Дом, окруженный лесом

Я просыпаюсь раньше Эрвина. Он, согнув ноги в коленях, дремлет, подложив левую ладонь под щеку, и кажется даже во сне очень сосредоточенным. Меня это почему-то смешит. На самом деле, я подозреваю, что ему здесь не очень удобно: это мне с моим ростом умещаться на кровати для подростка не слишком проблемно, а вот ему… Да и дело не только в росте: он и посреди ночи не догадался раздеться, на стуле рядом лежит только рубашка. Я примечаю ее взглядом, а затем, осторожно перебравшись через Эрвина, опускаю ноги на пол. Он чуть ворочается, но не просыпается. Дерево кажется чуть прохладным, я наспех натягиваю носки, забыв о тапочках, встаю во весь рост. В доме в целом прохладно: за окном солнце светит сквозь марево из плотных туч, и, кажется, днем будет дождь. Я чувствую легкую зябкость в плечах. Где-то здесь должна лежать моя вязаная кофта, но я даже не думаю о том, чтобы ее поискать. Я беру рубашку Эрвина со стула и натягиваю на себя, под мягкой плотной тканью сразу становится тепло. Она спускается мне ниже ягодиц, а рукава приходится подкатить. В гостиную, к печи я спускаюсь быстро и тихо. На мягких лапах, словно кошка, не особо задумываясь о своих движениях. Это просто привычка, выработанная с самого детства. Не найдя внизу резинки для волос, я просто сворачиваю их в узел и туго затягиваю. Все равно вскоре рассыплются, но мне не хочется подниматься обратно и искать резинку. Мне в каком-то размеренном, размытом, словно солнечные лучи этим утром, состоянии просто хочется заварить кофе и приготовить завтрак — на двоих; впрочем, я иногда уже так делала, просто тогда не задумывалась о том, что мне хочется это сделать. На столе рядом с печью, у самого подоконника стоит емкость, в которой мы варим кофе, я подхватываю ее, набираю воды и легко ставлю сосуд на поверхность печи, а в саму печь забрасываю дрова и развожу огонь. Через какое-то время в просторной гостиной становится теплее. Кажется, самое время достать из подвесной тумбочки джем, а в хлебнице найти остатки вчерашнего хлеба… Я привычно тянусь к крышке хлебницы, и внезапно так же задумчиво замираю, глядя на запястье, к которому спускается подвернутый рукав рубашки Эрвина. Я рассматриваю синюю в коричневую клетку ткань со странным спокойствием, со спокойным, хоть и весьма неожиданным осознанием. Наверное, причина в размеренном, окутывающем рассеянным светом солнечном мареве, в обволакивающем тепле и в том, что я себя чувствую слегка невыспавшейся… Но я слишком спокойно понимаю и принимаю то, что сама таким будничным жестом надела на себя эту рубашку, будто то, что я сама ношу вещи Смита — это нечто само собой разумеющееся, обыденное, такое… естественное? При этом это не было привычкой, я сделала это осознанно, мне так захотелось. И я дохожу до мысли о том, что через этот жест будто объяснила себе, что я устала убегать. Я хочу прекратить эту игру в прятки, эту неопределенность, натягивающую нить между нами как струну… Уже бессмысленно отрицать: меня тянет к этому человеку — сквозь мою ненависть, сквозь желание заставить его заплатить за все ошибки, промахи, сквозь неприятие вороха его прошлых поступков… Я ненавижу, но не могу перестать тянуться, потому что сквозь те жуткие вещи, которые он делал раньше, я вижу боль, я вижу изломанную душу, я вижу то, что до сих пор иногда хочу отбросить. Мне было бы проще, если бы Эрвин Смит оставался для меня чистым чудовищем — тогда, может быть, меня бы и не занесло в эту хижину, которую он выбрал своим последним пристанищем. Иногда меня трясет до жути от того, что я продолжаю видеть в нем человека и цепляться за его человечность. Наверное, поэтому я пыталась убежать от этого чувства, затушить его в себе, задавить на корню… Наверное. Я не знаю. Просто сейчас, задумчиво проводя рукой по мягкой ткани рукава, осознаю, что больше не хочу бежать. Я устала, Эрвин устал, и мне до его усталости все еще не то чтобы есть дело, но… Я впервые соглашаюсь с тем, чтобы оставить это все… как есть. Не пытаться улизнуть при каждом удобном и неудобном случае, где-то в глубине чувствуя, когда и как я вернусь. Пусть это… странное между нами существует. Столько, сколько сможет существовать. Именно тогда возникает ощущение, что я себя окончательно отпускаю, вдыхаю это чувство полной грудью, наполняю им каждую клетку и позволяю спокойно оставаться со мной. Я все еще не знаю, что будет дальше. Но сейчас позволяю эмоции себя наполнить расслабленно, без яростных попыток пресечь, запретить. И, кажется, мы впервые сосуществуем с ней мирно. Шаги на лестнице я замечаю, когда помешиваю в сосуде кофе, досыпаю сахара и отхожу к столу оставить там ложку. Эрвин старается не шуметь, будто боится меня спугнуть, как дикого зверька, по случайности забравшегося на кухню. Он часто так делает, когда понимает, что я снова могу жалеть о сделанном и выпускать колючки. Кажется, он приноровился в такие моменты создавать впечатление, что его нет, — если, конечно, мне внезапно не понадобится его помощь. Я улыбаюсь: вот же хитрый лис! Шаги замирают, по моим предположениям, где-то в паре метров от лестницы, а я отхожу к кухонному