматах он рассказывает с особенным упоением, а я никогда не была сильна в шахматах. Каждую партию, что мы с ним играли здесь, я проигрывала, а он всегда меня подбадривал, что в следующий раз я обязательно выиграю. Один раз он попытался мне поддаться, и я пресекла его попытку на корню. Тогда он признался, что надеялся, что я не замечу, но я чувствую людей на несколько ином, не совсем понятном ему уровне. Так что заметила фальшь в его ведении игры сразу же. Он согласился прекратить, потому в тот раз я тоже не выиграла. Воспоминание о наших играх в шахматы вызывает у меня какую-то теплую, душевную улыбку. Странно, наверное, что городской человек навроде него нашел в такой глуши, где на много километров вокруг нет цивилизации, что-то для себя, для своей души. Странно, что человек, настолько привыкший быть в центре внимания, сейчас коротает время в отдалении от шумных компаний и широкой публики. По большей части уже многие месяцы единственный человек рядом с ним — я, и то поначалу я чаще его игнорировала, а он, понимая мои причины для такого поведения, не пытался навязать свое общество. Мне в самом деле иногда становится любопытно: он не скучает по тем временам, где был окружен толпами людей, готовыми пойти за ним в любой момент? Кажется, в поселке, куда мы иногда наведываемся, он будто в своей стихии, я узнаю в нем его-прежнего… На этой мысли мне вспоминается, что его каждый день мучают кошмары. Глупо и внезапно, и почему-то это невидимым кулаком бьет под дых с такой силой, что я на миг зажмуриваюсь, а затем быстро моргаю. Почти все из тех, кто окружал его долгие годы и шел с ним бок о бок, мертвы. Они приходят к нему во снах и улыбаются счастливыми улыбками, проживая жизнь, которую они никогда не узнают. Они радостно рассказывают о том, как довольны жизнью, загоняя нож поглубже в сердце своему предателю. И он это целиком и полностью заслужил, конечно, только… С одним ножом в сердце он живет уже очень долгие годы. Этот нож стал будто частью него, оплетенный нервами, венами, он режет с каждым вдохом, напоминает о себе каждый день, подталкиваемый словами-ножами из снов… Это наверняка больно… Я с удивлением отмечаю, что думаю об этом почти впервые в таком ключе. Точнее… с такими чувствами. Я украдкой бросаю взгляд на Эрвина, который снова о чем-то с удовольствием рассказывает, я, если честно, не слушаю. В голубых глазах отражаются блики и тени, в них отражается спокойное, теплое наслаждение, вымученное, разбавленное печалью, мне кажется, будто он изо всех оставшихся сил пытается уловить счастье в каждом мгновении. Счастье, которого он не заслужил, конечно, только от того отчаянья, с которым он за этим счастьем гонится, таким спокойным, размеренным, почему-то я поджимаю губы и чувствую, как трудно сделать вдох. — Что-то не так? — к моей руке прикасается теплая мужская ладонь, и я от неожиданности вздрагиваю. Мы останавливаемся посреди тропы, которая стала чуть шире, и несколько секунд друг на друга смотрим. Тревога в глазах Эрвина заставляет меня чувствовать себя неловко. Он, кажется, обеспокоен тем, что я чувствую, а я понимаю, что я будто совсем сбросила свою сдержанность, не позволяющую ярко проявлять эмоции при посторонних. Потому что он… уже не посторонний? Мы стали друг другу не чужими, как бы меня это ни раздражало сейчас, я это признаю. С искренней неохотой. Мы сблизились, и я позволяю ему видеть себя насквозь. Это раздражает, это заставляет меня чувствовать себя в определенном плане беззащитной — наверное, потому что я не хотела этого сближения. Но оно происходит без моего желания, и мое сознание на периферии это упорно отмечает, подливая масла в огонь, потому я с некоторой строгостью одергиваю руку, мой взгляд на мгновение становится холодно-гневным, но потом я теряюсь. Этот вечер ведь был таким… теплым? Ласковым? Приятным… И я согласилась прогуляться потому, что я была не против вечерней прогулки и, в общем-то, компании Эрвина. А сейчас держу оборону и дергаюсь… Я растерянно смотрю вокруг несколько секунд, а затем возвращаю свой взгляд на лицо Эрвина и пытаюсь улыбнуться. Наверное, это было глупой идеей… Странно пытаться смягчиться, когда только что вырвалась из хватки, как дикий зверь. Но… в конце концов, мы ведь правда друг другу уже не чужие. Пусть это и глупо, пусть я этого не хотела. Потому я, наверное, в чем-то даже неосознанно смягчаюсь. — Все в порядке, — проговариваю тихо и пытаюсь перевести тему: — Так когда мы там уже придем? Уже вечереет… — я кошусь на ставшие совсем оранжевыми низкие солнечные лучи. Солнце зайдет за горизонт в ближайшие полчаса, но, кажется, Эрвин к этому готов, потому что в левой руке он несет фонарь со стеклянным колпаком. — А, совсем скоро! — Смит улыбается браво и широко, а затем жестом приглашает свернуть на узкую, еле заметную в высоких резных травах тропинку. Странные здесь травы — как кусты, некоторые стебли, наверное, с мой рост… — Почти пришли, только сейчас будет самый сложный участок пути… Ты не устала? Я усмехаюсь и качаю головой. Эрвин, шутишь, что ли? Я еще хорошо помню марш-броски длиною в день и конные переходы, на которые уходили сутки, а то и больше… Я все еще солдат, наверное, где-то в душе. Честно говоря, хотела бы я забыть солдатские повадки. В конце концов, сейчас у нас мир. Ценой примерно трех четвертей населения мира, ценой разрушенных гор и растоптанных городов, ценой искалеченных тел и жизней… Но сейчас