Дом, окруженный лесом

Ветер склоняет опрятные головки ромашек, и они изящно нагибаются, путаясь лепестками в траве и иногда щекоча мне верх спины — там, где кожу не прикрывает ткань свободной, спущенной на плечи блузы. Здесь невероятно высокая и густая трава. Сидя на ее мягком, податливом ковре, я скрываюсь в ней по подбородок, Эрвину — так как он заметно выше меня — она достает до плеч. Сейчас разгар лета, но ветер ощутимо прохладный: в горах лето обычно холоднее, чем в низине. Порывы зябкого воздуха срываются с верхушек гор, на некоторых из них, в ложбинках, наверное, можно найти залежи оставшегося с зимы снега. Возможно, морозный оттенок здешнему ветру придает именно этот снег. Когда Эрвин целует меня в щеку, легонько задевает губами скулу, соскальзывает к уголку моего рта, а затем переносит легкие, еле-еле ощутимые поцелуи на изгиб шеи, я прикрываю глаза и медленно выдыхаю, замирая под каждым прикосновением. Мои волосы за спину Эрвин отбрасывает сам — точным и грациозным движением, мягко задевая пальцами мою шею, и это прикосновение тоже заставляет меня застыть, постараться уловить все оттенки тех чувств, что оно во мне рождает. Я не могу сказать точно, что это за чувства… Точнее, мне тяжело определить, почему в данный момент я таю от этих прикосновений, как снег на склонах гор весной. Хотя если бы это случилось пару дней назад — тогда, помнится, мы сильно повздорили, — я бы шипела и вырывалась. Впрочем, дело даже не в ссоре… Я не умею раздумывать над этим, раскладывать эмоции по полочкам. Иногда я пытаюсь, но часто это приводит к тому, что я еще больше запутываюсь. Поэтому я чувствую, просто чувствую, здесь и сейчас, и, возможно, поэтому меня нередко бросает из крайности в крайность. Иногда я хочу обнять своего зверя, крепко-крепко, прижаться, чтобы чувствовать его полностью, ощущать кожей, как бьется его сердце… а иногда — хочу медленно и мучительно вгонять иглы в каждый его нерв, потому что он заслуживает этого, он еще не расплатился за все загубленные им жизни. Иногда я вспоминаю об этом и метаю уничтожающие стрелы из глаз. Вершу правосудие и избавляюсь на время от того сумасшедшего горько-сладкого чувства в груди, которое возникает, когда я смотрю в глубину его зрачков. В темной бездне я вижу следы незаживших ран, я замечаю боль, которую этот человек несет с собой всю жизнь… Что, Эрвин, информация, найденная в подвале Йегеров, не принесла тебе удовлетворения? Иногда я прищуриваю глаза, чтобы сделать свой взгляд ледяным, и при этом чувствую, как что-то внутри предательски тает. Честное слово, Эрвин, в такие моменты я хочу по-настоящему придушить тебя… в своих объятиях. Сейчас же мои эмоции чисты, как бесконечное голубое небо над головой, я ясно осознаю, чего хочу. В это самое мгновение я хочу прикосновений Эрвина, хочу, чтобы его пальцы продолжали невесомо гладить мои плечи, хочу, чтобы его поцелуи продолжали покрывать мою шею. И он, кажется, это понимает, улавливает мое желание и увлеченно целует, ласкает мою кожу губами, пальцами, выдохами, обнимает нежно-нежно, аккуратно проводя по спине раскрытой ладонью, пальцами забираясь в прогиб позвоночника. Поцелуи с шеи спадают к обнаженным плечам, Эрвин притягивает меня ближе к себе, действуя аккуратно, ласково, это выглядит так, будто я сама приникаю к нему, а может, это и правда так? Не хочу думать… Это ощущение слишком дурманит голову, оно вспыхивает горько-сладким на кончике языка, когда я облизываю губы, оно расцветает теплом от каждого нового поцелуя, оставленного Смитом на моем теле. Когда Эрвин нечаянно тянет мою блузу вниз, обнажая плечи еще сильнее, он на мгновение осекается, а затем, выдохнув с какой-то сдержанной грустью, возвращает ткань на прежнее место. — Что? — поднимаю его лицо за подбородок с просьбой посмотреть мне в глаза. Эрвин улыбается, смеется тихо, сквозь смех скользит непонятная мне печаль, а затем