Дом, окруженный лесом

Как я и ожидала, сожаления являются утром. Они и будят меня, заставляя раскрыть глаза резко, и я радуюсь, что не вздрогнула, почему — не знаю. Повезло, на самом деле… Меньше всего мне сейчас хочется разбудить Эрвина, который мерно сопит мне в затылок, обнимая меня крепкими руками. Я несколько секунд просто лежу недвижимо с открытыми глазами, вдыхаю и выдыхаю, ровно, четко, словно отсчитываю дыханием время. Затем, высвобождаясь из объятий, сажусь на постели, прикрывая наготу одеялом. Я ищу взглядом свою одежду, почти вся она оказывается разбросанной по постели, только брюки лежат на полу рядом. Я торопливо натягиваю на себя блузу и перетекаю на пол; легко подхватив брюки, я возвращаюсь на кровать и в нервной спешке одеваюсь нормально. Мне хочется сбежать. Стать сейчас тенью, исчезнуть, раствориться, будто бы меня здесь никогда не было, будто бы я не приезжала никогда в этот дом, чтобы разделить одиночество его теперешнего владельца. Одиночество… Я закусываю губу и чувствую, как въедается во внутренности ярость, жжет, жжет, выжигает раскаленным железом. Одиночество, а не постель, только почему я вчера об этом забыла, что меня заставило? Я ведь не забыла о своей ненависти к этому человеку, не отреклась от нее, я не забыла о том, что это монстр, убивший сотни, а может, тысячи… Я не забыла о том, что собиралась быть его карающим мечом, а вчера растворялась в ласке, подаренной им, и сама дарила ласку в ответ. Мои действия не походили на лезвие меча, почему я на это пошла, зачем я это сделала? Я ведь по-прежнему его ненавижу… Искренне, безумно, так, что аж до горечи, до огня, до крика… И все же я проснулась с ним обнаженной, я прекрасно помню, что вчера было, я в здравом уме и доброй памяти. Я почему-то это сделала, я на это согласилась, я помню все свои вчерашние чувства и эмоции, но когда пытаюсь воспроизвести их в душе, меня разрывает на клочки ярость и вина. Мне обидно, и я пытаюсь бороться с самой собой, оправдываться, огрызаться, все сваливается в бесформенный комок и застилает разум серым шумом. Раздражающим, жужжащим, его хочется выдрать из головы и выбросить вон. Я обнаруживаю себя сидящей на краю кровати в раздумьях и понимаю, что лучше убраться хотя бы в другую комнату. Быть может, тогда шум в моей голове станет тише… Я тихо поднимаюсь и подхожу к зашторенному окну, чуть приоткрываю серо-сизые льняные занавески. За окном небо такое же серо-сизое местами, облака прозрачные, но плотные, сквозь них свет проходит желтоватым маревом. Собирается дождь… Я вижу вдалеке хмурые ряды сосен, колыхающие ветвями под порывами ветра. Плевать… В дождь или в снег, да хоть в лавину. Я просто хочу отсюда убраться… — Доброе утро… Я поворачиваю голову на голос Эрвина и ловлю глазами довольный ласковый… раздражающий донельзя взгляд. Внутри меня передергивает, и сейчас я рада, что обычно у меня не слишком выразительное отражение эмоций. Я на секунду теряюсь, бегаю взглядом по полу, но это продолжается лишь секунду. Затем я снова поднимаю взгляд на мужчину и улыбаюсь. — Доброе, — мне кажется, что если я не улыбнусь сейчас, буду выглядеть глупо. Где-то из глубин неосознанного поднимается это чувство. — Как спалось? Губы Смита безмятежно растягиваются, он медленно моргает, я замечаю, как на ресницах отблескивают тусклые солнечные зайчики. — Потрясающе, — мне кажется, в его голосе звучит кошачье мурлыканье, мой взгляд невольно становится строгим. — И на удивление спокойно, — он бегло облизывает губы, а я бегло улыбаюсь, не внося в свою улыбку никакого значения. Это просто жест вежливости. — Я рада, — киваю я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Я на кухню… — не дожидаясь какой-либо реакции, я приоткрываю дверь и проскальзываю на балкон, отправляясь к ведущим вниз ступенькам. На кухне я действую быстро. Наполняю флягу водой, вскипяченной вчера, получается где-то половина, но я об этом не задумываюсь, мне хватит. В горах есть источники. Я знаю несколько в округе. А там дальше разберусь. Я родилась и выросла в горных лесах, здешняя местность мне почти что родина. Я найду выход. Из еды я тоже почти ничего не беру. Немного хлеба, сыра, овощей, небольшой мешочек вяленого мяса. Закончив сборы, оглядываю себя. Одежда на мне удобная, подойдет… Можно было бы захватить куртку, но… разберусь. В моей сумке всегда лежат спички, нож и мягкая шерстяная шаль. Мне действительно этого хватит. Всего этого… Эрвин спускается довольно быстро — чайник, что я поставила на плиту, еще не успевает закипеть. Эрвин улыбается так же безмятежно и блаженно, как и ранее в постели, я отвечаю несмелой улыбкой — пусть будет несмелая, — и прячу взгляд. Все это, наверное, выглядит так, будто я очень смущаюсь из-за случившегося, и, впрочем, наверное, это мне на руку — Смит ведет себя осторожно, словно боясь спугнуть, держит дистанцию, но все равно эта его загадочно-ласковая улыбка злит настолько, что я еле сдерживаюсь. Кажется, еще секунда, последняя капля — и я от всей души изолью свой гнев и выскажу все, что сейчас думаю… А что я, собственно, думаю? Эта мысль застает меня врасплох, когда я, бросив короткое «Я охотиться», выскакиваю из дома и торопливо отправляюсь в конюшню. Мыслей у меня в голове целый рой, но вычленить одну не выходит, она не дается, ускользает, сплетается обратно в клубок с остальными. Мне хочется отмахнуться от их назойливого жужжания и неуловимости. Я раздраженно засовываю руку в волосы и встрепываю их, чтобы отвлечься. Жест получается дерганным и слегка болезненным. Когда я открываю дощатую дверь конюшни, Скаут, повернувшись ко мне, недовольно фыркает. Ему не нравится то, что я собираюсь сделать, он не любит, когда я его седлаю и езжу на нем верхом, а мне, напротив, нравится его своенравность. Но это сейчас не имеет никакого значения. Я знаю, что Скаут меня не сбросит, он будет слушаться, в конце концов, я давно уже его объездила, так что я просто наспех прилаживаю седло к лошадиной спине и, надев уздечку, вскакиваю верхом, не обращая внимания на недовольное ржание. Скаут слегка трясет гривой, но послушно выходит из стойла, а затем и из конюшни, и, оказавшись снаружи, я тотчас же пускаю его иноходью, промчавшись по поляне перед домом. Краем глаза я замечаю Эрвина, вышедшего на крыльцо, память сохраняет растерянное выражение его лица, а затем я смотрю только вперед. Мне кажется, я в седле уже несколько часов, за это время быстрая иноходь Скаута несколько раз сменяется размеренным быстрым шагом. В такие моменты я жалею о том, что выносливости у Скаута поменьше, чем у моей Майлы — Майла из островной породы, она могла хоть весь день скакать быстрой рысью. Но я прекрасно понимаю, что лошади нужно отдыхать. Потому когда он устает и сбавляет скорость, я не пришпориваю его, а просто терпеливо жду какое-то время. За это время я успеваю рассмотреть окружающий пейзаж. Я изначально скачу, не разбирая дороги, и вокруг меня в какой-то момент появляются прежде невиданные просторы. Мне кажется, я уже перебралась за соседнюю горную гряду — какой-то перевал я точно миновала, Скауту пришлось неслабо попрыгать по камням, — теперь