можно наконец-то вздохнуть свободно без войны, а я снова и снова ее вспоминаю, даже тут. Привычка, которая вросла под кожу. Какая же глупость… Я встряхиваю волосами, улыбаюсь шире и с мягкой снисходительностью отвечаю: — Да что тут этой тропы… Пойдем, — мой взмах руки случайно задевает руку Эрвина, от этого мужчина слегка теряется, а я замечаю, как его пальцы, на миг встрепенувшись, будто пытаются что-то ухватить. Я… как-то радуюсь и с облегчением выдыхаю, когда понимаю, что он не успел. Не потому, что мне неприятен сам его жест, попытка взять меня за руку. А потому, что мне не нравятся эмоции, которые я при этом испытываю. Мы проходим еще немного, высокие травы с потерявшимися в них тонкими, длинными деревьями сменяются открытым каменистым участком, по краю которого проходит тонкими ручейками водопад. Здесь на мокрых камнях довольно скользко, потому я таки позволяю Эрвину взять меня за руку. Он сразу крепко сцепляет свои пальцы с моими и оглядывается на меня. От героизма, отражающегося в его строгом и серьезном взгляде, я готова прыснуть смехом, который эхом разнесет до соседнего перевала. Эрвин сегодня странный, странный и забавный, непривычный, но при этом я все равно чувствую ту близость, которая между нами образовалась, он — это он… А мне все еще сложно воспринимать то, что он уже давно не чужой, но сейчас, в это самое мгновение, я не против держаться за руки — это, в конце концов, мне просто облегчит путь. На самом деле я могу, если понадобится, пройти здесь сама. После устланной камнями части тропы я все-таки высвобождаю свою кисть из его руки, сдержанно благодаря за помощь. Это кажется в чем-то формальностью, на ум приходит мысль, что мы будто на светском балу раскланиваемся друг перед другом с дежурными жестами. Однако вокруг нас горные леса, а потому каждый из этих жестов до удивительного имеет смысл. Я об этикете по большей части знаю из сказок, что в детстве мне читал отец, позже, когда я уехала из родной деревни, я научилась некоторым вещам в городах, где бывала. Но все же мне как рядовому солдату это было по большей части без надобности… Смешно, опять я вспоминаю о своих солдатских буднях. Тогда, если нужно было где-то продемонстрировать свои навыки светского поведения, я просто держала в мыслях то, что за открытую передо мной дверь нужно поблагодарить, а с малознакомыми людьми принято быть немногословной (это мне, впрочем, и без этикета было привычно). Здесь же я благодарю потому, что действительно благодарна. Пусть я могла бы справиться сама, рука Эрвина, держащая меня, давала ощущение… надежности. Я знала, что если поскользнусь, меня поймают. Это так просто и искренне, пусть и выглядит, как формальная вежливость. И эти мысли заставляют меня потеряться в них и едва заметно улыбнуться. — Пришли! — голос у Эрвина неожиданно звонкий, смешливый, восторженный, и я обнаруживаю себя внезапно на неширокой поляне, усыпанной до краев пронзительно-синими цветами. Ближе к краям поляны цветы встречаются реже, теряются в насыщенно-зеленой траве, становясь загадочными синими искорками, иногда вспыхивающими меж зелени. А в центре поляна кажется спустившимся на землю небом, насыщенно-сумеречным, глубоко-синим, ярким и нежным. Солнце, почти закатившееся за горизонт, пробивается сквозь паутину древесных веток красно-малиновым, а на трепетно-тонких округлых лепестках оставляет сиреневое сияние. Я останавливаюсь на миг, а затем делаю несколько неосознанных, но аккуратных, чтоб не примять хрупкие стебли, шагов. Это неописуемо прекрасно… Удивительно, потрясающе, мне сложно подобрать слова, и чувства внутри вспыхивают водоворотом, разливаются фейерверком, мерцают, я на миг забываю, как дышать. Обычно это не отражается внешне, но сейчас я ловлю себя на том, что прикрываю рот, восторженно вдыхая, и тихо проговариваю: — Как же красиво… Изумлению не хватает места в моей груди, в моем сознании, оно вырывается в подрагивании пальцев, в приоткрытых губах, в том, как взволнованно метается взгляд от одного цветка к другому. Нежные, тонкие лепестки шуршат под легким, почти незаметным ветерком, стелются волнами, и небо, созданное ими, становится похожим на море, переливы последних лучей солнца создают еле видные сиреневые волны света. Я стою и восторженно смотрю вниз, наблюдая, как о мои колени бьются эти удивительные волны. Так хочется опуститься и зачерпнуть немного фиолетового сияния ладонями… Я аккуратно пробираюсь к опрокинутому посреди поляны сухому бревну — явно старому, — и аккуратно присаживаюсь на его край. Чуть склоняюсь вперед — и ладонь мягко проходится по головкам цветов, гладит мягкие, трепетные лепестки. Цветы отвечают едва уловимой лаской, щекочут мою кожу, доверчиво трутся о пальцы… Как будто вся эта поляна рада, что я пришла в гости. И встречает меня со всем радушием и гостеприимством. Позади меня вспыхивает теплый желтый свет — Эрвин зажег фонарь и, когда я оборачиваюсь к нему, он просто стоит на краю поляны с этим фонарем в руке и наблюдает за мной. Я в какой-то миг искренне удивляюсь — почему он не подходит? Почему он не пошел сразу за мной, я ведь… ожидала, наверное, что он пойдет по моим следам, будет рядом. Он стоит и смотрит издалека, во взгляде я замечаю удивительную смесь эмоций — тихое удовлетворение (наверное, от собственных действий, от того, что привел меня сюда), искреннее, безграничное любование (я на миг теряюсь и отвожу взгляд, ведь он смотрит