столу, достаю с полки в антресоли две чашки, по которым разливаю ароматный сладкий напиток. Отставив пустую емкость в раковину, я хмыкаю и с усмешкой складываю руки на груди. — …И долго ты будешь там стоять, думая, что я тебя не заметила? Я слышу тихий смешок позади и сбоку от себя, Эрвин подходит осторожными шагами и неловко улыбается, закинув одну руку за голову. — Я не хотел тебе мешать, — он слегка недоуменным взглядом ловит мою улыбку, но улыбается мне в ответ нежно, ласково. Когда я протягиваю ему одну из чашек с кофе, он легонько кивает, осторожно, даже изящно принимая ее из моих рук. — Спасибо. Я улыбаюсь чуть шире, немного приоткрываю губы, только сейчас я замечаю, что пучок, собранный мною из волос, развязался, и волосы свободно ниспадают по плечам и спине. Эрвин окидывает меня взглядом и, задержавшись на рубашке, в которую я кутаюсь, с некоторой растерянностью отводит взгляд в сторону, затем снова смотрит на меня — и снова убегает взглядом куда-то. — Тебе… — он наконец-то снова смотрит на меня, голос его звучит несмело и сбивчиво. Будто он сомневается, стоит ли это говорить. — Тебе идет, — он наконец проговаривает это, я наблюдаю за ним с каким-то любопытством: что же он скажет дальше? — Если хочешь, можешь брать ее иногда… Или, — он пожимает плечами, — насовсем себе забрать… Если эта рубашка тебе понравилась, то… — когда я делаю шаг к нему и спокойно, невозмутимо обнимаю, прильнув к его груди и прижав ладони к его спине, он замолкает, будто разом проглотив все слова. Уложив голову на плечо Эрвина, я думаю о том, что тосты я таки еще не поджарила, а еще — о том, что древесина стола под таким матово-размытым светом приобретает интересный оттенок, не теплый и не холодный. А еще я думаю о том, что рядом с Эрвином тепло. Теплота его кожи касается моей щеки, ладоней через футболку, расслабляет и рождает внутри какое-то непонятное чувство… будто все на месте и так, как должно быть. Именно сейчас, в этот момент. Я обнимаю его, потому что должна обнимать, на мне его рубашка, потому что я должна была ее надеть, он напряжен, потому что явно удивлен моим действиям. Я аккуратно поглаживаю выступающие лопатки ладонями, устраиваюсь рядом поудобнее, прижимаюсь сильнее, позволяя ощутить то, что я рядом, в полной мере. Слышу, как Эрвин отставляет чашку на стол рядом, а затем крепкие руки несмело ложатся на мои плечи. Касаются аккуратно, осторожно, сначала одними подушечками пальцев, затем ладонями. А через пару секунд — когда Эрвин, видимо, понял, что я никуда не сбегу, не оттолкну его сейчас, — объятия становятся крепкими, не переставая при этом быть ласковыми, с плеч одна ладонь перетекает на спину, вторая приглаживает мои волосы, пальцы зарываются в непричесанные пряди. Я улыбаюсь, чуть приподнимаю голову, глядя в потолок. — Доброе утро, — произношу я мягко, с легкой безмятежной улыбкой, рассматривая стаю солнечных зайчиков, пляшущих на деревянном своде от, кажется, плещущегося в чашке кофе. Я слышу, как он тихо смеется, серебристо-счастливо, иногда я не верю, что он реагирует на такого рода близость со мной именно так. Мне кажется, что это очередная изящная игра, но я чувствую всем естеством почему-то, что это не так. Он правда-правда искренне счастлив, что я позволяю себя обнимать, что я обнимаю в ответ, что я не царапаюсь, пытаясь вырваться. Это даже… Я хмыкаю, не отдавая себе отчета в своих чувствах. Просто улыбаюсь, сцепляя руки в замок за его спиной. — Доброе утро… — слышу я рядом со своим ухом. Голос счастливого человека, со смешинками в гласных. Я на секунду гневно суживаю глаза, а после расслабляюсь и улыбаюсь, меня саму что-то смешит — то ли абсурдность ситуации, то ли собственное странное настроение. Тебе, Эрвин Смит, нельзя быть счастливым рядом со мной. Я столько раз пыталась тебе это запретить, но ты раз за разом игнорируешь этот запрет, какой же ты упрямый, иногда просто до невозможности! Я глубоко вздыхаю, чуть поворачиваю голову и склоняюсь к шее Эрвина, утыкаясь в нее кончиком носа. Ему нельзя быть счастливым рядом со мной, потому что я его палач, я его судья, я его справедливое наказание, которое должно быть с ним каждый день, напоминать ему обо всех его проступках, об ужасах, что он сотворил со множеством людей… А мне нельзя чувствовать рядом с ним странное, поглощающее меня полностью тепло, уют, вызывающий у меня недоумение. А я чувствую. Укутанная в его рубашку, разомлевшая в его объятиях, умиротворенная его голосом… Это все так… «Неправильно», — бьется мысль у меня в уголке сознания, а я с какой-то странной легкостью ее игнорирую и только сильнее прижимаюсь к Смиту, мягко улыбаясь и сквозь полуопущенные ресницы глядя, как солнце пробивается стройным рядом лучей между оконными занавесками. Тебе, Эрвин, нельзя быть со мной счастливым, но… так уж и быть, побудь пока. Возможно, я разберусь позже, что с этим всем делать… Мне… Нам, наверное… А пока — пусть будет так, как есть. Я размыкаю руки за его спиной и, сменив их положение, теперь обнимаю его за шею, аккуратно теребя волосы на его затылке. Так и быть. Пусть побудет немного счастливым… Пока я даю ему время на это…