передо мной незнакомые поля, заросшие разнотравьем, на некогда разъезженной дороге трава достает коню до середины ноги. По пути мне встречается разрушенная деревенька, в которой из, навскидку, двадцати домов осталось только два, и те оказываются покосившимися и держащимися на нескольких щепках. Я с тоской провожаю взглядом почерневшие от времени доски и снова смотрю вперед. Одно поле сменяется другим, тут растут ромашки, а там — высокий пырей, наверное, мне по колено. Цвета в преддверье грозы тусклые, темные, мрачные, местами в жгуче-изумрудной тени чувствуется будто угроза, но она не заставляет меня поежиться, как и ветер, пронизывающий блузку сквозь мельчайшие отверстия между нитями ткани. Ощущение такое, что холода я не чувствую, хотя я ощущаю кожей, вполне — холодно, до дрожи, которой нет. Здесь я… далеко. Далеко от Эрвина и его раздражающе-ласкового взгляда, далеко от того, что произошло, далеко от дома, наведаться в который было, пожалуй, моей самой большой глупостью. Я скачу вперед, воздух, рассекаемый нашим со Скаутом порывом, развевает мои волосы, путает их и взъерошивает, я скачу навстречу дождю, навстречу буре, шторму, тому, что надвигается черной тучей впереди, надеясь в этом буйстве стихии потерять то, что меня тревожит, только… Когда Скаут в очередной раз устает и переходит на шаг, я и вовсе его останавливаю, спрыгиваю с седла и, выпрямившись, выдыхаю. Рассеянно погладив белую встрепанную гриву, я переступаю небольшую канаву, еле видную в густой траве, и захожу в заросли высокой репы. Мелкие желтые цветы в окружающем полумраке кажутся светящимися, все поле непреклонно сияет перед угрозой темно-серых туч, клубящихся вверху. Порыв ветра резко наклоняет высокие тонкие стебли, бросает мне в лицо пряди моих волос, которые я подхватываю руками, заправляю назад и зарываюсь в них пальцами. Где-то вдалеке рокочет гром, ветер свистит в деревьях близлежащей лесополосы. Я сдавливаю голову руками и закрываю глаза, вдыхая насыщенный свежим дождевым запахом воздух. Мысли… То, от чего я в первую очередь хотела сбежать. Они никуда не делись. Они возвращаются, они снова сплетаются в клубок, раскалывают сознание, тянут в разные стороны, вызывая нарастающее раздражение напополам с отчаянием. Куда мне дальше бежать? Где-то вспыхивает молния, совсем близко, я вижу вспышку даже сквозь закрытые веки, а затем гром на секунду оглушает, срываясь раскатом и будто заставляя звуком пригнуться и травы, и деревья. Я стою в поле репы, укрытая до пояса высокими стеблями цветов, ветер хлещет по лицу и выдергивает волосы, я облизываю и кусаю губы, заставляя себя хоть как-то упорядочить ураган мыслей в голове. Я… Я будто в тупике, хотя вокруг меня кажущиеся бескрайними просторы. Я словно хожу по кругу, пытаясь его разорвать и все равно возвращаясь в исходную точку. Я не могу убежать… Я не могу… Я хочу забыть все, что случилось прошлой ночью, прошлым вечером, на прошлой неделе, в прошлом году… Я хочу забыть все, что произошло с тех пор, как я однажды вечером вышла на поляну к дому бывшего командора разведки и сказала, что остаюсь у него жить. Я хочу выбросить это из памяти и из жизни, но сейчас так же отчаянно понимаю, что не могу. Это одиночество, которое я помню… Оно всегда было в глубине его глаз. Всегда, сколько я его помню. Одиночество как спутник жизни, в какой-то момент оно начало делать больно и мне, не только ему. Одиночества никто не заслуживает, даже монстры… Да, он чудовище, но мне невыносимо больно почему-то даже подумать о том, что он снова будет одинок. Я не понимаю, почему. Я искренне хочу вычеркнуть его из своей жизни, пойти другой дорогой, и в то же время искренне осознаю, что не могу позволить ему снова быть одиноким… Ведь это одиночество исчезло из его взгляда как раз тогда, когда он пустил меня к себе в свой новый дом. Он тогда будто нашел то, что искал, он тогда будто по-настоящему смог почувствовать, что он не один, и я не знаю, почему, я не понимаю, что сделала именно я, ведь раньше вокруг него было множество людей, и он все равно был будто всегда сам по себе… Я не могу разобраться, да чтоб его, я даже ворох мыслей упорядочить сейчас не могу! Но почему-то чувствую. Это было глупо, хоть это и был правильный выход. Мне стоило бы сейчас сбежать и позабыть обо всем, так я бы осталась в ладу с той частью себя, которую я всегда считала справедливой… Только я не могу, и это раздирает до стона, до дрожи, до напряжения в стиснутых пальцах, которые тянут волосы не хуже усилившегося ветра. С моих губ срывается изможденный стон, я выпускаю пальцы из волос и на секунду прикрываю рот. А затем разворачиваюсь и нетвердым тяжелым шагом направляюсь обратно к Скауту, который пожевывает траву на обочине давно заросшей дороги. Когда я подхожу, конь поднимает белую голову и медленно моргает, глядя на меня будто с осуждением. Я выдыхаю и бессильно прижимаюсь щекой к холодному лошадиному носу. — …Мы не можем его бросить, правда, Скаут? — проговариваю я, рассеянно гладя шелковистую белую гриву. Мне кажется, конь раздраженно закатывает глаза. Еще бы! Наверное, если бы он умел — он бы с удовольствием прикрыл копытом глаза в усталом жесте. Я прекрасно знаю, что Скаут с самого начала был недоволен происходящим, я сама по себе ему не нравлюсь, а уж то, что я удумала тогда — тем более. Он и не собирался бросать хозяина, это я заставила его умчать меня в незнакомые просторы, не оставив выбора. Что ж… Теперь идем обратно, Скаут… Твоя всадница — очень глупая женщина. Я бы сказала, что в таких ситуациях мне никогда не давался рациональный и трезвый анализ, да только… У меня и ситуаций-то таких раньше не было. Я взбираюсь в седло, а Скаут снова недовольно фыркает. Я вздыхаю и чуть пинаю коня в белые бока, заставляя идти сначала быстрым шагом, а потом уже и иноходью. Местность вокруг новая, незнакомая, но, к счастью, у меня отличная визуальная память, я, даже не обращая пристального внимания, запомнила множество ориентиров по пути. Зачем? Я с дрожью медленно выдыхаю, и меня одолевает почти истерический смех. Я будто знала, что захочу вернуться. Правда, «захочу» — здесь слово странно неуместное. Мне тяжело назвать свое решение желанием, я скорее будто не могу поступить по-другому, это будто долг, обязанность, которую я на себя взвалила и от которой не могу отступиться… А может, все-таки… Я стискиваю зубы и неосознанно жестом заставляю Скаута ускорить бег. Конь недовольно дергает головой, угрожая перейти на галоп, если я не успокоюсь. Я пытаюсь взять себя в руки. А получается из рук вон плохо! Я стараюсь сосредоточиться на дороге, отмечая взглядом запомнившиеся мне детали. Два поваленных дерева рядом с заросшим новыми гибкими ветками пнем, крупный валун, выступающий на дорогу… Там дальше будет разрушенное поселение, и вскоре я действительно пролетаю верхом между останками домов, покосившимися ошметками стен и заборами, от которых остались только одинокие колья. Ощущение внутри раздражает и жжет. Я уже хочу назло этому жжению повернуть обратно и таки убежать, исчезнуть из этого места, найти себе другой дом, другую жизнь… Я не хотела этого всего. Я не