прямо на меня), мягкая, обволакивающая теплота и темные звезды горечи, от которых моя улыбка с игриво-восторженной меняется на ласково-снисходительную. Он стоит на краю поляны и будто ждет приглашения, чувствуя себя чужим, чувствуя себя имеющим право лишь наблюдать со стороны. Но он уже давно не чужой, а это расстилающееся под ногами небо из лепестков — оно для всех, не только для меня. И я совсем не против, чтобы сейчас монстр, с которым я живу под одной крышей вот уже год с небольшим, подошел ближе и разделил со мной всю необъятную прелесть этого места. Я ведь на самом деле сейчас безмерно благодарна ему за то, что он меня сюда привел… И я, вытянув руку в сторону Эрвина, жестом зову его к себе. Первый шаг он делает как-то несмело, а затем ступает уже более уверенно. Идет по моим следам. Он останавливается в паре шагов от меня и бросает на меня несмелый, но до краев ласковый взгляд. — Это те цветы, которые были в обруче у Миреи, — произносит он, нарушая молчание. — Я помню, ты тогда на них так смотрела… — он на секунду запинается, бегло облизывая губы, мне почему-то кажется, что воспоминание о том моменте ему приятно. — Я подумал, что они должны расти где-то в этих горах, наверняка неподалеку от поселка. А недавно случайно обнаружил эту поляну, когда искал новые места для расстановки капканов… — Они потрясающие… — проговариваю я, глядя на синие лепестки, которые теперь от света фонаря блестят желтым на краешках. А затем поднимаю благодарный взгляд на мужчину. — Спасибо, — в конце концов… Пусть он и зверь (я не перестала считать его зверем), но он имеет право знать, что я ему благодарна за эту чудную синюю сказку, за раскинувшееся под ногами небо из нежных цветов. Эрвин сначала несколько раз донельзя удивленно моргает. Не привык, что я его за что-то благодарю искренне, без подчеркнутой формальности. Его реакция в чем-то тепло забавляет, заставляет улыбнуться шире, я даже тихо смеюсь, чуть опустив голову и глядя на маленькие синие звезды с закругленными лучами-лепестками. Я не могу объяснить своей реакции, да и не хочу, если уж на то пошло, и думаю, что если он спросит, в чем дело, я просто продолжу тихо смеяться, не осознавая причины своего смеха. Но Эрвин не спрашивает. Он, кажется, слегка растерян, но пытается взять контроль над ситуацией в свои руки, а потому начинает торопливо и со знанием дела говорить: — Я порылся в своем справочнике по ботанике, что купил в Диркси, еще когда увидел этот цветок у Миреи… Судя по тамошним иллюстрациям, это может быть… — Это анемона, — перевожу я на него внимательный, проницательный взгляд, чуть сужаю глаза и легко усмехаюсь одними уголками губ. Эрвин снова растерянно моргает, в который раз за столь короткое время удивляясь. — Я знаю, что это за цветок, — я стараюсь рассмотреть его лицо во всех красках, и его недоуменное удивление меня снова смешит. Я опускаю голову и заливаюсь тихим смехом. — Тебе не понять, городской мальчишка… Эрвин кротко улыбается. Настолько кротко и мягко, что мой взгляд становится снисходительно-милостивым, а большим пальцем я провожу по подушечкам остальных, будто перебирая в руке что-то невидимое. Мне просто вспоминается, как недавно я пропускала сквозь пальцы пряди пшенично-золотистых волос. И я теряюсь в мыслях и эмоциях, это воспоминание разливается в душе слишком явственным теплом. И вместе с тем я понимаю, что это слишком… слишком для тех рамок, которые я обозначила. Слишком для тех принципов, которых я придерживалась. А чем это было тогда, когда несколько дней назад мы лежали на пледе, что распластался по траве, под гаснущими лучами заката, когда я позволила Эрвину обнимать себя, утыкаться носом в мою макушку, перебирать мои волосы, а сама, поддавшись непонятному порыву, взъерошивала его волосы, зарываясь в них пальцами, иногда почесывала его за ухом или гладила по скулам? Какому порыву я поддалась тогда? Сидя здесь и бездумно любуясь синим ковром анемон под ногами, я понимаю, что слишком углубляюсь в мысли и воспоминания, а у меня попытки анализировать свои эмоции редко заканчивались хорошо. Потому я пытаюсь от них отстраниться. Сегодня хороший вечер… Вокруг неповторимо прекрасная поляна, сонный ночной лес, сапфировые сумерки, разбавляемые светом восходящей золотой луны и фонаря, который Эрвин держит в руке. Я снова поднимаю на него взгляд, сейчас я отмечаю, что снова не могу смотреть на него холодным взглядом. Но уже не пытаюсь уйти в анализ этой мысли. Потому отвлекаюсь, углубляясь в рассказ: — На острове тоже такие растут… В горах, откуда я родом, они встречались изредка, но обычно росли вперемешку с белыми и иногда красными. Вообще, для горной местности более типичны белые анемоны, — я улыбаюсь одними губами и оглядываюсь вокруг. — Эта поляна — настоящее чудо… — и перескакиваю на слегка иную тему: — Ты хоть в горах-то бывал до кадетского корпуса? — Нет, — Эрвин пожимает плечами. — Да и в кадетке мы в основном тренировались, некогда было искать поляны с цветами… — он грустно улыбается и вздыхает. Мне кажется, он и в самом деле сожалеет, что не срывался самовольно за пределы территорий кадетского корпуса, чтобы найти в лесу загадочные цветы. Сожалеет не как о потерянном опыте, а как о том, ценности чего раньше не понимал. А это… я коротко вздыхаю, на миг закусывая губу… Это горько — когда мгновение, ценности которого ты не понял вовремя, уже не повторишь. — Потому я и говорю, что тебе не