Дом, окруженный лесом

Наутро я снова предпринимаю попытку сбежать. И все повторяется. Я добираюсь до поляны — теперь васильковой — стою там какое-то время, готовая рвать на себе волосы и скулить от ярости, гнева, ненависти и долбаного осознания, что не могу уйти. Не могу покинуть, бросить, оставить в этой глуши. Я схожу с ума и стискиваю голову трясущимися от напряжения пальцами. Стону и рычу от разрывающих на части эмоций. От неопределенности и своего собственного бессилия сделать точный, выверенный шаг — вперед или назад. Я хочу сбежать, снова хочу завеяться далеко-далеко, выбросить из головы все мысли о времени, проведенном здесь, в доме, окруженном лесом, рядом с человеком, которого я искренне хочу растерзать и не могу бросить. Мне кажется, что-то внутри меня сломалось, какой-то механизм, отрисовывающий границы, и теперь они все разломаны до основания, а я не знаю, что делать со всем тем шквалом чувств, что на меня обрушивается. Скаут терпеливо ждет. Ему это не нравится, но как мне еще пытаться в максимально короткое время оказаться подальше от дома Эрвина… чтобы снова, истерзав себя мыслями, чувствами, сомнениями до основания, рвануть обратно. Мне иногда кажется, что в какой-то момент Скаут психанет и откажется выходить из стойла, сделав выбор за меня. И тогда я думаю, что в своем неумении делать выбор я сейчас недалеко ушла от Эрвина. Только… что держит здесь меня? Долг? Печаль и осознание всей боли этого человека, всего того мрака, что он перенес за свою жизнь и продолжает испытывать сейчас, понимая, что довольно скоро его ждут мучения и смерть? Желание как-то помочь ему, потому что это будет слишком жестоко — оставлять его самого справляться с его последними годами? Понимание, что это чудовище — тоже человек, глубоко израненный человек, вынужденный с самого детства справляться со своими ранами, наживая новые? Или… Я не знаю… Я все время мысленно чувствую эту нить, что протягивается между нами, связывая. Мы не чужие друг другу, но и родной я ему быть не хочу. Я хочу держать дистанцию, хочу вновь обозначить расстояние, которое ему не стоит сокращать, да и мне тоже, но в очередной раз это летит по ветру, и я снова возвращаюсь, снова оказываюсь слишком близко, снова… понимаю, что не уйду. Даже после всего того, что произошло. Я не могу найти в себе решимость уйти. Я не могу разрезать эту нить, я ощущаю, как она незримо тянет обратно. И я снова вскакиваю на Скаута верхом, мчусь обратно, забираюсь в дом, ругаюсь, кричу, кусаю губы, топаю ногами… Ломаюсь изнутри и ломаю ногти снаружи, в очередной раз царапая стену. Так повторяется много раз. Каждый день, через день, иногда через два-три. Я убегаю, возвращаюсь, бросаюсь в объятия, покрываю лицо поцелуями, потом отталкиваю, оскаливаюсь, убегаю… И снова по кругу. Мы не всегда занимаемся сексом после моего очередного возвращения, если вам это интересно. Иногда я просто обнимаю Эрвина со спины, стискиваю до треска рубашку на его груди, вжимаясь лбом между его лопаток… И мы так долго-долго стоим в гостиной, он греет мои руки своими ладонями, молчаливо перебирает пальцами мои пальцы. А когда я наконец ослабляю объятия, позволяя ему развернуться, он всегда улыбается. Ласково, тепло, так, что хочется отвести взгляд, потому что внутри что-то тает горько-сладким, глаза застилает ощущение какой-то собственной глупости. Мне кажется, он смотрит на меня как на несмышленое существо, это злит и одновременно заставляет поникнуть, фыркая и расстраиваясь из-за собственных поступков. Ошибок. Промахов. И