собиралась испытывать это необъяснимое чувство, которое колет под грудью, перехватывает дыхание при вдохе, щиплет солью в глазах, заставляет выдыхать рвано и с дрожью… Я не хотела, мне нужно было лишь быть помощником и компаньоном, больше ничего, больше… Но я упрямо рвусь назад после всего, что случилось. После всего, что не входило в мои планы. После всего, что нужно, нужно, нужно оставить позади, отбросить, забыть, закрасить белым. Я упрямо несусь обратно, потому что чувствую, что сейчас глаза, полные одиночества, смотрят в стремительно опустевшую гостиную или на поляну перед крыльцом. Конечно же, Эрвин все понял. Я заметила это еще тогда, в том его взгляде, с которым столкнулась, когда убегала. Там было осознание, понимание, изумление такое, будто у него разом весь воздух из легких выбили, мне тогда было все равно, а сейчас я вспоминаю этот взгляд и снова неосознанно подгоняю Скаута. Руки стискивают узду до побеления в костяшках пальцев. Ощущение такое, что я снова мчусь наобум, только оно ложное — я ведь знаю, куда держу путь. Просто дорога вокруг сливается в один калейдоскоп из красок и форм. Я будто из всего этого выделяю только конечную цель… Эрвин, когда я вернусь, я обязательно спрошу, зачем мне это все… Ливень застает меня на перевале. Просто срывается с неба тяжелым, обильным, хлещущим с огромной силой водопадом, и я за один миг вымокаю до нитки. Волосы налипают на лицо, убрать их одним взмахом головы уже не получается. Приходится убрать руки с узды и наспех завязать на затылке узел, который при скачке в скором времени обязательно рассыплется, но, в конце концов, это хоть какое-то спасение. До этого меня просто гнал в спину порывистый, холодный ветер, толкал и хлестал путающимися прядями моих волос по лицу. Гром раскатами рычал где-то далеко, казалось, повернув назад, я стала от него удаляться, вспышки молний тускло сверкали где-то на периферии, я даже перестала обращать на них внимание. Сейчас же на меня обрушивается будто все разом: и ливень-водопад, и вспышка молнии совсем рядом — кажется, что она даже ударила где-то неподалеку, быть может, за соседним скальным выступом, — и гром, заставляющий инстинктивно пригнуться. К счастью, я могу не беспокоиться о том, что Скаут, испуганный громким звуком, рванет галопом по бездорожью. Скаут, в отличие от Майлы, не боится грозы. Так интересно… «Я до сих пор помню повадки и привычки Майлы», — пронзает разум совершенно посторонняя сейчас мысль. По склону мы спускаемся осторожно, приходится значительно замедлиться. Земля почти сразу же после начала дождя превратилась в вязкое размытое болото, и потому я не могу иногда гнать Скаута даже быстрым шагом. Да он мне и не позволяет: иной раз, когда я забываюсь и толкаю его в бок, чтоб шел шустрее, недовольно ржет и упрямо мотает головой. И не ускоряет шаг. Правильно, думаю я. Так мне, глупой женщине, и надо… Даже конь в этой ситуации умнее меня. Не надо было убегать, чтобы сейчас не приходилось спешно бежать обратно. Я выдыхаю и прикрываю глаза на секунду. Где-то раздается раскат грома, совсем недалеко, но меня он не тревожит. Я все еще сомневаюсь. И знаю, что куда бы я ни повернула сейчас, я буду сомневаться. Меня будут разрывать на части противоречия, ненависть будет бороться с состраданием, буйство — со смирением, отрицание — с принятием. Вчера… это был мой выбор. Как бы я ни пыталась сейчас отказаться, перечеркнуть это, я сама это выбрала и сама позволила. Пора быть взрослой девочкой, пора отвечать за свои поступки. В конце концов… Я же когда-то сама решила, что останусь до конца с человеком, которого я ненавижу, но который очень и очень одинок. Я решила не отступаться от своего решения… Вспомнить бы то настроение, то рвение на грани азарта — может, оно придаст мне сил и выдержки. Спустившись к предгорью, я стараюсь вести Скаута по мелколесью возле подъема — здесь в грозу безопаснее всего. Молния всегда бьет в самую высокую точку на местности, а здесь высокие точки все на хребте. В поле мы будем открытой мишенью для опасной вспышки. Но в какой-то момент нам все же приходится выйти на открытую местность. Я не знаю здешнего мелколесья, путь к перевалу я держала по дороге, которая пролегает посреди поля, а затем сворачивает вправо к ущелью, поднимаясь по его склонам к перевалу. Мы можем заблудиться, попасть в тупик, из которого придется долго выбираться, теряя время. Я в полной мере осознаю, что продрогла до костей, и, вынув из сумки шерстяную шаль, торопливо обматываю плечи, прикрывая грудь и завязывая длинные концы за спиной. Шерсть греет даже мокрой, жаль, от самой влаги не защищает. Дождь все так же хлещет водопадом, тяжелые капли увесисто стучат по лошадиной спине, по моей голове и рукам. В горах бывают затяжные грозы, и я радуюсь, что эта проходит без града. Тогда точно пришлось бы уводить Скаута обратно в лес, чтобы укрыться под деревьями. Вокруг стоит густая, льдистая серость, из-за потоков дождя уже в радиусе нескольких метров очертания теряют четкость, становятся туманными и размытыми. Но дорога проглядывается, хоть она и изрядно заросла травой. В какой-то момент она становится мне знакома не только из событий сегодняшнего утра — этой дорогой мы с Эрвином несколько раз ездили в поселок. Отсюда путь лежит через небольшой отрезок леса, затем нужно пересечь пару холмов, кое-где разрезанных узкими лесополосами. Эту дорогу я уже помню как свои пять пальцев, хотя не слишком часто по ней каталась. Я выдыхаю и чуть придерживаю поводья Скаута. Теперь он недовольно ржет уже из-за того, что я заставляю его сбавить ход. Он, в целом, не так сильно и разогнался, я просто… Я просто по-идиотски мокну под ливнем и ощущаю очередной гребаный приступ нерешительности. Когда я приеду… Когда я вернусь, что я скажу? Как мне себя вести? А как поведет себя Эрвин? Как мы будем продолжать жить под одной крышей, видеться каждый день, говорить друг с другом? Что мы будем делать с нашим… с этим нашим общим прошлым? Одинокая фигура в коротком плаще на обочине дороги сперва кажется мне миражом. Дождь и ветер иногда создают оптические иллюзии, которые будто так и норовят сбить меня с толку еще больше. К счастью, в дороге я не путаюсь, да и не путалась с самого начала. Прошла почти в точности тот же самый путь — один участок на склоне пришлось объехать, так как Скаут слишком уж скользил копытами на размокшей земле. Я несколько раз моргаю, решив, что сейчас принимаю за человеческую фигуру какой-нибудь старый придорожный столб — здесь осталось несколько таких. Однако силуэт приобретает все больше человеческих очертаний, приближается, через несколько секунд я уже различаю движения, а еще через пару — понимаю, что мне напоминает этот короткий плащ. Зелень ткани поблескивает в серости дождевых потоков, и я полностью уверена, что сзади у путника на плаще красуется рисунок двух крыльев, светлого и темного. Я невольно вздрагиваю и подношу пальцы к губам. Эрвин, чтоб тебя… ты… ты как до этого додумался?! Скаут, кажется, каким-то образом почуяв хозяина, с шага срывается на мелкую иноходь, я пытаюсь придержать его за поводья. Конь недовольно дергает головой, но