понять, — усмехаюсь я, встряхивая волосами и отбрасывая их таким образом за спину. — Впрочем, ты и кое-чего другого не поймешь сейчас… — я прислушиваюсь, в этот раз делаю это осознанно и внимательно. Этот звук давно меня будоражил; впрочем, неудивительно, что Эрвин его не различает: у него не такой острый слух, как у меня, да и он с таким вряд ли часто сталкивался. А если и сталкивался, вряд ли обращал на это внимание. — Гаси фонарь. — А? — Эрвин приоткрывает рот в изумлении, а я его поторапливаю жестами. — Быстрее же! Эрвин тушит огонь в фонаре стремительно и опасливо, в мое сознание закрадывается мысль о том, что он, наверное, решил, что сейчас мы будем удирать от дикого зверя, но, напротив, огонь отпугивает диких зверей. И удирать мы ни от кого не собираемся. Напротив, я хочу остаться здесь. Потому что то, что мы сможем сейчас рассмотреть в темноте, по-настоящему изумительно. Теперь поляну освещает белый свет полной луны, пробивающийся сквозь густое сплетение ветвей деревьев, свет разбивается на тысячи осколков-лучей, иногда срывая с лепестков прекрасных анемон синие блики-искорки. Но вокруг возникают не только эти отблески. В траве загораются десятки, сотни зеленовато-желтых светящихся точек. Они мелькают над цветами, оставляя короткий извилистый след, сотканный из света, они взмывают в высоту, раскрашивая воздух под кронами деревьев необычайными зелено-желтыми звездами. Я встаю с бревна и делаю несколько шагов в сторону, останавливаясь посреди синего цветочного озера. Теперь кажется, что небо не только под ногами, сорвавшееся с высоты и отразившееся в лепестках анемон. Я смотрю, любуюсь, и мне кажется, что небо вокруг нас, оно обнимает, окутывая, оно удивляет, радует, игриво мелькая звездами в высоте и внизу. Живые звездочки юрко носятся вокруг, огибают деревья, приземляются на цветы, и в те моменты, когда они пристраиваются на пушистой сердцевине цветка, их можно рассмотреть. — Светлячки, — киваю я, когда Эрвин медленно подходит ко мне, двигаясь по моим следам. В свете луны я вижу на его лице безумно глубокое изумление и улыбаюсь с довольством и некой хитрецой. Один-один, Эрвин Смит. Твоя очередь даваться диву. Хотя… ты ведь за этот вечер удивился уже, наверное, раз десять? — Но как ты… — далее Эрвин не может подобрать слов, только раскрывает рот и беззвучно шевелит губами от удивления. — По звуку, — отвечаю я на вопрос, который он не задал до конца. — Они уже давно тут жужжат и мелькают. Просто ты не обращал внимания. — Да я даже не слышал! — восклицает он, разводя руками и смущенно смеясь. — Конечно, не слышал, — улыбаюсь я тепло и склоняю голову набок. — У вас, городских, не всегда получается научиться слушать звуки леса… — моя улыбка становится шутливо-дерзкой, мне отчего-то хочется, чтобы Эрвин начал всерьез оправдываться и что-то мне доказывать. Но он смотрит на меня до безумного восхищенно, в нестойком свете луны и мерцании светлячков мне даже кажется, что у него подрагивают приоткрытые губы. — Ты знаешь столько удивительных вещей… — произносит он восторженным шепотом, я тихо смеюсь, глядя в его лицо, и мне думается на секунду: он будто сейчас полностью уверен в том, что это я призвала каким-то образом на поляну стаи этих светлячков. И от этой мысли внутри разливается тепло, какое-то трепетно-снисходительное, накатывает ласковыми волнами… Я улыбаюсь мягко, откидываю прядь волос со лба и тихо выдыхаю. — Ты тоже, — я говорю это даже раньше, чем думаю о том, что это все же стоит сказать. Само вырывается. — Просто у нас это разное… — я отвожу взгляд и медленно моргаю, на ресницах остаются зеленовато-белые блики. — То удивительное, что мы знаем. Мы молчим, я медленно скольжу по пространству взглядом, улавливая те удивительные узоры, что рисуют светлячки своими сверкающими телами. Это в самом деле нечто удивительное, а вспоминая, с каким восторгом я рассматривала эту поляну, когда мы только добрались до нее, я чувствую в глубине души тепло, смешанное с каким-то странным настороженным чувством. Что ж, причину настороженности я распознаю сразу, на удивление. Это и есть это самое тепло. Мне почему-то до смешного приятно, что мы с Эрвином смогли сегодня друг друга удивить, и я почему-то готова от этой мысли рассмеяться, всплеснуть ладонями… Я тут же себя одергиваю и вздыхаю с облегчением. Это чувство стало не таким бурным. Не стоит забывать, что он зверь. Не стоит забывать, что он, в общем-то, не заслуживает таких вещей от меня… И вообще, нужно было отказаться от прогулки. Я с какой-то злостью заталкиваю свой восторг обратно, но в какой-то момент понимаю, что я бессильна против этого чувства. И, покорно опуская руки, я сквозь горечь улыбаюсь. В конце концов… Без меня, возможно, Эрвин бы никогда не узнал, что здесь бывают такие чудесные стаи светлячков. А, наверное, ему было бы обидно умереть, не увидев этой красоты… — Пойдем уже домой, — я нарушаю молчание, улыбаясь, на секунду прикрываю глаза и перешагиваю через небольшое бревно, лежащее в траве темным извилистым пятном. Хорошо, что сейчас полнолуние: я хотя бы вижу, куда ступаю, не зажигая фонаря. Теплое мерцание светлячков в холодном свете луны создает какую-то удивительную атмосферу, заставляет задержаться, оглядываясь; то, что я вижу, кажется непередаваемым. Я еще раз восхищенно выдыхаю, желтое сияние маленьких летающих точек рождает в душе какое-то щемящее тепло, я чувствую себя восторженным ребенком, увидевшим