того, что сложно как-либо охарактеризовать. Иногда я просто пробираюсь в дом и, стараясь быть бесшумной (и чаще всего мне это удается), прячусь в комнате, просиживая там несколько часов. Тогда, бывает, Эрвин приходит с подносом с едой, аккуратно стучится и оставляет поднос у двери, стараясь не беспокоить меня лишний раз. Я выхожу, смотрю на аппетитные угощения, а затем на спину спускающегося по лестнице Смита, мне хочется что-то сказать, но слова проглатываются, растворяются в глубине души, рассасываются, я лишь озвучиваю губами тишину. Ужинаю в одиночестве и прячусь в одеяло, сжимаясь в комочек. А иногда я вхожу в дом спокойно и буднично, сбрасываю ботинки, невозмутимо прохожу к плите и, растопив ее, завариваю себе чаю. А затем усаживаюсь на диван с книгой или альбомом. Эрвин через некоторое время садится рядом со мной — осторожно, медленно, стараясь не скрипнуть лишний раз подлокотником. Раскрывает книгу и молча читает, иногда на меня поглядывая, будто спрашивая разрешения заговорить. Я обычно предпочитаю, чтобы он молчал. Я и сама предпочитаю молчать в такие моменты, потому что мне нечего сказать. Никаких слов не находится, как бы я ни искала. Я просто через некоторое время осторожно подсаживаюсь рядом и тихо, несмело даже в какой-то мере, тянусь своей рукой к его. Он податливо сплетает свои пальцы с моими, а еще через некоторое время я аккуратно забираюсь к нему на колени, избегая взгляда в глаза. Я устраиваюсь на его плече, согретая и разомлевшая от его тепла, а он обнимает меня одной рукой, запуская пальцы в мои волосы, осторожно их ероша, а иногда начинает читать вслух тихим голосом. Под это я засыпаю, убаюканная его теплом и книжными историями, а с утра просыпаюсь у себя в комнате и думаю о том, что снова хочу убежать. Я замечаю, как Эрвин постепенно от этого устает. Я и сама понимаю, что изматываю себя постоянными побегами, уходами, возвращениями, этой игрой в прятки и с ним, и с самой собой. Я уже запуталась, где я прячусь от себя, где — от него. Я понимаю, от чего я бегу, но не понимаю, как так получается, что я прибегаю обратно и снова начинаю с исходной точки. Я ведь… Я все еще чувствую искренне ту ненависть, ярость по отношению к Смиту, эти эмоции не утихли — только разгорелись ярче костром внутри. Но наша странная связь выскальзывает из глубины в самые неожиданные моменты, разбивает все мои решения на осколки, разрывает все мысли о том, что я хочу — действительно хочу сделать. Она переворачивает все в душе вверх тормашками, она сверкает явными бликами, слишком крепкая, слишком откровенная, слишком… Я понимаю, что в такие моменты у меня опускаются руки, у меня исчезает решимость, я путаюсь и теряюсь в том, что же действительно нужно поставить перед собой. Цель покинуть это место или же мои странные, непонятные мне самой, но такие сильные, сводящие с ума эмоции, которые я испытываю по отношению к этому человеку… — Не мучай себя… Я не помню, сколько раз я уже слышала от Эрвина эти слова за последние две недели. Он по-прежнему улыбается, когда я рядом, но его улыбка часто наполнена какой-то глубинной болью. Причем… У меня все сильнее в душе укореняется ощущение, что ему больно не из-за моих едкостей, которые я бросаю веером ему в лицо, в очередной раз вернувшись и сгорая от собственного бессилия переступить нарисованную моими чувствами грань. Ему больно от того, что я стискиваю волосы в пальцах, когда зарываюсь в свои растрепанные пряди в порыве бесплодной ярости. Он страдает, когда я рычу от гнева, а затем