соглашается на компромисс — переходит на быстрый шаг. Мое сердце колотится как сумасшедшее, а во рту мгновенно пересыхает. Я ведь… Я не ожидала так быстро, я еще не нашла слова… Даже чувства не нашла, с которыми собиралась войти в дом и встретиться с взглядом внимательных голубых глаз… Я осекаюсь, стараюсь вдыхать полной грудью, но вдохи с выдохами получаются дрожащими. Я чувствую себя откровенно по-идиотски, стараясь сохранить остатки собственной гордости и невозмутимости. И, кажется, чем больше стараюсь, тем быстрее их теряю. Скаут подходит к путнику вплотную, я вижу чуть выглядывающие из-под капюшона растрепанные светлые волосы, а конь замирает на месте после властного и твердого «Скаут, стоять». Эрвин легко ловит поводья лошади одной рукой, даже не глядя, я не сомневаюсь — ему этот жест слишком знакомый, родной. Я молчу и быстро облизываю губы, выпрямляюсь в седле — хотя бы так я выгляжу гордо и непреклонно, даже возникает чувство, будто в моем поведении нет ничего такого, не за что меня винить или ругать. Впрочем, это ведь правда так и есть… Только ощущение внутри слишком уж дурацкое, только бы не отвести взгляд, только бы не отвести… Эрвин поднимает на меня глаза, лед голубой радужки обжигает странной смесью чувств. Эрвин злится, я отчетливо это чувствую и понимаю. Я уже давно начала замечать, что, когда он на меня злится, он часто молчалив и до крайности сдержан. Плотно сжатые губы и строгий взгляд выдают плохо скрываемый гнев, но вместе с тем в глазах плещется огромное облегчение, даже счастье, безумная радость, как у путешественника, который после нескольких дней плутания в лесах находит наконец-то живительный пресный источник. Я от этого взгляда опешиваю. Теряюсь и понимаю, что тем более не знаю, как реагировать сейчас на происходящее, на нашу встречу, на этот взгляд, что одновременно и укоряет, и ласкает, от которого веет холодом и теплом в один и тот же миг. Чувства скручиваются в тугой узел, встающий поперек горла, и я, встряхиваясь, решаюсь уколоть первой, открываю рот, чтобы сказать несколько уместных замечаний по поводу того, что Смит натянул на себя плащ островного разведкорпуса. — Освободи стремя, пожалуйста, — он заговаривает первым. Его голос тихий, глубокий, но четкий, каждое слово звучит и как просьба, и как приказ одновременно. Я хочу фыркнуть, оскалиться, мне хочется противостоять этому его твердому тону, я не собираюсь слушать его приказы, и в то же время я понимаю, что теряю все вертящиеся на языке слова, проглатывая их, забывая, потому что… это бессмысленно. Я понимаю, что если я ослушаюсь, он просто… не сделает ничего. Только повторит снова. И снова. И снова, если я продолжу сопротивляться. Мы стоим как два идиота посреди поля, посреди бушующей, сходящей с ума стихии. Дождь заливает мою одежду, волосы, лицо, мне кажется, на моем теле не осталось ни одного сухого места, ветер пробирается сквозь одежду и холодит, заставляет покрыться мурашками. От хваленой шали я чувствую какое-то тепло, но его невероятно мало, оно нестойкое и ускользает при малейшем усилении ветра. Мы оба простудимся, точно, а я ведь и так собиралась возвращаться… Моя гордость, если она и была, в очередной раз потерялась — теперь на поле желтой пестрой репы, когда я решила, что просто не могу оставить Эрвина одного в этом доме, не могу его бросить, не могу позволить его одиночеству снова поселиться в глубине его зрачков. Это не мое дело и не моя ответственность, но все же… я могу что-то с этим сделать, я уже поняла это, да и я ведь собиралась… Мысли снова спорят и грызутся друг с другом. «Собиралась, но не подписывалась на то, что произошло вчера», «Пора уже перестать упрямствовать в своем решении и вспомнить о благоразумии», «Все вышло из-под контроля, пора найти более спокойное место и расставить все по полочкам»… Я раздраженно вынимаю одну ногу из стремени, отталкиваюсь и подвигаюсь вперед, усаживаясь на передний край седла. Вытащив вторую ногу, я чуть выпрямляюсь, прогибаясь в спине и глядя вперед, оставив уже это гребаное стремя и ожидая. Хочется расплакаться от какой-то внезапной, стремительно сжавшей сердце детской обиды, но я держусь, я же… гордая девочка. И сильная. Уж кому-кому, а Эрвину Смиту я свою слабость точно не покажу! Эрвин, держась за седло, взбирается и садится позади меня. Кажется, он решает не тратить время на регулировку длины стремени, так как, сразу же взобравшись в седло, он чуть ударяет Скаута в бока и негромко командует: — Пошел. Конь послушно трогается с места и быстрым шагом перебирает по разбитой дождем земле, в грязи которой утонули мелкие травинки. Я стараюсь смотреть вперед и не ощущать этого идиотского дискомфорта от того, что Эрвин сидит позади меня, мои ноги почти лежат на его ногах, а сама я, так получается, почти сижу у него на коленях. В какой-то момент он перебрасывает поводья в правую руку, придерживает их. Я слышу за спиной некоторую возню и шелест мокрой ткани, меня тянет любопытство посмотреть, что же он там делает, но не проходит и минуты, как он нахлобучивает на меня плащ и, чуть помогая себе правой рукой, застегивает его на моей груди и накидывает на мою голову капюшон. Я в один момент вскидываюсь, собираюсь возразить, меня внезапно выводит из себя эта «трогательная забота», это заставляет меня ощущать себя еще более по-дурацки, еще более… глупо. Я не знаю, что это за идиотское ощущение, но от него тянет разреветься и заколотить руками по кромке седла, дать волю эмоциям, а то и вовсе соскочить с лошади и отправиться на все четыре стороны, лишь бы подальше. Мне сейчас не хочется находиться рядом с Эрвином… Почему я об этом не подумала раньше? Почему не учла вероятность такого развития событий? Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться, в конце концов, я многого не учла. Эта мысль злит еще больше, мне определенно нужно сорваться, выплеснуть хотя бы частичку своего гнева, я разворачиваюсь к Эрвину, чтобы что-то сказать хотя бы о том же пресловутом плаще… А еще о том, что он совсем придурок — натянул на меня плащ, видя, что на мне уже есть шаль, а сам остался в одной рубашке, которая уже, кажется, насквозь промокла. Я зло сверлю его взглядом и сглатываю, уже собираясь выдать гневную речь, когда он замечает мой взгляд. Я вздрагиваю от плещущихся в радужке печальных голубых льдов. Печальных, все еще разгневанных, удрученных, но все же в них отражается сейчас какое-то… спокойствие. Умиротворение даже. Я ощущаю, как в глазах начинает предательски щипать, и поджимаю губы, меня неимоверно злит это… все. И слова, как назло, куда-то опять теряются. — Все хорошо, — произносит Эрвин глубоко и звучно в ответ на мой взгляд. Я молчу и выдыхаю, я не соглашаюсь, но и не говорю ни слова поперек. Только в какой-то непонятной мне самой прострации смотрю, как струи ливня заливают его лицо, спутывают растрепанные и налипшие на лоб волосы, пропитывают ткань рубашки, делая ее темнее, тяжелее и заставляя налипать на кожу… Когда мы добираемся к дому, на дворе стоят уже синие сумерки. Дождь слегка утих, перестал лить неистовым ливнем, капли теперь не такие тяжелые, да и кажутся