звездопад, а потом тихо, стараясь не нарушить окружающей меня гармонии, шепчу: — Здесь так красиво… Эрвин делает шаг в мою сторону. Медленный, неловкий, этот шаг кажется несмелым, робким. Я обращаю внимание инстинктивно. Я привыкла выделять особенности шагов, когда нахожусь в лесу. Я отмечаю это где-то в углу сознания, как незначительную деталь. А на моменте, когда мужская рука касается моих пальцев, я вздрагиваю и оборачиваюсь. Я тут же враждебно ощетиниваюсь, смотрю исподлобья — по привычке: меня часто раздражают его действия. Но чувство внутри какое-то совершенно странное, я вроде и хочу сбежать, отстраниться… но в то же время застываю на месте, глядя в его лицо, и почему-то стараюсь не моргать. Только сейчас, в почти полной темноте, как бы забавно это ни звучало, я вижу то, чего не замечала раньше. В лице Эрвина отражается такая усталость, такая отрешенность от мира вокруг, я вглядываюсь и вижу — это лицо человека, который смотрит на мир, разрываясь внутри на части. Я не знаю, откуда это ощущение, я ведь так привыкла считать, что у него нет сердца, что редкие проблески его сожалений, в которые я верю, кажутся мне впоследствии удачной игрой. Я… не могу согласиться с тем, что ему больно. И вместе с этим… я вглядываюсь в бездну зрачков, обрамленных ярко-голубой, будто светящейся в темноте радужкой, и вижу какой-то безудержный, штормовой океан отчаяния, боли, сожалений, чего-то, что заставляет меня вздрогнуть и коротко втянуть воздух сквозь приоткрытые губы. Я смотрю неотрывно, рассматриваю его, словно впервые вижу, он тоже не отводит взгляда. Мне почему-то кажется, что он боится отвести взгляд, потому что если отведет — это мгновение какой-то чистоты осознания между нами потеряется, расколется, исчезнет звездной пылью. Он тянется ко мне взглядом, всей этой бездной эмоций, скрытых в глубине зрачков. Будто я единственный человек в мире, способный утолить эту бурю в его душе. Мы стоим и просто смотрим друг на друга, вокруг вспыхивают желто-зеленым сиянием светлячки, оставляя в глазах блики на пару секунд. Я чувствую, как Эрвин осторожно сплетает пальцы с моими пальцами. Едва заметно, предельно аккуратно. Будто каждую секунду опасается, что я его оттолкну. Я и хочу его оттолкнуть. Хочу уйти и сохранить какое-то расстояние между нами, потому что это слишком далеко заходит. И вместе с тем меня заставляет оставаться на месте его взгляд. Не могу я развернуться, когда в голубых глазах напротив отражается безмолвно кричащее «нужна». Эрвин Смит всегда казался мне сильным человеком. Хитрым, изворотливым, коварным, но сильным. С закаленным характером. Стойким. Может, потому я не слишком понимаю, что сейчас с ним творится, почему у него взгляд такой, словно он цепляется за меня как за соломинку, будто здесь и сейчас он по какой-то причине не может без меня. Его рука держит мою осторожно, мягко, не сдавливая, но чувствуется в этом прикосновении какая-то немая просьба остаться, не отталкивать, не уходить. И я соглашаюсь. Позволяю сделать еще один шаг ко мне и встать почти вплотную. Я замечаю, как Эрвин бегло облизывает губы, а затем мягко улыбается. Мягко и в какой-то мере несмело. Будто пытается как-то разбавить напряженную обстановку, будто чувствует, что мои нервы натягиваются как струны, и каждое новое движение может резануть по ним громовым аккордом. Я хочу уйти. Хочу поставить точку и разорвать связь, которая сейчас по крупицам собирается между нами, протягивается тонкой нитью. Хочу и не могу. Я нужна ему. Я ощущаю это всем телом, всем разумом и всей душой. Я нужна ему и не могу его оставить сейчас. Не знаю, только ли поэтому. Мы сближаемся, уже давно, это непреодолимо происходит. Даже если я изо всех сил стараюсь держать дистанцию, она сокращается, мы становимся друг другу ближе, роднее. Я не хочу этого, но это просто происходит. Я ощущаю это и не понимаю, как с этим бороться. Я приехала сюда не для того, чтобы с ним сближаться. Составить компанию — да. Ухаживать, помогать в чем-то… Пожалуй. Но я не собиралась становиться для него близким человеком, а тем более не собиралась считать близким его. И все же… Ему больно сейчас, очень, и я чувствую его боль как свою, и мне так искренне хочется что-то с ней сделать, что я, кажется, даже усилием воли подавляю свое желание сбежать и остаюсь на месте. Когда Эрвин аккуратно приподнимает ладонь к моему лицу и касается щеки, я, не сводя с него взгляда, тянусь своей рукой к его руке и замираю, едва прикасаясь к коже. Я могу одернуть его руку и отойти на шаг. Разум где-то повелительно приказывает сделать именно это. Интуиция подсказывает мне, что сейчас произойдет, да тут и без интуиции все понятно. У меня последний шанс выстроить рамки, границы, расстояния. И я отбрасываю этот шанс, когда вместо того, чтобы убрать ладонь Эрвина, только сильнее прижимаю ее к своей щеке. С губ срывается судорожный вздох, я прикрываю глаза, осознавая, что всем телом дрожу. И через пару мгновений Эрвин прикасается губами к моим губам, медленно и аккуратно. Губы у него теплые… Мягкие и слегка влажные. Прикосновение кажется… Забавно, но я не могу описать, каким оно мне кажется. Я просто… чувствую. Ощущаю, как в мгновение замираю, теряясь в эмоциях, распадаясь, смешиваясь с ними, а затем, собравшись снова, коротко выдыхаю, вздрогнув, и приникаю сильнее в ответ. Наши руки расцепляются, и я кладу ладонь на его грудь, комкая под пальцами ткань