Дом, окруженный лесом

В конце осени, на протяжение всей зимы и в начале весны Эрвин любит читать у камина в гостиной, расположившись на диване, обув ноги в мягкие тапки. Пледом он почти никогда не укрывается, потому крупный лоскут мягкой рыжей ткани чаще всего лежит невостребованным на спинке дивана, сползая на сиденье и иногда свисая с него. А вот я люблю кутаться в плед, когда сижу на диване. Я не мерзну: я провела детство и юность в горах, а потому привычна к холодам. Просто плед усиливает ощущение уюта, добавляет в моменты, когда я сижу, укрывшись им, на диване, больше душевности. Правда, чаще, когда Эрвин устраивается на диване с книгой, я сижу на полу у его ног, положив локти ему на колени, а сверху устроив голову. Я люблю сидеть на полу, эта приятная привычка сохранилась с детства, с того времени, когда отец несколько лет собирался сколотить новый диван, но из-за занятости охотой не мог добраться до этого дела. Тогда я часто играла на полу, оставляя кресло матери, которая, усевшись в него, шила или вязала. Позже я начала перетаскивать на пол свои альбомы; рисовать, лежа на полу и болтая в воздухе ногами, оказалось приятно и удобно. К тому времени, как отец все-таки собрал диван, я настолько полюбила посиделки на полу, что диван долгое время игнорировала. Пожалуй, старалась я сидеть на диване или в кресле, а не на полу, только в период обучения в кадетском корпусе, когда у нас была одна казарма на пару десятков человек. Всякий раз, когда я усаживалась на пол в казарме, у меня спрашивали, почему я так делаю. Потому я просто перестала — не хотелось привлекать к себе излишнее внимание. Сейчас я чувствую себя непринужденно и спокойно. Я могу сидеть на полу, согнув ноги в коленях и повернув их набок, могу потягиваться по-кошачьи, смыкая пальцы рук в замок, когда устраиваю руки на коленях у Эрвина, могу взмахивать волосами, нахально разбрасывая их по его коленям. Он в такие моменты зарывается пальцами в мои волосы, встрепывая, взъерошивая пряди. Я слышу его тихий ласковый смех, и сама улыбаюсь — хитро, довольно, понимая, что получила что хотела. Мне просто почему-то нравится, когда он смеется в таких случаях. — Пол холодный, — в этой его фразе звучит заботливое беспокойство, — постели что-нибудь. Я запрокидываю голову назад и смотрю на него, широко улыбаясь. Мне искренне весело, меня тянет играть и забавляться. — Городской мальчишка, — я смеюсь, несколько раз моргая, — разве ты никогда не сидел на полу в детстве? Эрвин отвечает на мой смех ласковой, нежной до безграничности улыбкой, проводит рукой по моим волосам, хмыкает и отвечает с тихим смехом: — Сидел. Отец заставлял всегда что-то подстилать. — А меня не заставляли, — я склоняю голову набок и отворачиваюсь, с мягкой улыбкой переводя взгляд на извивающееся в камине пламя. — И пол здесь теплый, — моя ладонь скользит по отшлифованным доскам, а затем я снова возвращаю ее на колени Смита. Эрвин выдыхает, признавая поражение, и аккуратно переносит левую руку на мое плечо, проводит по нему, переходит к спине. Теплая ладонь скользит по ткани моей рубашки, нежность прикосновения заставляет меня издать нечто среднее между довольным урчанием и печальным вздохом. Я не знаю, сколько еще вечеров мы сможем провести вместе. Я не считаю дни, потому что мне страшно, и я не знаю, считает ли он. Наверное, считает. Мне почему-то кажется, что каждый человек, который знает примерное время своей смерти, так или иначе ведет отсчет. Пока что он не кажется умирающим… пока что. Как это будет происходить? Что мне делать, когда он будет при смерти? Наверное, мне нужно было задуматься об этом еще тогда, когда я только решилась отправиться на его поиски. Но тогда мне было не до этого. Я была движима идеей скрасить его одиночество, что казалось мне неимоверно тягостным наказанием. Куда более тягостным, чем все мои колкие речи и провокационные поступки. В конце