устало хнычу, всеми силами стараясь сдержать слезы. Ему тяжело смотреть, как я разрываюсь на куски внутри, впадаю то в одну крайность, то в другую, то в третью. Так много разных вещей делаю, не в силах определиться и сделать что-то одно, но твердо. Он продолжает баюкать меня в своих объятиях, когда я, впиваясь ногтями в ткань его рубашки, могу пару раз от влияния собственной нервозности стукнуть по его груди. Но в его глазах отражается глубокая задумчивость, я не могу сказать, о чем он думает. Я не читаю мыслей, да и… Я в такие моменты слишком зла, разочарована в себе, поглощена собственными мыслями и терзающими меня эмоциями. Наверное, поэтому я не замечаю момента, когда он не выдерживает и решает расставить все на места сам. Я, как обычно, возвращаюсь после очередной попытки побега, расседлав и оставив в стойле Скаута, вхожу в дом, опускаю взгляд и удрученно вздыхаю, качая головой. Сегодня опять было пасмурно, ветер был порывистым и сумасшедшим, я чувствую, как насквозь продрогла, даже руки дрожат от холода. Я привычная к холодам, но в этот раз я даже не подумала о том, что куртку все-таки следует взять, а потому поеживаюсь, обнимая себя и пытаясь так согреться. Эрвин стоит у раковины и вымывает тарелки; когда я вхожу, он оборачивается, и я замечаю, какой у него тяжелый, изможденный взгляд сейчас. Я не придаю этому значения. В конце концов, каждый из нас сходит с ума от этого, я тоже. Полагаю, у меня сейчас взгляд такой же тяжелый. Меня выматывает и разрывает на куски, каждый день это повторяется снова и снова. Так что… ему ли жаловаться… Эрвин оставляет тарелки в раковине, подходит ко мне широким шагом и накидывает на мои плечи взятый с дивана у камина плед. Я тотчас же чувствую прилив тепла, это в первый момент отдается дрожью оттепели, затем я уже привычным жестом кладу руки Эрвину на грудь и прижимаюсь к нему, позволяя себя обнять. Удивляюсь, когда это стало таким привычным. Обыденным. Естественным. Будто я уже долгие месяцы, если не годы, пытаюсь сбежать и натыкаюсь на какую-то преграду из собственных чувств. И раз за разом возвращаюсь, снова ища прикосновений, ласк, потому что… я чувствую эту связь. Иногда она нестерпимо тянет, оставляя меня в объятиях Эрвина, а затем я снова пытаюсь уйти, но словно… разматываю эту нить между нами до максимальной длины, а после она меня удерживает, и я не в силах ее разорвать. Эрвин тяжело вздыхает, обнимая меня и смыкая в замок руки на моей спине. Левая ладонь привычно скользит по моей спине, но… неожиданно движение обрывается, рука замирает, напрягается. Моя интуиция вздрагивает, настораживается. Я чувствую, что сейчас что-то происходит по-другому. Эти объятия отличаются от тех, что были раньше. Раньше объятия Эрвина принимали, согревали, создавали уют и спокойствие — относительное, конечно же. Сейчас они задумчивые и будто наполненные сожалениями. Они кажутся тяжелыми, не давящими, но что-то ощущается в них такое, что я сама понемногу напрягаюсь, прислушиваюсь, ловлю все ощущения, отыскивая среди них новые. Через пару мгновений Эрвин аккуратно отстраняется и берет меня за плечи, осторожно проводя ладонями по ним вниз, а затем вверх. Взгляд у него такой же тяжелый, как и эти объятия. — Лейн… — он произносит это глухо, мне кажется, слова даются ему с неимоверным трудом. — Не стоит больше… Я вопросительно приподнимаю бровь и всматриваюсь в бездну голубых глаз. Там глубина отчаянья, там выцветающая боль, там едкая горечь… и там вместе с этим стальная решительность. Он собрался поставить