рубашки. Эрвин целует медленно, предельно нежно, касается одними губами, не позволяя себе лишнего. Объятия у него тоже мягкие, трепетные, я будто окутана теплом, лаской, которая рождает внутри необъяснимые ощущения — до дрожи, до желания прильнуть сильнее. Я ведь… нужна. И в то же время он не пытается удержать меня насильно. Он поймет, если я оттолкну. Он примет. Он не станет злиться… Но я не хочу уходить. Я до глупости, до безумия хочу остаться в этих объятиях, если это сможет забрать хотя бы часть его боли. Мне смешно от самой себя… Я хочу спасти человека, которого искренне ненавижу. Я хочу избавить его от боли, которая является его справедливостью. Я хочу, чтобы он не страдал хотя бы здесь и сейчас. И потому я тянусь, отвечаю на поцелуй даже с какой-то жадностью, порывом, прижимаясь, позволяя ощущать мои прикосновения более полно. Правая рука Эрвина ласково касается моей спины, левая чуть зарывается в мои волосы, а я соскальзываю своей ладонью к его лицу, слегка неуверенно касаясь щеки. Дрожащие, отрывистые прикосновения превращаются в ласковые поглаживания, а затем я кладу ладонь на его затылок, теребя короткие пряди волос. Я просто хочу быть ближе, ведь, кажется, это именно то, что нужно Эрвину сейчас, а я слишком захлестнута волной боли в его зрачках, потому тянусь к нему, я готова разделить эту боль напополам, здесь и сейчас, и пусть это странно для меня и моей ненависти… Это, кажется, та самая грань, где ненависть уступает дорогу состраданию. Когда мы отстраняемся друг от друга — совсем чуть-чуть, — я не могу унять дрожь в пальцах, выдохи сквозь приоткрытые губы у меня тоже дрожащие, прерывистые. Я смотрю вниз, тьма окутывает пеленой мягкой и убаюкивающей, на периферии мелькают всплесками зеленовато-желтого светлячки. Эрвин обнимает тепло, нежно, ласково, а я поеживаюсь, как от озноба. Не знаю, что чувствовать, и чувствую одновременно слишком много разного. Что сейчас произошло? Почему? Я помню, я все помню, каждый всплеск в душе, каждую эмоцию, каждое мгновение… А причина ускользает от понимания, да я и не была сильна в таких разборах собственных чувств. Я и не знаю, что хотела бы сейчас чувствовать. Делать… Я не знаю, как хотела бы реагировать и как нужно. Но я не отстраняюсь сильнее. И Эрвин тоже. Я чувствую, как он совсем слегка дрожит, я улавливаю интуицией какой-то его внутренний трепет, ощущение чего-то безграничного и безмятежно-светлого. Зверь и монстр готов вилять хвостом и есть с рук… А я ведь не пыталась даже приручать, одомашнивать… Просто… Сейчас я вспоминаю, он все это время, что мы живем под одной крышей в окружении густых лесов, и был со мной ручным, домашним… Старался быть мягким, даже когда я сама была жесткой. И был готов проявить стальную твердость и огненную ярость, если требовалось меня защитить. Доверчивый зверь склоняет голову и касается кончиком носа моего виска. Губы оставляют на скуле мягкий, невесомый поцелуй, от которого я вздрагиваю и затаиваю дыхание. Мне приятно… Мне безумно приятно, и я готова себя растерзать за это ощущение, я ведь не собиралась, я не хотела, я не спасение, не нежность, не ласка… Он должен был получать от меня лишь справедливость, а здесь я даю ему все, что угодно, кроме справедливости. И отвечаю нежностью. Отвечаю наслаждением и радостью. Я не хотела… Но мне приятно. И все еще горько при воспоминании о неутолимой печали в глубине взгляда. И у меня нет сил сейчас его оттолкнуть. И я разрешаю себе тянуться. Зарываюсь руками в волосы Эрвина, аккуратно пальцами касаюсь выступающих скул. Слышу, как он улыбается, выдыхая, и в этой улыбке океан ласковой радости, и я на мгновение думаю, что, может, ему удастся захлестнуть океан безграничной печали в голубой радужке. — И правда, пойдем домой… — проговаривает Эрвин тихо, заводя обе руки мне за спину и мягко привлекая к себе. — Ты, кажется, замерзла… Домой… Это слово чувствуется на языке странным вкусом, звучит в мозгу чем-то… непривычным. Я вдруг совершенно внезапно задумываюсь о том, что уже давно нигде, пожалуй, не чувствовала себя как дома, а здесь… Не знаю, может быть, все дело в том, что эта местность похожа на те горные места, откуда я родом. Я прикрываю глаза на мгновение и с дрожью льну к Эрвину, склоняя голову к нему на плечо, обе руки кладу к нему на грудь, будто согревая ладони. Домой… а дома ждет уютное кресло, книга, а может, альбом с набросками, а еще мы можем заварить чаю и… На этом моменте я осекаюсь, представляя, каким странным сейчас может быть наше чаепитие, потому что, право слово, не знаю, что сейчас сказать… Да и не уверена, что нужно что-то говорить. Во мне какое-то странное чувство, я будто пребываю в глубоких раздумьях, и в то же время я не думаю ни о чем конкретном. Тяжело сосредоточиться… Ощущения и эмоции у меня почти всегда бегут впереди разума, затмевая некоторые мысли, сбивая. — Пойдем… — я рассеянно выдыхаю и, теперь стараясь не глядеть на Эрвина, отстраняюсь. Я позволяю взять себя за руку — точнее, я просто не сопротивляюсь и не пытаюсь высвободить свою кисть, когда Эрвин берет ее в свою ладонь, слегка сжимая. Я, в первый момент дернув пальцами, после неуверенно прижимаю их подушечками к его коже. Может, нужно было бы отстраниться, высвободить свою руку из его… Но почему-то мне сейчас кажется это глупым, неуместным… И в то же время держаться за его руку — разве это то, что я хочу сейчас? Я мысленно пожимаю плечами. Не знаю… Я почему-то