медленными, ленивыми в чем-то. Будто дождь и сам не рад, что идет, просто вынужден продолжаться. Эрвин спрыгивает с лошади первым и протягивает мне руку, чтобы помочь спуститься. Я презрительно фыркаю и, демонстративно отвернувшись, спускаюсь по другую сторону. Скаут относится к этому спокойно, он и вовсе после того, как я с него слезаю, неспешно опускает голову и принимается щипать траву под ногами. Я получаю даже какое-то моральное удовлетворение: я все же проявила свой гнев, выразила свою злость. Правда, к этому ощущению примешивается странное чувство, горькое на вкус, будто специально аккуратно жгущее иглами по нужным местам в душе. Мне не хочется сейчас смотреть на Эрвина, но беглым взглядом, еще когда он пытается подать мне руку, я отмечаю, что он промок до нитки. Это вводит меня в необъяснимое замешательство, и, наверное, именно это замешательство служит причиной тому, что я все-таки позволяю взять себя за руку и отвести в дом. Эрвин не сжимает мою руку своей, а я не вырываюсь, просто молча иду за ним, на периферии неосознанно отмечая, что у него горячие руки. Хотя, может, это ощущение создано лишь контрастом — мои явно продрогли, как и ноги, как и, впрочем, все остальное. В полной мере я ощущаю это только сейчас, когда мы входим в дом, и широкая гостиная принимает нас в свое теплое лоно. Камин справа от меня дышит живительным теплом, хоть угли в нем и благоразумно погашены. Но, наверное, они не успели еще остыть. — Пожалуйста, переоденься в сухую одежду, — Эрвин, не глядя на меня, находит на крюке у двери лампу и, отыскав на каминной полке спички, зажигает ее. — Нужно расседлать Скаута сначала! — возражаю я — кажется, лишь затем, чтобы возразить. — Скаут подождет, — Эрвин снимает обувь, и шлепая мокрыми ногами по полу, направляется в сторону ванной комнаты. — Я сам его расседлаю. А ты иди переодевайся, пожалуйста. Я закатываю глаза и фыркаю. В очередной раз меня настигает понимание, что спорить в этой ситуации бесполезно. Эрвин повторит еще раз, еще раз и еще раз. А страдать из-за нашего спора будет Скаут, который до сих пор ждет на улице под дождем. Кроме того, дают о себе знать мои промокшие ноги, потому я, зябко поеживаясь, снимаю невысокие сапоги, затем сбрасываю с себя плащ, с которого стекают локальным ливнем струи воды. И, чувствуя, как промокшие носки липнут к полу, отправляюсь на второй этаж в свою комнату. Закрыв дверь, я на секунду откидываюсь на нее спиной, устало прикрывая глаза, а затем изможденно выдыхаю и отлепляюсь от нее, неспешно продвигаясь к шкафу и по пути сбрасывая с себя на пол вымокшую, влажную одежду. От тепла дома начинает клонить в сон, словно меня вытащили из снегов и сразу же обмотали теплым, мягким одеялом. Непрошенные воспоминания о прошлой ночи лезут в голову, я стараюсь выровнять внезапно сбившееся от раздражения дыхание, на мгновение замираю, глядя в одну точку… Зачем я все это… Стоя в одном белье у матового деревянного шкафа, разрисованного веселыми синими лепестками, я обхватываю себя за плечи и поеживаюсь, а затем, прогнав нахальное марево воспоминаний, достаю с полки теплые фланелевые пижамные штаны и чуть потянутую, слегка посеревшую от времени майку. Когда я натягиваю штаны, ногам сразу становится тепло и уютно, майка каким-то образом заставляет меня почувствовать, будто моя кожа почти обсохла, однако когда я встряхиваю волосами, капли с них прохладными прикосновениями растекаются на плечам, спине и груди. Мне почему-то это кажется даже забавным. Достав с другой полки оранжевую вязаную кофту с веселыми, сплетенными крючком цветами, я набрасываю ее на плечи, не продевая руки в рукава, и, завязав рукава на груди, отхожу к кровати и сажусь на ее краешек. Я снова здесь, в этом доме, рядом с этим человеком, и я снова не знаю, что делать… А я ведь знала, что сомнения будут одолевать меня и по возвращении. Что бы я ни решила — я все равно буду сомневаться. Чувства будут метаться, разрывать напополам, они не улягутся по первому требованию, не дадут желанного покоя по моему приказу… А в глазах Эрвина больше нет одиночества. Почему у меня такое дурацкое ощущение, что в тот миг, когда мы встретились на дороге под проливным дождем, он словно снова начал жить? И я осекаюсь, вспоминая. Загибаю пальцы, сбиваюсь со счета, начинаю снова и после третьей-четвертой попытки плюю на это занятие… Наверное, ему было бы нескончаемо больно прожить оставшиеся ему годы уже в какой-то мере мертвым… Мельком взглянув на часы, я замечаю, что здесь я нахожусь недолго. Хоть время и кажется мне растянутым в этом расслабляющем облаке тепла, которым окутывает меня комната, часы показывают, что прошло всего лишь десять минут. Волосы по-прежнему влажные, и с их кончиков спадают прозрачные дождевые капли, я вспоминаю слова Эрвина про то, что мне следует высушить волосы. И снова закатываю глаза. Тянет сделать назло — может, даже выйти обратно под ливень, чтобы заставить его забыть свою привычку мне приказывать. Но я неожиданно достаточно отчетливо понимаю, что этим я наврежу только себе. Я действительно серьезно промерзла в дороге, и, боюсь, могу серьезно простудиться — слечь с температурой, к примеру… А этого сейчас мне определенно не хочется. Потому я решаю, что нужно спуститься вниз и хотя бы закипятить чайник. Когда я достигаю последней ступеньки лестницы, я застаю Эрвина вовсю хозяйничающим на кухне. Дрова уже резво потрескивают в печи и в камине, тяжелый ребристый чайник возвышается на металлической плите, от которой волнами по воздуху идет жар. Я замечаю, что сам Эрвин до сих пор в промокшей одежде, его рубашка облегает мускулистую спину и в некоторых местах сжимается складками; волосы его хаотично торчат в разные стороны, и я ловлю себя на мысли, что, наверное, спереди они спадают ему на лоб несколькими смешными прядями. Обернувшись, мужчина замечает меня и, оторвавшись от кухонного стола, делает несколько широких шагов ко мне, попутно хватая что-то со спинки дивана. — Держи, — останавливаясь рядом со мной, он протягивает мне полотенце и, мягко улыбнувшись одними уголками губ, напоминает: — Высуши волосы. Я чуть дергаюсь назад, принимая «защитную» позицию, но в следующую же секунду опускаю глаза, вновь ощущая себя безмерно глупо. Его взгляд… Теперь в зрачках отражается талый лед, теплое сияние которого заставляет растеряться на мгновение. Я чувствую себя… странно. Я все еще желаю оскалиться и дать отпор, и в то же время ощущаю себя неловко, когда смотрю на промокшую одежду Эрвина, на взъерошенные волосы, на его явно уставший и измученный вид. Измученный, но какой-то до странного удовлетворенный, будто этот человек только сегодня освободился от огромного валуна, который до этого таскал на своих плечах целую вечность. Мысль о том, что Эрвин наверняка продрог не меньше меня, а может, и больше, перебивает другая — о том, что и поделом ему: не стоило за мной следовать! Но, к своему удивлению, я тут же спохватываюсь и заталкиваю вторую мысль в самую глубину, строго пригрозив устроить взбучку, если покажется сейчас еще раз. В конце концов, он позаботился обо мне. Хотя не должен был — я умчалась, не