Дом, окруженный лесом

Я стою перед высоким, слегка наклоненным зеркалом, и пытаюсь украсить волосы лентой, которую подарила мне Мирея. Я на самом деле не слишком люблю мудреные прически, да и догадываюсь, что в дороге все рассыплется, но стараюсь хотя бы создать форму, чтобы потом при желании можно было бы поправить выбившиеся пряди. Голубой шелк извилисто скользит по волосам, выпутывается из зажимов заколок и пытается сползти на лоб или убежать на макушку. Я разочарованно вздыхаю, в который раз расщелкиваю заколки, разбираю пучок на затылке и воздушные завитки по бокам, а затем начинаю все заново. Мы с Эрвином были приглашены на День Рождения Миреи в прошлый наш приезд в поселок. Ее ленту я обычно вплетаю в косу, или же просто небрежно перехватываю этой лентой волосы сзади, мне редко хочется сделать с волосами нечто замысловатое. В годы своей службы в разведотряде я обычно сплетала волосы в косу, и, так как одна из моих прядей была острижена каскадом и скошена набок, я делала из нее маленькую косичку и вплетала в основную косу с правой стороны. Мои сослуживцы находили это причудливым и необычным, а я сама делала это просто для удобства. Сейчас же мне хочется сделать какую-то особенную прическу, которая подчеркнула бы изящную элегантность ленты, подаренной Миреей. Мне очень нравится эта лента, и я хочу, чтобы Мирея об этом знала. Хотя, конечно, она и так об этом знает, я нередко говорила ей о том, как люблю ее подарок. Эрвин сидит в кресле неподалеку от меня, забросив ногу на ногу, и листает книгу в темно-коричневой обложке. Изредка он останавливает свое внимание на строках в книге, чаще же он смотрит на меня, я замечаю его взгляд в зеркале и начинаю думать, что книга ему служит «прикрытием», чтобы сделать вид, что он увлечен чтением, как только я поинтересуюсь, чем он там занят. Я ловлю на отражающей поверхности взгляд небесно-голубых глаз, и в них блестит такой неописуемый восторг, что меня тянет мягко улыбнуться. И я улыбаюсь, опуская взгляд в пол, и, наверное, этот жест очень глупый; я представляю, как по-дурацки я выгляжу, когда делаю так… Но улыбка сама растягивается, уголки губ устремляются вверх, я качаю головой, поражаясь странной нелепости ситуации. В глазах Эрвина безграничное любование, искреннее восхищение, океан теплоты, вздымающиеся волны нежности; я выдыхаю с легкой дрожью, меня этот взгляд, наверное, вводит в некоторое смущение, и я в один момент хочу фыркнуть — не хватало мне еще смущаться его, — а в другой я с мягкой улыбкой отпускаю себя и позволяю себе это чувствовать. Все-таки… есть в этом смущении какое-то особенное тепло, мягкое и трепетное, разливающееся под кожей. Я, отвлекшись от волос, бросаю беглый взгляд на голубую, в тон ленте, блузу, украшенную кружевом на рукавах и на груди, затем снова смотрю на взгляд Эрвина в отражении. Меня так и тянет тихонько рассмеяться: Эрвин Смит, мне на удивление любопытно, о чем же сейчас ты думаешь, когда смотришь на меня такими восторженными глазами… — …Я люблю тебя, прекрасная элдийка, — фраза Эрвина застает меня на вдохе, из-за этих слов воздух замирает в легких, но я справляюсь с этим быстро, не позволяя заметить моего замешательства. Я оборачиваюсь через плечо, придерживая переброшенные на грудь волосы левой рукой, смотрю чуть исподлобья, улыбаюсь с легким недоверием. Взгляд у Эрвина совершенно искренний. В глубинах зрачков я могу прочитать по буквам фразу, которую он только что сказал. На губах у Смита легкая улыбка, нежная и трепетная, безмерная искренность просматривается во всем его естестве. Это и есть то самое, настоящее, бесхитростное, то, что он чувствует, он меня… любит. Я могла бы догадаться об этом и без слов. Эта любовь сквозила в каждом его действии, в каждом взгляде и жесте. Он с самого начала, с того самого момента, как я добралась до этого дома, его последнего дома в глубине леса, относился ко мне по-особенному, это чувствовалось в мелочах, только тогда мне