точку. За нас двоих. Точку, которую не могу уже столько времени поставить я. — Ты мучаешь себя… — я чувствую, как его ладони на моих плечах дрожат, я вижу, как он на секунду закусывает губу, а потом рвано выдыхает через приоткрытый рот. — Ты терзаешься, тебе больно… Тебе тяжело… — пальцы несмело скользят по ткани моей блузы. Я чувствую нестойкое, ускользающее тепло и склоняю голову набок, глядя в сторону. Губы сами собой поджимаются, а брови чуть сдвигаются к переносице. Какие-то странные ощущения в душе, но они определенно мне не нравятся. — Я не хочу этого, Лейн… Я не хочу, чтобы ты себя так изводила. Пожалуйста… — он запинается — так, будто из легких разом выбили весь воздух. А затем собирается с мыслями и все-таки произносит: — Пожалуйста, не стоит больше снова сближаться со мной. Я не стою тех сил, которые ты сейчас тратишь… Правда, не стоит больше… Лучше уходи отсюда. Ты не должна была… — Эрвин качает головой и на мгновение болезненно жмурится. — Мы не должны были… — он снова замолкает, а затем несмело, будто борясь с самим собой, склоняется ко мне. — Пожалуйста, уходи… — его губы касаются моего лба коротким, смазанным поцелуем, а затем Эрвин отпускает мои плечи, отстраняется и, развернувшись, уходит к столу, где опирается о столешницу сжатыми в кулаки руками. По легкому, еле слышному звуку я понимаю, что его руки дрожат от напряжения. Я медленно вдыхаю, стараясь прочувствовать, как воздух добирается до легких, а затем выпускаю его медленно, едва слышно. Внутри меня смятение и дрожь, не видная снаружи, но я чувствую, как трясутся, ходуном ходят рамки и грани в душе, творится что-то невообразимое, здесь мне бы очень хотелось разложить свои эмоции по полочкам, но я не могу, хоть сейчас и пытаюсь, отчаянно, рьяно. Внешне я выгляжу, наверное, достаточно спокойной, потому вряд ли Эрвин встревожится, если обернется на меня посмотреть сейчас. А он обернется?.. Я хочу покачать головой, но стараюсь сохранять ледяную непроницаемость сейчас, когда внутри что-то стремительно рушится и сметается ураганом. Гордость не позволяет подойти к Эрвину. Гордость не позволяет сделать даже маленький шаг в его сторону. Гордость заставляет молчать и сглатывать неслышно, стараясь прогнать застрявший в горле ком, который сбивает дыхание. В глазах щиплет, я, всполошившись от этого ощущения, хочу быстро куда-нибудь убежать, забиться в угол, закрыться на замок, но гордость не позволяет. Гордость заставляет медленным шагом подойти к каминной полке, взять свою лампу, спокойно поджечь фитиль и ровным, размеренным шагом отправиться наверх. Я не стараюсь сделать свои шаги бесшумными, потому, я уверена, Эрвин их слышит. Скрипят доски лестничных ступеней под ногами, где-то на середине лестницы я замечаю звонкий звук удара. Кажется, это удар раскрытой ладонью по поверхности стола. У двери в свою комнату я останавливаюсь и просто бесцельно смотрю в пол. Тени пляшут на стенах от дрожи в руке, что сжимает ручку лампы. Я вслушиваюсь в свое рваное дыхание в странной надежде, что это поможет мне успокоиться. Не помогает. Я чувствую себя… Я… не знаю… Гордость мешает говорить с самой собой, но ощущения пробиваются сквозь ее сети и скручиваются, сплетаются, путаются. У меня в душе смесь искренней обиды оскорбленного ребенка и непонимания. Эрвин ведь… Я видела эти оттенки во взгляде, не раз. Что-то внутри него будто умирает, и оно умрет гораздо раньше, чем он сам, хотя и ему недолго осталось, но все же… Я помню это чувство, сколько раз я пыталась сбежать — и снова натыкалась