он, приблизившись, проводит кончиком носа по моей щеке. — Просто… — голос раздается у моего уха, выдох задевает шею и волосы, щекочет и заставляет безмятежно прикрыть глаза. — Безумно хочу тебя сейчас… Я растягиваю губы в улыбке, чуть отстраняюсь и смотрю в голубые глаза с шаловливым вызовом. — Так почему медлишь? — мои пальцы касаются губ мужчины, а затем я отнимаю руку от его лица и провожу по кончикам пальцев языком, не сводя глаз с узоров на голубой радужке. Эрвин отводит взгляд, неловко улыбаясь, и оглядывается по сторонам — немного боязливо, словно собирается сделать что-то незаконное, что-то, за что потом его будут укорять. Я еле слышно смеюсь: он иногда делает такие забавные вещи… — Мы никому не скажем, — подыгрываю я, скользящим прикосновением касаясь его подбородка и маня за собой. Эрвин поддается, склоняется ко мне, когда я откидываюсь на траву, сцепляет пальцы с моими пальцами. Ромашки, головки которых задевает прохладный ветер, иногда касаются наших рук, гладят лепестками, а некоторые путаются в моих волосах, проглядывая между прядями. — А если кто-то из деревни забредет сюда? — он смотрит ласково и неловко, чуть улыбается, и я снова тянусь пальцами к его губам, меня сейчас безумно тянет к его улыбке, я теряюсь в ней взглядом, растворяюсь прикосновениями. — Мы их прогоним, — шепчу я, подтягивая его за руку ближе. Эрвин покорно ведется на мои движения, склоняется ко мне сильнее, нависает надо мной. Какое-то время задумчиво всматривается мне в глаза, словно раздумывает над моим предложением, но я прекрасно вижу в сверкающем взгляде, что он этого хочет, очень сильно хочет, а вот о чем он так беспокоится, я не могу понять. Мне ведь самой сейчас даже не важно, кого там могут принести сюда и какие ветра. Горный воздух прохладен и ласков, ромашки податливо колышутся под его порывами. Хочу, чтобы Эрвин был сейчас так же податлив со мной… Смотрю в голубые глаза и улыбаюсь, чуть щурясь. Улыбка растягивается шире в удовольствии от того, как он бегло проходится кончиком языка по своим губам. Глубина его зрачков пылает огнем желания. Ну же! Соглашайся, иди ко мне, глупый ты человек… Я кладу ладонь на его щеку, чуть взъерошив пальцами упавшие на краешек лба волосы. Он улыбается и ласково проходится взглядом по моему лицу. Чтобы поцеловать его, я чуть-чуть приподнимаюсь. Когда Эрвин отвечает на мой поцелуй — с придыханием, возбужденно и порывисто, — я провожу языком по его губам и, когда он приоткрывает рот, аккуратно касаюсь его языка. На грани осязания, играя, дразня. Ему приходится прильнуть ко мне сильнее, рука забирается под мою блузу, гладит обнаженную спину, я прогибаюсь, прижимаясь к его груди. Когда он спускается к моей шее, касаясь ее влажными губами, я запрокидываю голову назад, волосы путаются в травах. Я аккуратно провожу кончиками пальцев по затылку мужчины, разделяя чуть отросшие волосы на несколько прядей. Когда он, ослабив шнурок на вырезе моей блузы, стаскивает ее с моих плеч, оголяя грудь, я притягиваю его к себе, скользя пальцами между верхом спины и шеей, мышцы под пальцами ощущаются притягательно-выпуклыми, а поцелуи на коже расцветают цветами тепла, нежности, смешанной с порывистой страстью. Я слышу сбивчивое дыхание Эрвина, улыбаюсь, облизывая губы; он задевает мой сосок кончиком языка, и я широко распахиваю глаза, глядя в бездонно-голубое небо над собой. Когда Эрвин лишает меня одежды (а я помогаю ему освободиться от его одежды), мы какое-то время смотрим друг на друга, гладим друг друга легкими, невесомыми прикосновениями, его пальцы чуть подрагивают от вожделения, когда касаются моих губ, а я обвожу, не отрываясь, линию его подбородка, затем провожу чуть согнутыми пальцами по щеке. Эрвин целует меня снова — улыбаясь, сладостно прикрывая глаза, зарываясь пальцами в мои волосы, распрямляя струящиеся пряди и перебираясь пальцами на кожу плеч, спины, талии… Когда он