предупредив его, и даже увела, получается, его лошадь. И он продолжает сейчас обо мне заботиться… Придурок, конечно… Как будто не знал, чем это может обернуться! Тоже мне, стратег хренов! Я продолжаю внутренне отпираться, но все же принимаю из его рук полотенце, избегая прямого взгляда в глаза. — Хорошо, — я не смотрю на Эрвина, но догадываюсь, что он улыбается. Тон такой — теплый и улыбчивый. — Теперь займусь Скаутом, — он разворачивается и отходит к двери, через полминуты хлопает дверь, плотно прижимаясь к косяку, а я, протирая влажные волосы, отправляюсь к плите, на которой чайник уже вовсю пускает белые клубы пара. Когда Эрвин возвращается, снимает плащ и ботинки, проходит вглубь гостиной, я уже, кажется, минут двадцать читаю, растянувшись на диване и укрывшись темно-красным пледом. На подставленной рядом табуретке, которую я решила использовать в качестве тумбочки, стоит округлая горчично-коричневая чашка, наполовину наполненная уже порядком остывшим чаем. Тепло от камина приятно греет плечи, а ноги греются под пледом, я искоса бросаю на мужчину взгляд, а затем с почти аристократической гордостью возвращаю взгляд в книгу, чуть выпрямившись и приосанившись. — Чай на… — проговариваю я и осекаюсь, закатив глаза и изможденно выдохнув. Я идиотка. Ведь чай, что я заварила Эрвину минут двадцать назад, наверняка уже остыл, и теперь в нем нет большого смысла. Та маленькая толика заботы, которую я хотела проявить в качестве благодарности за то, что он попытался позаботиться обо мне, хоть и по-дурацки, оказалась бесполезной тратой времени из-за того, что я не рассчитала время. Я даже позволяю себе легкую усмешку. Кажется, мы оба иногда проявляем заботу самыми дурацкими и бесполезными способами. Тяжело вздохнув, я выныриваю из-под пледа и ставлю ноги на пол, откладываю книгу на покоящуюся сбоку подушку и отбрасываю в сторону темно-красную мягкую ткань. — Отдыхай, — Эрвин проходит мимо, я замечаю его теплую ласковую улыбку, а его рука задевает мое плечо и набрасывает на него плед — я даже не замечаю, когда он его подхватил. — Я сам заварю. Раздраженная его порывистым желанием ко мне прикоснуться, я пожимаю плечами и, покачав головой, укладываюсь обратно. — Как хочешь. В конце концов, раскланиваться перед ним я не собираюсь. Когда через какое-то время Эрвин останавливается у моего дивана, я не сразу поднимаю на него глаза. Наверное, не очень хочу сейчас обращать на него внимание, потому что теперь в этом доме, нагревшемся и уютном, в этом спокойствии мне кажется, будто внутри меня нарастает напряжение, сжимается пружина, которая уже готова выстрелить. За окном уже темно, в доме просторная комната освещается несколькими развешенными по стенам лампами. Одну из них я специально поставила на каминную полку, чтобы свет удобнее падал на книгу. Я молча сижу, вперившись взглядом в одну фразу в книге, я просто хочу изобразить усердное чтение, чтобы Эрвин уже отстал и куда-нибудь ушел, но, кажется, он замечает фальшь в моих действиях, а потому продолжает стоять рядом. Когда я слышу тихий шелест книжных страниц над собой, я раздраженно вскидываю взгляд. Эрвин задумчиво перебирает страницы взятой где-то книги, быстро переводя взгляд с них на меня и обратно. Его выражение лица выдает некую нервозность и неловкость, он будто в раздумьях насчет того, что делать дальше, когда он уже пришел сюда с книгой. В какой-то момент его глаза скользят взглядом к стоящему чуть дальше креслу, после этого он снова смотрит на меня и мягко улыбается, будто извиняясь, что потревожил. Понятно… Я поднимаю глаза к потолку и вздыхаю. Хотел сесть на другой край дивана. Молча подтягиваю плед на себя и, согнув ноги в коленях, освобождаю ему место. В конце концов… Это его дом. На этой мысли я пожимаю плечами даже в каком-то разочаровании. Он имеет право сидеть здесь где хочет… Когда противоположный от меня конец дивана освобождается, Эрвин бросает на меня удивленный взгляд, а затем благодарно улыбается и едва не роняет книгу на пол. Я приподнимаю одну бровь с недоумением. Настолько удивлен моей уступке? Впрочем… Наверное, он и должен быть удивлен после сегодняшних происшествий. Он наверняка не ожидал подобного от меня, когда я, словно колючий еж, выпускаю иглы на каждое его действие сегодня. Он усаживается, стараясь лишний раз меня не тревожить, а я пытаюсь расслабиться и продолжить чтение. Получается из рук вон плохо… Мы молчим, наверное, с полчаса. Я думаю, будь здесь большие настенные часы с громким четким звуком передвижения стрелок — они бы сейчас каждой своей секундой капали мне на нервы. Без них лучше… Я и так сейчас, кажется, великолепно сама себя достаю, невольно выуживая из глубин сознания самые противоречивые и болезненные мысли, прокручивая их, устраивая им схватки. Чтение мне не дается. Я зависаю пять минут на одной фразе, затем усилием воли заставляю себя переключиться на другую — и спотыкаюсь уже об нее, глядя в буквы немигающим взглядом. Я все же заставляю себя смотреть в книгу… Потому что стоит мне отвлечься — мой взгляд раз за разом возвращается к Эрвину. Он тоже переоделся в домашнюю одежду, и сейчас на нем просторные синие льняные брюки и красная рубашка в коричнево-желтую клетку, две верхние пуговицы которой расстегнуты. Кажется, он решил не причесываться — его волосы так и продолжают топорщиться в разные стороны, небрежно спадая на лоб, иногда он уже привычным движением их поправляет — когда они нахально лезут в глаза и мешают читать. Я слежу за каждым его жестом… Я ловлю себя на этой мысли не сразу, просто в какой-то момент осознаю, что, не замечая, анализирую его движения, запоминаю их. Как он перелистывает страницы, устраивает книгу поудобнее на коленях, убирает со лба неровно торчащие пряди светлых волос… Я даже замечаю, как меняется оттенок глаз, когда он чуть приподнимает или опускает голову, как в них отражается танец огня в камине. Я… Зачем я это все делаю? Этим вопросом нужно было задаться гораздо раньше, но его важность пришла ко мне только сейчас. Я… выжидаю подходящего момента? Для чего? Я хочу поговорить? Заглядываю внутрь себя и пытаюсь честно спросить. И обе мои стороны кричат разные вещи… Эрвин замечает, что я сверлю его взглядом, и его губы трогает мягкая улыбка. Он выглядит совсем другим, не таким, каким я его встретила в поле под проливным дождем. Сейчас он кажется… мягким. Уютным, домашним, расслабленным. Во всем его естестве скользит эта ласковая радость, которая в момент встречи в поле отражалась лишь едва заметными отблесками в глубине зрачков. И меня это раздражает… Мне кажется, что он делает вид, будто ничего не произошло, будто мы по-прежнему… кем мы там друг другу были? Этот вопрос колет под ребро хуже лезвия. Кто мы друг другу? Кем мы стали? Мы просто жили под одной крышей, и в какой-то момент я поняла, что не могу назвать его ни врагом, ни другом, я не могу дать определение этому человеку в моей жизни, он будто из тех людей, что представляют собой в моей системе ценностей нечто совершенно новое, и я теряюсь, это выводит из себя, раздражает до дрожи, заставляет стиснуть зубы и незаметно сжать свою книгу в руках чуть