было не до этого, я была поглощена своей ненавистью и пробуждающим чувство долга милосердием… Два чувства, что создавали и продолжают создавать во мне неописуемые противоречия… А Эрвин любит меня, он уже долгое время меня любит, и он выражал это тысячей других слов, даже не произнося слово «люблю». И у меня в душе странное чувство — я не удивлена, сейчас я ощущаю, что знала об этом уже давно, и это знание как-то прочно обосновалось рядом, оно идет со мной бок о бок уже столько времени, что я понимаю, что та секундная заминка, которая произошла, когда я только услышала его признание, случилась не из-за удивления. Я не была удивлена, я просто… «Прекрасная элдийка»… Я помню эти слова. Так назвал меня один из пленных марлейцев, которого заставили прислуживать в штабе разведкорпуса, заниматься грязной работой, уборкой и прочими делами, которые считались для солдат наказанием за дисциплинарные нарушения. Он пытался подойти и заговорить со мной несколько раз, но его постоянно оттаскивали другие солдаты, давая пару пинков под ребра и отправляя работать дальше. Я понимаю их мотивы: они не могли доверять ни одному пленному, они боялись за свои жизни и за жизни других солдат. Они не знали, что он задумал. Но я чувствовала, что он не враждебен. Потому попросила их оставить его в покое. Он и прозвал меня «прекрасной элдийкой», он не стал спрашивать моего имени, а я, не представившись сразу, не стала называть свое имя и потом. Как мне показалось, это уже было каким-то… лишним. Однажды он подошел, когда я в группе других девушек-солдат ожидала построения. Он снова назвал меня «прекрасной элдийкой». А Эрвин, проходя мимо, приостановился и еле заметно кивнул, соглашаясь с его словами и бросая на меня теплый взгляд. Я и до этого была слегка не в ладах со многими коллегами женского пола. Я ощущала, что они меня недолюбливали, а после этого случая, как мне показалось, они и вовсе стали меня тихо ненавидеть. Я же тогда кивок командора не восприняла как-то по-особенному… И к словам этого пленного марлейца не прислушалась. Но… этот марлеец вызвался обеспечить прикрытие на материке, когда мы отправились в разведывательную миссию. И он погиб, оттолкнув меня с линии огня, когда мы отступали после поглощения Эреном Молотоборца и захвата Зика. Наверное, у этого марлейца были ко мне какие-то чувства… И у Эрвина… выходит, еще с тех пор? Наверное, мой взгляд становится вопросительным. Эрвин медленно моргает, мягкая улыбка искрится на восторженно приоткрытых губах. Он сейчас будто читает то, о чем я думаю, вместо своей книги, в голубых глазах растекается безбрежным медовым океаном то самое чувство, о котором он сказал, и он продолжает, неотрывно глядя мне в глаза: — Я очень давно тебя люблю… Я вздыхаю, я хочу покачать головой, но удерживаю себя от этого жеста. Я не знаю, как этот жест будет расценен, и более того — я не знаю, что я сама хотела бы этим сказать. Я не понимаю, все же это… оказалось в каком-то плане внезапным. Я знала и чувствовала, просто сейчас оно обрело силуэт, четкие формы, ощущения — расплывчатые, играющие полутонами и оттенками, — превратились в слова. И, наверное, мне нужно как-то на это среагировать, а я стою и неопределенно смотрю вниз и в сторону. Затем медленно оборачиваюсь к зеркалу, размеренно вдыхаю и смотрю в его отражающую гладь, ловя на ней взгляд Эрвина. В глазах Эрвина мягкое понимание и безграничное принятие. Он не ждет, что я скажу что-то, он не требует ответа, не пытается угадать, что я чувствую. Мне кажется, когда он собирался мне это сказать, он понимал, что этот момент — только для него. Что эти слова — это то, что он хочет сказать, но при этом я не обязана хотеть их услышать. И в его взгляде столь явное принятие этого, столь самоотверженная отдача, в них столько чистой, разливающейся океаном искренности, что мне становится… наверное, больно. И в чем-то горько. И стыдно. Все эти эмоции прорастают в глубине души, они не видны на поверхности, это