входит в меня, с моих губ срывается негромкий чувственный стон, я прикрываю глаза, замирая всем телом, а затем прижимаю Смита к себе, он с готовностью припадает к моей шее, оставляя на ней влажные поцелуи, он покрывает поцелуями мои плечи, проводит языком по ключице, от чего я снова тихо стону, мне до безумия хочется остановить мгновение. Эрвин двигается плавно, нежно, проникает в меня глубоко, каждое его движение отзывается волной наслаждения в моем теле. Когда я достигаю вершины наслаждения, я издаю несколько громких стонов, которые Эрвин ловит своими губами, а после он сам, отстранившись, изливается на траву рядом и устало ложится сбоку от меня, тяжело дыша и счастливо улыбаясь. Я сгибаю руку в локте и разворачиваюсь к нему, протягивая вторую руку, чтобы коснуться его разметавшихся волос. Он отражает мой жест зеркально: сам тянет руку к моим волосам, ласковым жестом заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. Его улыбка безмятежная, она наполнена каким-то неземным чувством, это заставляет и меня улыбнуться со всей возможной нежностью. В следующую секунду ко мне за ухо приземляется сорванная за моим затылком ромашка, лепестки щекочут висок, а Эрвин тихо смеется и переносит пальцы на мою щеку, оглаживая кожу подушечками пальцев. Я усмехаюсь хитро и даже чуть мстительно, а потом, изловчившись, добираюсь до колыхающейся за его спиной ромашки, легко перегибаю стебель двумя пальцами и, сорвав цветок, таким же жестом оставляю его у Эрвина за ухом. Мужчина качает головой и, просунув левую руку под мою голову, встрепывает мои и без того неаккуратно лежащие на траве волосы. — Я с этим цветком как идиот, — он беззлобно усмехается, а я киваю, хихикая. — Ага. — А ты прекрасна… — Эрвин аккуратно поправляет цветок в моих волосах, кажется, разглаживает лепестки. Я лишь улыбаюсь одними губами и, чуть откинувшись на спину, легонько тяну мужчину на себя, сцепив пальцы с его пальцами. Он повинуется, склоняясь, слегка нависает надо мной, чуть опустив веки и глядя на меня с той же непередаваемой нежностью, лаская взглядом. От этого взгляда становится тепло… Меня удивляет собственное нежелание сужать глаза и отвечать колким взглядом. Сколько раз я ловила себя на этом нежелании — и все удивляюсь как в первый раз. Я ведь должна быть с ним справедливой… Заслуженно холодной… Но я снова понимаю, что вспоминаю об этом не вовремя: мы лежим обнаженные на траве, сцепив руки, мои пальцы сами тянутся к его лицу, аккуратно проводя по растрепанным прядям волос и касаясь уха. Здесь нет смысла в колком взгляде. А даже если бы и был… Я не хочу. Сейчас просто не хочу. На меня смотрят небесно-голубые глаза, наполненные до краев лаской и тем самым непередаваемым чувством, от которого я млею, не зная его названия, и я хочу вернуть нежность… Я прикосновением маню Эрвина к себе, и когда он меня целует, прикрываю глаза, ощущая, как в груди расцветает наслаждение. После поцелуя я приподнимаюсь и сажусь, прогибаясь в спине и оглядываясь по сторонам. Ветер гуляет среди трав, ромашки упруго сгибаются и разгибаются, позволяя ветру гладить свои лепестки. Прохладный воздух ласкает разгоряченное тело, путается в волосах. Лес позади меня, на пригорке бросает на нас тень, а впереди свет, впереди трава насыщенного, сияющего солнцем зеленого цвета, ветер играет и зовет вперед, манит, и потому я поднимаюсь и, не обращая внимания на одежду, шагаю вперед совершенно обнаженная, ощущая под ногами гибкие стебли и мягкие травинки. Я останавливаюсь на залитом солнцем просторе и, выпрямившись, смотрю вперед, на сколько хватает глаз. Ветер участливо отбрасывает мои волосы назад, не тронув при этом ромашку за ухом, и я изумленно разглядываю окружающий пейзаж, впитывая в себя его непередаваемую красоту. Впереди разливаются зелеными волнами луга, шелковистые под солнцем, раскрашенные то тут, то там отдельными островками цветов — красных