на одно и то же. Я не могу его бросить. Не могу и все тут. Я не могу найти решимость, не могу взять и твердо сделать выбор. Я схожу с ума и захожусь внутри болью, схлестывающейся с яростью, с гневом. Но я не могу его оставить, меня это разрывает на куски, так почему он… Он ведь знает это, почему он не воспользуется? Почему он отворачивается сейчас, позволяя чему-то внутри себя умереть, чтобы я прекратила мучиться своей неопределенностью? Неужели это того стоит, Эрвин Смит, ты ведь всегда был таким эгоистом, так что тебе сейчас мешает поступить эгоистично и принять то, что сейчас, сегодня я снова захотела остаться с тобой? Почему ты сейчас проводишь эту линию? Зачем тебе это? И… зачем это мне? Моя гордость, быть может, радуется, но ее захлестывает горечь обиды и какой-то болезненной пустоты, растерянности. Голос гордости становится почти неслышным, и я устало прижимаюсь спиной к дверному косяку, а затем медленно по нему сползаю, устало вытягивая ноги вперед. Лампа приземляется рядом достаточно тихо, все же гордость приказывает не шуметь. Мне почему-то так искренне и до глубины души обидно. Я чувствую себя ребенком, не получившим желаемое, и вроде это не должно так сильно задевать, я же, в конце концов, сама хотела поставить точку. Я должна понимать, что если я решила… Но я еще ничего не решила. Сейчас понимание этого выскальзывает из разных уголков сознания туманом, вспышками, я прикрываю глаза и еле слышно всхлипываю, тотчас же прикрывая рот. Но рука через секунду безвольно соскальзывает вниз и ложится устало ладонью на пол. Взрослая женщина, которой я являюсь, почему-то не хочет понимать, откуда в душе столь яростная детская вспышка обиды и столь явственная, необъяснимая боль. Мне всегда давалось тяжело понимание собственных эмоций. А сейчас в душе столько нового, столько неожиданных связей и внезапных переходов, чувства сплетаются в настолько новый и непредсказуемый узор, что у меня хватает сил лишь наблюдать и ощущать. Я прикрываю глаза, глядя на коричневатый подрагивающий фон, и чувствую, как по щекам крадется соленая влага. Я плачу беззвучно. Моя гордость пытается заставить слезы прекратить течь, мое удивление пробует их на вкус, когда я еле заметно облизываю губы, а я сама… У меня просто нет сил, чтобы сейчас что-то делать с этим состоянием… Я не сразу понимаю, что успела уснуть прямо в коридоре, прислонившись спиной к дверному косяку. Между двух комнат, будто между двух миров, между двух жизней, между старой и новой, не способная отпустить прошлое, и оттолкнуть будущее тоже не могу. Сама не своя, но и себе еще чужой не ставшая… Шаги, раздавшиеся на лестнице, замершие на секунду, а затем сорвавшиеся на бег, поначалу кажутся мне отголоском моего сна. — Лейн! Голос Эрвина кажется чем-то нереальным, он звучит глухо и будто отдается в голове эхом, я все еще вижу цветные сны, растворяющиеся яркими пятнами, поглощаемые теплым рыжеватым маревом. Его голос тоже кажется мне частью этих снов. Наверное, поэтому я не хочу просыпаться. Где-то между сном и явью чувствую, как чуть сильнее сжимаю веки и недовольно урчу. Через секунду мужская рука проскальзывает сзади под моим затылком и спускается на мою шею. Я отдаленно слышу вздох, в котором растекается крайнее облегчение. — Просто уснула… — моей макушки касаются мягкие губы, пальцы, лежащие на моей шее, аккуратно распутывают пряди волос. Именно сейчас я понимаю, что мне это не снится. Я на миг приоткрываю глаза, стараясь сделать это незаметно, и спокойно, ровно, размеренно выдыхаю. Интуиция