сильнее. — Интересно… — Эрвин кивает в книгу у него на коленях и улыбается чуть шире. — Это сборник народных легенд округа Ларна, я купил его, когда проезжал через центр округа. Здесь много любопытных вещей. Некоторые легенды совсем как детские сказки — вот, например… — Как ты понял, что я не охотиться уехала? — перебиваю его я, устав от бессмысленной дежурной болтовни, призванной лишь разбавить напряженную, потрескивающую молниями тишину. Я ожидаю, что он скажет: «По взгляду». В конце концов, для человека, который столь долго манипулировал множеством людей, мой взгляд наверняка как открытая книга. Мне сложно скрывать свои эмоции, и меня во время шпионажа в Либерио спасало то, что при посторонних я просто не проявляю их слишком ярко. Но Эрвин Смит — лидер разведки, превосходный руководитель, человек, которому лучше всего давалось умение вести за собой, — он точно должен видеть в моем взгляде каждую потаенную эмоцию и каждое решение. По взгляду — это самый очевидный ответ. Даже я это понимаю… Но Эрвин качает головой, улыбка становится чуть загадочной, и он тихо произносит: — Ружье… — поймав мой обескураженный взгляд, он поясняет: — Обычно в ветреную погоду ты охотишься с ружьем, а не с луком. После того, как ты уехала, я заглянул в кладовую и обнаружил, что ружье ты оставила на стене. Я складываю руки на груди и закатываю глаза. Даже не потому, что это оказалось еще более очевидной уликой. А потому что… — Впрочем, и лук ты с собой тоже не взяла. Вот именно поэтому. Я могла хотя бы забрать свой лук. Но, кажется, в тот момент все мои мысли были заняты тем, что я просто хочу убраться отсюда подальше. — Лейн, — голос Эрвина становится серьезным, усталым, и где-то в его глубине скользят печальные ноты. — Пожалуйста. Если ты решишь уехать… — мужчина делает паузу и сглатывает. — Не забудь лук. Я знаю, у тебя обычно есть в сумке нож, но с ножом охотиться куда более проблемно… Он еще что-то объясняет. О тонкостях охоты и преимуществах лука перед ножом, и ружья — перед луком. Я не слушаю. Мне застилает глаза и уши горькая, жгучая ярость, она печет в каждом нерве, захлестывает медленно и неотвратимо, я чувствую, как руки, сжатые в кулаки, дрожат от напряжения. Каждый вдох дается с трудом и со свистом. И в конце концов внутри меня будто что-то щелкает, ломается, как спичка. Я чувствую это, прочувствую весь момент, каждую его деталь, это случается будто в полной внутренней тишине, специально чтобы я могла ощутить всю хрупкую болезненность, всю непередаваемую палитру оттенков, звуков моих эмоций. Так… просто. Как будто лопается натянутая струна. Словно трескается, перегнувшись от сильного ветра, сухая ветка. В следующую секунду я рывком сбрасываю со своих ног плед, швыряю куда-то на пол книгу и с удивительной для себя прытью оказываюсь у Эрвина на коленях, развернувшись лицом к нему и впившись пальцами в волосы на его затылке. Его книга тоже оказывается где-то на полу, а он после секундного недоумения смотрит мне в глаза с каким-то усталым спокойствием. В его зрачках я вижу отблески огня от камина, пробирающиеся сбоку. Но мне на какой-то миг искренне кажется, что это отражается блеск моей неистовой ярости. — Ты даже не представляешь… — я выдыхаю эти слова с шипением, изредка разжимая зубы, а затем снова их стискивая в безумном оскале. — Ты даже не можешь себе представить, как мне сейчас хочется оказаться далеко-далеко отсюда… — из глубины моего горла вырывается гортанный рык, тихий, но слышный, у меня возникает ощущение, что моя ярость сейчас сожжет нас обоих дотла, и пусть! Пусть, если он сгорит вместе со мной, потому что именно этот человек является корнем всех моих проблем! — Мне от всей души этого хочется… — я на секунду разжимаю зубы и глотаю воздух крупным глотком, наполняя легкие. — Мне хочется оказаться от тебя подальше, гребаное ты чудовище… — я проговариваю каждое слово со змеиным шипением, а мои действия… мои действия полностью противоречат моим словам. Пальцы сильнее вцепляются в волосы Эрвина, сжимают, тянут. Я ощущаю натяжение руками, мельком понимаю, что это больно, и чувствую дрожь на кончиках пальцев. В какой-то момент я, даже не осознав сперва своего движения, разжимаю руки и спускаюсь к низу затылка Смита, проникая ладонями под ворот рубашки. Взгляд опускается вниз и беспорядочно бродит по пространству, я как-то пытаюсь взять себя в руки, но даже не понимаю, стоит ли. Ярость затапливает сознание, она как алкоголь с медом, горечь и сладость в одном флаконе. Я выдыхаю прерывисто, резко, будто одновременно и пытаюсь успокоиться, и позволяю выпустить весь гнев наружу с выдыхаемым воздухом. — Я так хочу никогда не знать тебя, тварь… — я снова поднимаю взгляд на лицо Эрвина, ногти неосознанно впиваются в кожу на его затылке. Мой взгляд снова встречается с небесной синевой его глаз. В этой синеве такое кроткое, покорное признание своей вины, что я от отчаянной злобы почти задыхаюсь. Эрвин смотрит на меня с глубочайшим сожалением, оно расстилается бездной в зрачках, и я порывисто втягиваю ртом воздух, смотрю в эту глубину — и это чувство выбивает воздух из горла, не допуская к легким. Я не знаю, почему, но я ожидала накала, ожидала гнева и той молчаливой злобы, которую я видела днем, под ливнем. А здесь… покорность, и это бьет, это режет, это будто связывает руки, но я изо всех сил, неистово борюсь, чувствую, как мои ногти дерут по коже, прерывистыми, нервными движениями. Я хочу растерзать Эрвина, прямо здесь, своими руками, я готова раздирать снова и снова, потому что его существование… Я выдыхаю, пытаюсь сделать этот выдох спокойным. Стараюсь найти внутри себя какое-то равновесие. И с изумлением осознаю, что выдох мой больше похож на всхлип, а Эрвин смотрит на меня такими же глазами преданного пса, готового обвинить себя во всех проблемах, взять на себя все зло, принять весь мой гнев, что я хочу выплеснуть. А я смотрю в эти глаза и понимаю, что этот взгляд заставляет меня замереть, выбивает из колеи, лишает возможность продолжать уничтожать этого человека дальше. Я просто застываю в тишине, пальцы бессильно разжимаются, ногти перестают царапать. В этой тишине в ушах звучит лишь серебристым переливом: «Я не могу его оставить…» — Почему… — я пошатываюсь и склоняюсь ниже к Эрвину, и в какой-то момент упираюсь лбом в его лоб. Закусываю губу — до боли, призванной отрезвить. Но боль не приносит облегчения, не расставляет мысли и эмоции по полочкам. Я дышу прерывисто и четко, отделяя вдох от выдоха, хочу успокоиться хотя бы таким образом, но и это летит в бездну, я все чаще замечаю, как сбивается ритм дыхания, и в конце концов выдохи становятся похожими на всхлипы. — Почему я не могу… Просто не могу… — я жмурюсь, глаза предательски щиплет, я все свои силы отдаю на то, чтобы не позволить соленой влаге пролиться. Слезы — это слабость. Эрвин не должен ее видеть. Память участливо подкидывает мне моменты, когда он уже видел мои слезы, и я пытаюсь скорее отмахнуться — это было другое… Совсем дурацкое чувство, будто я оправдываю себя, я начинаю злиться еще сильнее. И все это смешивается, скатывается, слипается в один клокочущий