концов… Сейчас мне кажется, что если бы рядом с ним не было меня, он бы сам изводил себя колкими речами. Я вспоминаю о нашем разговоре про смерть его отца, и мне в голову приходит мысль, что он превосходно умеет себя изводить. Потому, быть может, мое поведение — это достаточно мягкое наказание для него. — Не простудись, — Эрвин греет своей ладонью мое плечо, аккуратно перебирает пальцами ткань рубашки, будто проверяет, достаточно ли теплая. Я лениво укладываю голову ему на колени и небрежно взмахиваю рукой. Не простужусь. И он прекрасно это знает. Эта его дурацкая чрезмерная забота… Дурацкая, но такая приятная… Мне, наверное, будет этого не хватать. Я хмыкаю, выдыхаю через сложенные трубочкой губы и, немного поворочавшись, устраиваюсь поудобнее, сложив руки под подбородком. — Почитай мне вслух, — прошу я, и Эрвин, тихонько смеясь, тянется за книгой, я слышу шорох страниц, когда он ее раскрывает. Затем левой рукой зарывается мне в волосы, добираясь до уха, и начинает выразительно читать главу, на которой остановился, почесывая меня за ухом. Я довольно жмурюсь, расслабленно глядя на горящий в камине огонь. И думаю о том, что мне нужно эгоистично успеть насладиться этими моментами… Возможно, скоро я буду сама себе читать вслух, а согревать меня будет лишь огонь в камине. И плед, лежащий сейчас на спинке дивана возле Эрвина, будет казаться мне не таким уютным… Забавно, до горечи. Я ведь никогда не думала, что буду делать после его смерти… И сейчас, когда осознание этого настигло меня… Я просто не хочу об этом думать. Я распрямляю свою ладонь, касаясь колена мужчины, медленно вдыхаю и тихо выпускаю воздух из легких. А с воздухом — все мысли, от которых хочу в данный момент избавиться. Пусть сейчас мне будет просто тепло и уютно. Пусть этот момент существует без прошлого и будущего, и следующий тоже… И мы вдвоем будем существовать в гармонии с этим моментом. В другой раз я, подходя к дивану, с удивлением застаю Эрвина сидящим на полу, опершись спиной о нижнюю часть дивана. Он держит книгу на согнутых ногах, пол под ним голый, и я, вспоминая, как рьяно он иногда пытается меня заставить покрыть пол чем-нибудь, прежде чем садиться, усмехаюсь, а затем складываю руки на груди и говорю шутливо-раздосадованным тоном: — Ну вот… Занял мое место. Эрвин поднимает голову, пряди чуть отросших волос падают на его лоб и лезут в глаза. В голубой радужке светло-желтыми бликами отражается огонь, блики меняются, сливаются, разъединяются, я внимательно, увлеченно наблюдаю за их удивительной игрой. Эрвин не сводит с меня восторженного взгляда, он всякий раз смотрит на меня таким взглядом, когда я неожиданно для него появляюсь рядом. Он будто… не может свыкнуться с мыслью, что иногда мне хочется проводить с ним время, что я действительно могу прийти к нему сама, по собственному желанию, просто чтобы побыть рядом. Потому в этом взгляде я чувствую немую благодарность за то, что прихожу разделить с ним свои минуты, часы, дни… Он сам, кажется, искренне хочет разделить со мной все оставшееся ему время. Но никогда не давит и не навязывается. Он помнит о моей ненависти. Он помнит о том, что мне все еще тяжело принять это случившееся «вместе». Он знает, что я буду его отталкивать, когда мне будет слишком сложно вынести внутренние противоречия, споры с гордостью, бой с убеждениями. Может быть, это все тоже является причиной, по которой он еще сильнее ценит моменты, когда я прихожу к нему сама… Медленно моргая, Эрвин смеется. — Знаешь, здесь очень удобно, — теперь он смотрит на меня с шутливым вызовом. — И пол в самом деле не холодный, — мужская ладонь скользит по доскам, а затем возвращается к книге, придерживая пытающиеся рассыпаться павлиньим хвостом страницы. Я хмыкаю неопределенно и подхожу к дивану, усаживаясь. Затем забрасываю ноги на сиденье, тянусь за подушкой, и, положив ее поближе к себе, укладываюсь, устроив