шепчет, что мне не стоит давать Эрвину понять, что я сейчас не сплю, и я следую ее указаниям, опускаю веки, оставляя между ними лишь тонкую, скрытую ресницами полоску. Сквозь ресницы я наблюдаю, как Эрвин берет с пола мою лампу, а затем приподнимает меня на руки, обнимая одной рукой за плечи и осторожно прижимая мою голову к своей груди. Он выпрямляется в полный рост и, толкнув ногой дверь, входит в мою комнату. Кровать оказывается незастланой — я помню, что с утра, когда снова решила покинуть этот дом, даже не подумала ее застелить. Я, чуть поворочавшись у Смита на руках, доверчиво кладу ладонь на его грудь, а затем чуть сжимаю пальцы. Кажется, это выходит у меня достаточно естественно, я где-то в душе радуюсь, что не выгляжу подозрительно в этих своих действиях. По крайней мере, Эрвин не отвлекается, не обращает особо пристального внимания на этот мой жест. Просто осторожно, тихо опускается на край кровати, ставит лампу рядом где-то в ногах, а затем аккуратно укладывает меня. В процессе ему и самому приходится прилечь рядом, он забирается на постель с ногами и, протянув правую руку за меня, натягивает на меня синее шерстяное одеяло. Ему, наверное, кажется, что я не замечаю. Он, наверное, думает, что я продолжаю спать — сладко или горько, — когда он, тихо вздыхая, медленно гладит мои волосы, пропуская между пальцами пряди. Так, словно не может удержаться и все-таки позволяет себе слабость, о которой я не должна узнать… Я ведь знаю, Эрвин. Я чувствую, как тебе тяжело отказаться от меня… И я до сих пор не понимаю, почему мне столь тяжело отказаться от тебя. Но эта привязанность, эта тонкая, но слишком крепкая нить просто есть, и прямо сейчас я не готова ее разорвать. Все эмоции вновь накатывают, сливаясь в одну волну, и, когда Эрвин все же высвобождает свою руку из-под моей шеи, пытаясь встать и оставить меня, я просто вцепляюсь в ткань его рубашки пальцами обеих рук, рвано выдыхая и глядя вниз. От неожиданности Эрвин замирает. Мужские руки застывают на одно мгновение, а затем медленно ложатся сверху на мои, после чего он тихо вздыхает. Какое-то время, совсем недолгое, его ладони согревают мои кисти, а потом пытаются чуть потянуть в сторону. Осторожно, мягко. — Лейн, ну зачем ты… — проговаривает Эрвин, его голос звенит печалью и заботой, с вплетающимися иногда нотками сожалений. Я молчу. Молчу и упрямо смотрю вниз, не в силах поднять глаза. Гордость… Сейчас я ненавижу ее, почему-то меня накрывает потоком ярости, я хочу посмотреть в небесную синеву глаз и сказать хоть слово, но гордость держит мой рот на замке и заставляет опускать голову. Я принимаю это… Но над пальцами моя гордость не властна. Потому я стискиваю сильнее ткань рубашки Эрвина, путаюсь и впиваюсь ногтями в волокна. Пальцы иногда соскальзывают от напряжения, царапают ногтями ткань, от этого раздается тихий треск, тонущий, кажется, в звуке моего тяжелого дыхания. Я больше не пытаюсь собраться, я отпускаю сумасшедшее и непонятное желание оставить Смита сейчас рядом со мной. И я тону в этом желании, задыхаясь, гордость недовольна, она все еще пытается держать меня в руках. В какой-то миг мне приходит мысль, что, быть может, стоит уцепиться за нее и отпустить Эрвина, но при этой мысли пальцы сами собой сжимаются еще крепче. Эрвин ласково поглаживает мои руки своими ладонями. — Ты снова себя мучаешь, Лейн… — проговаривает он. Правая рука осторожно соскальзывает к моему предплечью, касается, проводит кончиками пальцев по ткани моей блузы. — Не надо… Пожалуйста, не