клубок, я, держась на остатках самоконтроля, без слез хнычу, руки устало ложатся на плечи Смита, я чуть поворачиваю голову и зарываюсь носом в его волосы у виска. И сквозь это невозможное бессилие ощущаю, как мужчина осторожно касается моего лица ладонями, пальцами бережно убирает набок растрепанные пряди волос, аккуратно гладит скулы и щеки. — Лейн, я… — он тяжело вздыхает, в этом жесте скользит все та же раздражающая вина, не позволяющая мне раскалиться до предела и сжечь нас обоих в моей ярости. — Я понимаю… Понимаю, — руки Эрвина зарываются в мои волосы, слегка их ероша. — И я виноват… — я чувствую, как он едва заметно кивает, а затем он осторожно отстраняет меня от себя — совсем чуть-чуть, чтобы я могла взглянуть ему в глаза. — Прости… Я не думал, что… — он осекается, на секунду закусывает губу, и, опустив взгляд, продолжает: — Я, кажется, вообще не думал… Я идиот, — я замечаю, как он напрягается, с чем он борется внутри себя? Для меня это сейчас загадка, как и, наверное, собственное состояние. — Пожалуйста, отдохни. Завтра я отвезу тебя в поселок, там мы найдем тебе лошадь… — Прекрати! — мой голос звенит у меня в ушах чем-то незнакомым, надтреснуто-сломанным, я снова впиваюсь пальцами в Эрвина, стискиваю его плечи так, что мне кажется, я сейчас порву рубашку ногтями. — Чтоб тебя! — слова ломаются на каждом слоге, я встряхиваю головой, заставляя его убрать руки с моего лица. Он повинуется и теперь аккуратно придерживает меня за плечи, а я бессильно дрожу, сжимаю губы, мне столько хочется сказать, но мысли путаются, перебивают друг друга, и все же, наверное, мне сильнее хочется рычать, кричать, скулить, разрываясь на части от переполняющих, бьющих ключом эмоций. — Ты… Я так хочу… — бессвязный лепет все же срывается с моих губ, я плюю на дрожь, бросая силы на то, чтобы справиться с подступающими слезами. — Я хочу просто убраться от тебя подальше… Чтобы мы никогда больше не встретились снова… — на этом моменте мне приходится срочно вдохнуть ртом и задержать дыхание, потому что сама мысль по какой-то причине пронзает навылет, ударяет разом по всем нервам. Я хочу… Изо всех сил хочу, ведь я так его ненавижу, до дрожи, до желания растерзать! Но… — Но я не могу… — Все в порядке, — Эрвин аккуратно гладит мои плечи, осторожно, словно боясь навредить мне своими прикосновениями. — Все хорошо… — его левая рука медленно тянется к моему подбородку и несмело касается, пальцы отрывисто проводят к щеке, гладят, я упрямо смотрю вниз, не поднимая голову. Я понимаю, что он хочет сделать, но все это не так, не то, этого не должно быть здесь и сейчас, но я не знаю, что должно быть вместо этого, потому снова злюсь, злюсь и теряю последние силы, сдержанность висит на волоске, готовая в любую секунду сорваться. — Ты можешь уйти в любой момент, Лейн… Я справлюсь. Я справлюсь сам, правда, — он все же аккуратно поднимает мое лицо, я смотрю на него, улыбка у него добрая и уверенная, и в глазах уверенность… Уверенность и одиночество, то самое гребаное одиночество! Ты, Эрвин Смит, пытаешься убедить меня словами, ты всегда был красноречив, только я читаю по взгляду, по глазам, ты не понимаешь тех вещей, что я вижу в глубине твоих зрачков, а они раздирают, терзают, бьют наотмашь, я не могу понять, почему — я ведь ненавижу, чисто, искренне, и в то же время я… — Я не могу… — я качаю головой, сглатываю и чувствую, как дрожат губы. — Ты не понимаешь, я просто… — я опускаю голову снова вниз, бегло облизываю губы и на секунду задерживаю выдох. Эти слова… Это так глупо, это так… Это не то, что я должна говорить. Не то, что я должна чувствовать, но это чувство перевешивает сейчас, оно перевесило тогда, на поле с дикой репой перед грозой, оно владеет мной, я не могу просто выбросить его из души. Потому я проговариваю тихо, где-то в глубине души успокаивая себя тем, что я надеюсь, что он не услышит: — Я не могу тебя бросить… Эрвин замирает, как мне кажется, удивленно, рука, поглаживающая мою щеку, застывает в прикосновении, а после я начинаю чувствовать дрожь на кончиках его пальцев. Тогда я решаюсь поднять взгляд. Голубые льды глаз напротив меня полны сожаления, сострадания, вины и… желания как-то меня защитить, как-то исправить положение. Я вижу, сколь многое он готов сделать, чтобы я не страдала, и я неосознанно тянусь рукой к его лицу, осторожно касаюсь скулы и провожу пальцем. Мои губы трогает горькая улыбка, в глазах на миг все расплывается. Что ты сделаешь, Эрвин, если я и сама не знаю, что принесет мне облегчение? — Не мучай себя… — он зарывается рукой в мои волосы, расправляет хаотично лежащие на моих плечах пряди. — Я того не стою… — он сейчас такой предельно искренний, что у меня это вызывает улыбку — дрожащую, болезненную, наполненную горечью. Не стоишь… Ты прав. Ты этого и правда не стоишь, Эрвин. Любой из солдат, что погибли из-за твоих эгоистичных желаний, стоил бы такого куда больше, чем ты. Но мне попался ты… И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как распутать клубок противоречий, которые опутывают мои нервы и сбивчиво тянут за них, вызывая волны самых разнообразных чувств. Я не понимаю, как мне найти в себе силы уйти, и не понимаю, как мне остаться, не терзая себя миллионом болезненных чувств. Я не знаю, и от тебя мне не дождаться подсказки, ты ведь… сейчас столько идиотского сказал, в самом деле… — Я знаю, — киваю я чуть заметно, опуская взгляд. — Ты того не стоишь… — проговариваю тихо и, изможденно выдохнув, снова прижимаюсь лбом ко лбу Эрвина, порывисто зарываясь пальцами в светлые волосы. — Только это ничего не меняет. Я не могу тебя оставить… — я прикрываю глаза, на грани слабости и ощущений чувствую, как руки мужчины обнимают меня за плечи, гладят спину, оставляя сквозь ткань ощущение ласки. — Просто не могу… — под веками пляшут темные и светлые коричневые пятна, а я на ощупь льну ближе, мягко касаюсь уголка его губ своими губами. Ощущаю, как он напрягается всем телом. Будто в непонимании, но я не удивлена такой реакции. В конце концов, я все еще хочу сбежать далеко-далеко… Через секунду Эрвин переносит свои ладони на мои скулы, несмело целует в ответ. Замирает на мгновение и отрывается, я открываю глаза и встречаю изумленный, нерешительный взгляд голубых глаз. Кончики пальцев дрожат, касаясь моего лица, я и сама чувствую непонятную дрожь ожидания, у меня внутри ощущение, что мы должны сейчас на что-то решиться, что-то предпринять. Это как затишье перед оглушительным раскатом грома. Короткий выдох срывается с моих подрагивающих губ. А после Эрвин, кажется, теряет контроль над собой, порывисто заключая меня в объятия, целуя глубоко, несдержанно, но его действия не грубые, они выверенные до мелочей, и это рождает внутри меня вспышку горько-сладкой страсти, я глубоко вдыхаю, оторвавшись на миг, и отвечаю на поцелуй так же порывисто. Я обнимаю Смита за шею, когда он, чуть приподняв меня, опрокидывает на диван, нависая сверху, ладони быстро проскальзывают под майку, поднимая ее, оголяя грудь, в то время как я дрожащими пальцами пытаюсь расстегнуть мужскую рубашку… В эту ночь я снова засыпаю в его комнате обнаженной.