не вырываюсь и не отстраняюсь. Это не кажется правильным, но кажется… моим решением. Будто я сама это выбрала… а ведь выбрала же? В конце концов, я не оттолкнула его раньше. Я сама потянулась к нему и — на этом воспоминании щека будто вспыхивает прочувствованным какое-то время назад ощущением — сама тогда прижала его руку к своей щеке. Свободной рукой Эрвин берет погашенный фонарь, оставленный на крючковатой ветке бревна, лежащего неподалеку. Ставит его на более-менее ровную поверхность бревна, снимает стеклянный колпак. Я наблюдаю за этим с неким интересом, мне, пожалуй, и правда интересно, хотя изначально, наверное, я играла любопытство, когда моей истинной целью было отвлечься от носящихся в голове ураганом мыслей. Хотя, как тут отвлечешься, когда я смотрю на причину своих ураганных мыслей… Эрвин достает из кармана спички и, сжимая безымянным пальцем и мизинцем коробок, ловко чиркает спичкой по серной поверхности. Первый раз спичка лишь высекает нескладные искры, а вот со второго у него выходит ее поджечь. — Научился, когда был без правой руки, — усмехается он смущенно, глядя на мое лицо, которое, наверное, выглядит весьма заинтересованным. Фитиль, к которому он подносит спичку, живо загорается, вспыхивая ретивым красно-желтым огоньком. Я хмыкаю, отводя глаза и улыбаясь. В самом деле, он сейчас так похож на юного мальчишку, который вовсю пытается похвастаться! Я не замечаю, как он реагирует на этот мой жест, но мне кажется, он улыбается в ответ и с этой улыбкой продолжает возиться с фонарем, пытаясь одной рукой надеть обратно стеклянный колпак и защелкнуть его. С этим он разбирается дольше, чем с поджиганием спички, но делает это уверенно, привычно, так, словно и это действие стало для него обыденным. А оно, наверное, стало: ему определенно приходилось не раз зажигать фонарь, когда он был без своей правой руки. Когда я возвращаюсь на Смита взглядом, он действительно чуть улыбается, внимательно следя за своими движениями, он весь погружен в свои мысли — как я была погружена в свои пару минут назад. Он прилаживает колпак от фонаря, у него снова не получается, стеклянный сосуд едва не падает, и Эрвин легко подхватывает его, пробует снова. И не отпускает мою левую руку, иногда сжимая ее сильнее, иногда ослабляя хватку. Я хмыкаю и неопределенно закатываю глаза на секунду. — Я никуда не сбегу, — произношу я, глядя на него чуть исподлобья с выжидающе-скептической усмешкой. Эрвин, отвлекшись, пару раз недоуменно моргает, глаза у него такие удивленные и непонимающие, что меня тянет смягчить улыбку. Эрвин Смит, ты серьезно думаешь, что, как только ты меня отпустишь, я пущусь в бега? — Спасибо… — проговаривает он после недолгой паузы и медленно, словно нехотя ослабляя сжатие, выпускает мою руку из своей. Обеими руками у него получается приладить колпак довольно быстро, и вскоре он уже держит в правой руке закрытый горящий фонарь. Левая рука тянется несмело к моей руке, я опускаю взгляд, неслышно выдыхая ртом. Первой реакцией, почти автоматической, было «одернуть руку», но это «почти» позволило подавить эту реакцию, почему-то я для себя уже решила, что не нужно. Где-то внутри, в глубине. И все же привычная враждебность не дает протянуть руку в ответ, осторожность по привычке сильнее того внутреннего, непонятного мне самой решения, потому я просто стою и смотрю вниз, чуть сжав губы. Может, после того, что произошло, глупо сопротивляться такому простому жесту, но я сопротивляюсь, только не так, как раньше, я… Меня тянет посмотреть в сторону, ну до чего же идиотская ситуация складывается… — …Можно? — кажется, голос у Эрвина слегка ломается от волнения, я поворачиваюсь к нему и, бросив беглый взгляд на сверкающие в полутьме глаза, легонько киваю. Моя рука чуть подается вперед и вскоре оказывается плавно сжатой в крепкой мужской руке. По пути назад, к дому, мы по большей части молчим. Я все еще не могу собраться с мыслями, Эрвин, кажется, видя мою растерянность, не решается много говорить. Иногда он спрашивает, не холодно ли мне — не знаю, может, у меня дрожат руки, или кожа прохладная. Я в данный момент не обращаю на это внимания. Если дрожь и есть, она, скорее всего, от нервозности. Я… все еще не знаю, что сейчас впустила в свое сердце. Не знаю, что заставило меня позволить поцелую случиться, понятия не имею, почему не отстранилась, когда нужно было… Нужно. Сейчас это слово чувствуется в недрах горла странно. Правда нужно было? Кому? Мне, наверное… Чтобы сохранить ту дистанцию, что должны держать судья и осужденный. Это было важно, наверное, и в то же время… Нужно. Нужна… Я нужна Эрвину, я и сейчас это чувствую: в трепетном, ласковом прикосновении, которым он держит мою руку, в его внимательном взгляде, заботливом тоне… Он нуждается во мне, он боится потерять. Может, конечно, это какая-то искусная игра — я лучше многих знаю, как мастерски бывший командор умеет играть в игры. Мне хочется его подозревать… Но я вспоминаю наполненные болью и отрешенностью глаза, и подозрения сами стыдливо отступают в тень, против моей воли. Я нужна ему — это то, что я сейчас чувствую в полной мере. — Здесь все же прохладно… — выдыхает Эрвин, глядя в небо, а потом переводит на меня взгляд. — Ты позволишь? — я на этот вопрос недоуменно вскидываю бровь, а Смит легко и ловко, будто в танце, привлекает меня к себе ближе и обнимает одной рукой за плечи. Я на миг напрягаюсь, замираю и, прочувствовав