надо… — теперь ладонь мужчины скользит к моей шее, гладит кожу, попутно откидывая назад растрепанные пряди волос. — Не мучай себя… Я продолжаю молчать, все сильнее сжимаясь в комочек, чувствую, как дрожу от напряжения, мои пальцы держат его рубашку цепко, ни на миг не отрываясь. Я чувствую, как болят их сгибы, но не отпускаю. И плевать на гордость… Мне… мне очень страшно. Я смотрю внутрь себя, на этот страх, и осознаю, насколько сильно я боюсь, что он все же поставит эту точку, которую пытался поставить там, в гостиной. Я не хочу, не могу, я не в силах сейчас даже подумать об этом спокойно… Гордость тает, растворяется в пространстве; если нужно будет держаться дальше — я буду, если нужно будет плакать — я буду плакать. Я просто не могу его отпустить сейчас. Может быть, утром я снова об этом пожалею, но сейчас… Я сжимаю ткань еще крепче; мне кажется, что если Эрвин и выдернет свою рубашку из моей хватки, то только вместе с моими пальцами. Я буду держать до конца, это глупо и странно, но я буду… Я даже не удивляюсь своей отчетливой решимости… И Эрвин, сделав еще одну осторожную попытку освободиться, вздыхает и устало придвигается ближе. — Хорошо, — выдох взъерошивает волосы над моим лбом. — Ладно… — Смит пару секунд молчит, обнимая меня одной рукой за плечи и успокаивающе гладя. — Можно я хотя бы рубашку сниму? Теперь я наконец-то поднимаю на него взгляд. Полная луна заглядывает в окно, и отблеск ее лучей ложится Эрвину на ресницы. Голубые глаза сверкают в полутьме, взгляд у него нежный, ласковый, мягкий. Я смотрю недоверчиво. Будто считаю, что он просто ищет предлог освободиться и уйти. И Эрвин словно читает мои мысли — склоняет голову к моему лбу и осторожно целует, зарываясь пальцами в мои волосы. — Я никуда не уйду, — теплый шепот заставляет дрожь пройти по моему телу волной. Какая ирония… Я вспоминаю, как тогда, на поляне, когда он впервые поцеловал меня, я говорила, что никуда не сбегу. Он тогда боялся отпустить меня, а теперь я боюсь отпустить его. Вдруг он все-таки сбежит, как я пыталась уже бесчисленное множество раз? Я вздыхаю и прикрываю глаза… Мне тяжело даются сложные решения, а решение отпустить его сейчас кажется мне неподъемно тяжелым. И все же… Я принимаю решение довериться ему. Он сказал, что никуда не уйдет. Я… хочу ему верить. Когда я разжимаю пальцы, Эрвин тяжело садится на кровати, расстегивает рубашку, а затем, не вставая, бросает ее на стул, стоящий неподалеку. Оставшись в серой футболке с короткими рукавами, он укладывается рядом, пропуская левую руку под моей шеей, а правую располагая поверх моего плеча. Я все это время смотрю на него, стараясь не моргать. А когда он придвигается ближе, снова вцепляюсь в него, стискивая в пальцах уже ткань футболки. Наверное, если бы он был сейчас наполовину обнажен — я бы цеплялась за кожу… — Расслабься, — он нежно улыбается, перенося правую ладонь на мои сжатые пальцы и аккуратно поглаживая. — Ты же не заснешь так… Я просто коротко вдыхаю и молча придвигаюсь ближе, устроив голову под его подбородком. Эрвин выдыхает, как мне кажется, расслабленно, пару раз целует мои волосы и, уткнувшись в них носом, желает мне доброй ночи. — Доброй… — я отвечаю еле слышно, и мне кажется, что сейчас он мягко улыбается. …Время проходит, объятия Эрвина тяжелеют, я слышу, как его дыхание становится ровнее, глубже, я понимаю, что он погружается в сон. И тогда я сама наконец разжимаю пальцы и выпускаю ткань его одежды из своих рук. Теперь я будто по-настоящему осознаю, что он никуда не уйдет…