на ней голову. Я слегка сворачиваюсь вокруг плеч Эрвина, словно кошка, касаясь его левого плеча согнутыми коленями, а на правое положив свою левую руку. Мои пальцы ловко забираются под воротник его рубашки, лениво гладят обнаженную кожу низа шеи. Я снова прошу почитать мне. Я знаю, что если усну, он возьмет меня, укутанную в плед, на руки и отнесет в спальню, где обнимет, укроет одеялом и, уткнувшись носом в мои волосы, уснет рядом со мной. Он сам не уснет за чтением, а мне приятно засыпать под звук его голоса, читающий написанные на страницах книги детские сказки или серьезные повести. Эрвин с улыбкой соглашается; перед тем, как начать читать, он аккуратно и нежно целует меня в приоткрытые губы. Когда он отстраняется, я замечаю, как сверкают благодарной лаской его глаза. «Спасибо, что позволила…» Я усмехаюсь и смотрю на него немного игриво, мне кажется забавным то, как нестойкий блик света от камина скользит по его переносице, как оставляет оранжевые сполохи в спадающих на лоб волосах… Мне нравится наблюдать за Эрвином, когда он чем-то увлечен, это в чем-то кажется забавным, в чем-то увлекательным, в чем-то… Иногда я ловлю себя на мысли, что я старательно собираю такие моменты в своей памяти, тепло от них осторожно складываю в душу — оно кажется мне хрупким, нестойким, как свеча на ветру. Сейчас я думаю о том, что, наверное, я просто хочу посмотреть на него за чтением, а не послушать сказки. Но пусть все равно читает вслух. Его голос я тоже заботливо сохраняю у себя в памяти. А через несколько дней уже он застает меня сидящей на полу у дивана с книгой. Я так же, как и он ранее, держу книгу на согнутых ногах, пальцы ног пощипывает выскальзывающее из камина тепло, а плед покоится на сиденье, слегка свисая у моего левого плеча. Когда Эрвин подходит, я бросаю на него выжидающе-хитрый взгляд, чуть улыбаюсь одними уголками губ, выразительно перевожу взгляд в книгу. Эрвин глухо смеется и, присаживаясь на диван, кладет ладонь на мою голову и слегка встрепывает волосы. — Теперь ты будешь мне читать? — интересуется он, ласково скользя пальцами по моим волосам. Я улыбаюсь шире и шаловливо подмигиваю: — Да. Тебе ведь нравится, когда я тебе читаю? — Конечно! — с готовностью отвечает он, я поворачиваюсь и окидываю его слегка недоверчивым взглядом. Я редко читала ему вслух, и справедливости ради — у него это получается гораздо лучше. Но глаза у него сейчас по-настоящему восторженные, радостные, потому я сменяю недоверие во взгляде на мягкость, легонько улыбаюсь и киваю. Я читаю слегка сбивчиво, но выразительно, обычно я читаю молча, но сейчас не могу отказать этим восторженным голубым глазам, взгляд которых замечаю, украдкой поглядывая в сторону. Эрвин сворачивается на диване, как большой кот, набрасывает на себя плед, а я, заметив это, улыбаюсь. Левая рука мужчины ложится мне на плечо, пальцы играют с тканью моей рубашки, задумчиво и медлительно, потом перебираются за воротник, ласково касаясь моей шеи, теребя волосы. В этих жестах я узнаю свои жесты, от этого становится как-то теплее, это странное ощущение близости обволакивает особым маревом. Мне кажется, он так же, как и я, собирает, складывает в памяти мои жесты, привычки, манеры… Я читаю и читаю, а потом замечаю, что рука, гладившая мою шею, уже какое-то время расслабленно и неподвижно лежит на моем плече. Тогда я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на почти безмятежное лицо, грустно вздыхаю от того, что слегка нахмуренные брови выдают то, что ему, возможно, снятся неспокойные сны. И протягиваю руку, чтобы погладить по щеке. Тогда Эрвин слегка улыбается, темные ресницы чуть подрагивают, он тихо выдыхает и перестает хмуриться. Глядя на это, я тоже улыбаюсь. Моя гордость не хочет признавать этого, а я признаю: все же есть что-то особенное в том, чтобы смотреть, как мой монстр безмятежно спит, укутанный мягким рыжим пледом.