на плечах медовое, солнечное тепло, расслабленно выдыхаю и, качнув головой, улыбаюсь одними губами. Дрожь, хоть и была не от холода, унимается, мне кажется, я начинаю принимать то, что происходит, начинаю больше следовать своему решению, хоть все еще не понимаю, что именно я решила. Внутри целый клубок противоречий, и все же они разглаживаются, я ощущаю это, накал эмоций стирается, смягчается. — От моей рубашки толку сейчас мало было бы… — Эрвин, пожимая плечами, улыбается, я перевожу взгляд на рубашку, в которую он одет. Она и правда тонкая… — Так ведь лучше? — он смотрит на меня с такой искренней заботой и легкой рябью волнения, что я на мгновение, растрогавшись, теряюсь во взгляде небесно-голубых глаз, делаю короткий вдох. — Да… — отвечаю я непривычно мягким тоном, губы трогает улыбка, в которой я сама ощущаю капли душевной восторженности. Мне не было холодно, но эта попытка Эрвина окружить меня сейчас лаской не оставляет меня равнодушной, потому ответ сам срывается с губ, раньше, чем я успеваю подумать о том, стоит ли что-то такое говорить. Эрвин легонько кивает, улыбка на его губах становится мягкой и радостной, свободной рукой он берет мою правую руку, придерживает на весу — трепетно, осторожно, с каким-то изяществом, сравнимым с работой ювелира над хрупким хрусталем. Пальцы аккуратно проходятся по шраму, перечеркивающему мою ладонь, гладят с невесомой заботой, кажется, я чувствую дрожь в его руке. Ему до сих пор горько за тот случай? Я чуть опускаю голову и сама себе киваю. Возможно… Я, к своему собственному удивлению, стараюсь об этом не вспоминать. Эрвин иногда вспоминает — вот как сейчас, наверное. В такие моменты в его лице читается перечная горечь сожалений, он все еще жалеет, что упустил момент и не остановил меня… Но вслух об этом почти не говорит. Наверное, не хочет лишний раз заставлять меня гневаться. В дом, возвышающийся на поляне в темноте угловатой темной скалой, мы входим, перебрасываясь неудобными и ничего не значащими фразами. — Ну, вот мы и дома… — Да, пришли наконец-то… Я не знаю, зачем говорить о том, что и так понятно, но молчание кажется слишком режущим, сдавливающим, в нем оживают все потаенные мысли, сползаются змеями, снова сплетаются в клубок… Я не хочу думать. Просто потому, что мне кажется, если я начну — я стану сомневаться в моем туманном, неосознаваемом, но твердом решении. И в то же время мне нужно сомневаться, мне нужно отойти на шаг и оценить ситуацию трезво. Насколько умею… Но внезапно оказывается, что я, наверное, не умею. Все навыки куда-то подевались, я вопреки здравому смыслу хватаюсь за решение как за нить, тяну, иду за ним, и говорю, говорю, говорю, чтобы не думать. Наверное, мы с Эрвином оба сейчас выглядим очень глупо. Но я не знаю, на самом деле, что сделать, чтобы выглядеть «умно». Для меня в общих чертах такая ситуация не нова, да и для него, я думаю, тоже, и все же… Мы оба бывали на свиданиях раньше. У меня были отношения, у него тоже. Я этим не интересовалась, но помню, что слышала об этом. Просто сейчас для меня в конкретно этом случае есть что-то совсем новое, выделяющееся настолько, что я ловлю себя на мысли, что действительно не уверена в большинстве своих слов и действий. Меня ведут сейчас исключительно чувства — не опыт, не разум, а именно чувства, непонятные, но яркие, жгучие, захлестывающие. Я выгляжу спокойно, хотя внутри клокочет ураган. По лестнице мы поднимаемся молча. Тишина врывается в наш бессмысленный разговор как-то внезапно, неожиданно, поглощает все несказанные слова… Мы ступаем на балкон-коридор на втором этаже под неритмичный скрип половиц, под тот же нестройный звук доходим до комнаты Эрвина и останавливаемся, глядя друг на друга несколько секунд. Следующая дверь — моя комната, и мне бы уже уйти, плотно закрыться и хорошенько подумать, но я все стою перед Смитом, не зная, как отвести взгляд, а он смотрит проникновенно и ласково, любуется, легонько улыбаясь, и я вроде как должна смутиться и отвести взгляд, но не могу — захватывает блестящая голубизна радужки, кажущиеся бездонными зрачки, в которых теперь плещется какая-то слишком уж искренняя радость. Я хочу сделать свой взгляд строже, на секунду сдвигаю брови к переносице. Нелепо получается… Все равно рассматриваю его ведь, почти не моргая, а его руки, повесив фонарь на крюк у двери, ложатся мне на плечи, мягко сжимают. Эрвин делает шаг вперед и становится ко мне вплотную, ладони соскальзывают к моему лицу. Он медлит… Я замираю на каждом вдохе, и тогда, когда воздух застывает в легких, ярче всего ощущаю тепло прикосновений. Эрвин склоняется ко мне, секунду ждет, за эту секунду я прикрываю глаза, введенная в смятение снова такой близостью. Медленный дрожащий выдох взъерошивает мои волосы. — Доброй ночи, — моего лба касается поцелуй теплых, мягких губ, такой легкий, осторожный и нежный. Эрвин отходит назад, ласково улыбаясь, снимает фонарь с крюка и заходит в свою комнату, привычным жестом прикрыв дверь, а я делаю два шага в сторону своей и на полушаге останавливаюсь, почти потеряв равновесие и заставив доску под ногой недовольно скрипнуть. Один медленный и глубокий вдох очищает мысли, заставляет чувства замереть и обрести на миг форму. Я не могу разглядеть эту форму сквозь туман неопределенности. Но чувствую решение — то самое, непонятное, но горящее внутри. Потому разворачиваюсь на пятках и делаю два шага в сторону двери комнаты Эрвина.