маков, синих васильков, белых ромашек. Я стою на белом «островке», ромашки, окружающие меня, в отдалении кажутся рябящим белым полотном, волнующимся под прохладным горным ветром. А впереди сотни и тысячи оттенков зеленого стелются шелком, разнотравье колышется в такт, переливается под солнцем, деревья в отдаленных перелесках кажутся то неприступной стеной из сосновых пик, то мягкой зеленой вуалью из спелых листьев. Зеленое с вкраплениями обнимает небесная лазурь, защищая куполом — ласково и твердо, нежно и строго. Слева, далеко, смотрит в небо синий глаз водоема, рябь на его поверхности заставляет его матово блестеть, рассеивая мягкое свечение вокруг себя. Где-то тихо отрывисто поют птицы, свист ветра сливается с их трелями, не перебивая, а скорее подчеркивая. Мне кажется, я стою у истоков мироздания, у самого начала времен, там, где мир обретал свои очертания, раскрашивался красками, расцветал, только что родившийся. Я словно наблюдаю это начало, первозданный холст, глажу травинки под ладонью, которые еще не гладил до меня никто, касаюсь стопами нехоженых троп, и сама себе кажусь появившейся мгновение назад, удивляюсь каждому цвету, звуку, ощущению, и в то же время чувствую себя наполненной знаниями, пониманием мира, так, словно это всегда было со мной, не оставляло меня ни на секунду в вечности, которая продолжается… Я будто только что появилась и в то же время существовала всегда. На шаги позади себя я не оборачиваюсь, пока они не раздаются совсем близко. Эрвин опускает руки на мои плечи и молча касается губами моей макушки. Только тогда я разворачиваюсь к нему. Кажется, его собственная нагота тоже не смущает, впрочем, травы здесь высокие и достают ему почти до пояса, да и кого смущаться — вокруг нас никого нет. Я вскидываю на него взгляд — порывистый, азартный и вдохновленный до края, меня переполняет ощущение бесконечности, восторга от того, что в этом месте нет конца, только бесконечное начало. — Мы будто первые люди в этих местах… — шепотом делюсь я мыслями и закусываю губу. Эрвин склоняет голову, голубые глаза сияют ласково и нежно, пальцы мягко проникают в пряди моих волос, перебирая их. — С начала времен? — спрашивает он так же тихо, не нарушая ту идиллию, что творится вокруг нас. — Да, — я киваю, и мне кажется, что мои мысли, чувства, ощущения для него сейчас абсолютно прозрачны, и почему-то это вызывает восторженную улыбку; я кладу руки на его грудь, а он обнимает меня, ласково распрямляя ладони на моей спине. Я прижимаюсь к груди Эрвина щекой, глядя на синюю гладь озера, местами поблескивающую матовым сиянием. А через несколько секунд осторожно поднимаю голову, переводя взгляд на его лицо. Он осматривается вокруг, ветер треплет его волосы, а на губах Смита застывает улыбка, полная блаженства и тихой, восторженной радости. Такой, словно он боится своей радостью нарушить окружающую гармонию. Он смотрит на окружающее пространство, а я смотрю на него. Я полностью осознанно позволяю себе забыть о том, что он монстр, и сейчас просто насладиться тем, как же невероятно, потрясающе, удивительно он красив. Я смотрю сначала украдкой, из-под полуопущенных ресниц, а затем все яснее распахиваю глаза. Я любуюсь небесной синевой глаз, длинными темными ресницами, густыми сосредоточенными бровями (даже сейчас он кажется чуточку серьезным), золотом взъерошенных волос, носом с горбинкой, плавными выразительными контурами губ, прекрасно сложенным телом… Я любуюсь искренне и отчаянно, пульс в висках отсчитывает секунды, и я где-то отстраненно думаю, что эти секунды сложатся в минуты, а минуты в часы и так далее… И понимаю, что местная вечность очень коротка — даже по человеческим меркам. Потому смотрю, смотрю и смотрю, даже не моргая. И даже не собираясь наградить его взглядом, приправленным льдинками, когда он обернется и посмотрит на меня… …Скажи, Эрвин Смит, это ведь было наше лучшее лето?