спасает: я выгляжу спокойной и внимательной, я жду его следующих слов, интуиция подсказывает, что они есть, что их много; я думаю о том, что самообладание мне придется сохранять еще долгое время. Он меня любит… Так долго и так… по-настоящему. Я чувствую это всем своим естеством, многие детали занимают свое место в паззле, недостающие мазки заполняют картину… Я вижу эту любовь, лучистую, ясную, Эрвин преподносит мне ее, отдает без остатка. А что чувствую я? Я до сих пор метаюсь в неопределенности, пусть и позволила себе быть с ним, позволила существовать нашим странным, не поддающимся описанию отношениям… Я помню, каким был этот человек, я помню, что случилось раньше по его вине, я ненавижу это и ненавижу его за это. Я не могу перечеркнуть воспоминания об этом только потому, что меня к нему столь часто неистово тянет. Я не могу забыть о том, что он жестокий, не знающий границ, эгоистичный зверь, только потому, что я чувствую близость между нами. Я ощущаю что-то, что не могу обернуть оболочкой из слов. Это сверкает и искрится, издеваясь, а иногда жжет, напоминая о себе болью. В какие-то моменты оно согревает, окутывает паутиной тепла, а через секунду может вонзить под ребра жало. Я не понимаю этого чувства, я теряюсь в словах и мыслях. Я чувствую вкус этой эмоции — горький и сладкий, терпкий и мягкий. Я медленно выдыхаю, отвлекаясь на свое отражение в зеркале. Прекрасная элдийка… Я склоняю голову набок и рассматриваю темные волосы, сброшенные через левое плечо на грудь. Кофейно-каштановый оттенок переливается в мягком свете от зашторенного тюлем окна, крупные хаотичные волны, густые и тяжелые, сейчас свернуты в более-менее свободный жгут, на конце которого рассыпаются на шаловливые кисточки отдельных прядей. У меня кремово-персиковая кожа, я почти не загораю, что странно для здешней местности. До отбытия на службу в войска я жила в очень лесистой местности, солнце скромным гостем заглядывало сквозь кружево листьев и иголок, в таких условиях загар не заработаешь… Помнится, тогда у меня кожа была бледнее. Здесь же в горах больше открытых участков, я провожу на солнце немало времени, но загар по-прежнему ко мне не липнет. И веснушек у меня нет. Мы с солнцем, кажется, не являемся близкими друзьями. Я почему-то сейчас думаю о том, что Эрвину бы подошли веснушки. Светлые, почти сливающиеся с кожей по оттенку, едва заметные… Звездной россыпью ложащиеся на переносицу… — Я запомнил тебя как девушку с альбомами, — голос Эрвина тихо, осторожно выводит меня из лабиринта мыслей. — Помнится, в начале службы, когда мы были на базе, ты в любую свободную минуту рисовала. Мне не удавалось посмотреть тогда, что ты рисовала в своих альбомах, но мне было очень интересно… — я снова ловлю его взгляд в зеркале и отвечаю легкой улыбкой. — Наверное, было бы странно с моей стороны подойти и спросить, да? — он тоже улыбается, простодушно и весело, я хмыкаю и чуть качаю головой. — Не странно, — отвечаю тихо, улыбаясь шире. Становится как-то… легко. Он будто специально пытается сделать этот разговор легким для меня, и я ему благодарна, я признательна за то, что он задает такие бессмысленно-дурацкие вопросы, а не другие, более глубокие, на которые сейчас у меня нет ответа. — А затем в какой-то момент Майк приводит тебя на наши посиделки в баре! — Эрвин чуть запрокидывает голову и еле слышно смеется, жмурится, его волосы немного растрепываются и мягко сверкают в рассеянном мареве света. — И я думаю: «Это же та девушка с альбомами!» Я помню… — он медленно моргает, замолкая на миг. — Я помню, как ты смотрела обычно в сторону, пребывая где-то в своих мыслях… Поначалу я думал, что ты смущаешься, ведь рядом высший офицерский состав, но со временем я понял, что это не так… Просто большие компании — не для тебя, — Эрвин неброским жестом потирает переносицу, смотрит вниз и улыбается, а затем переводит взгляд на меня. — Тогда я просто наблюдал за тобой, я часто наблюдаю за своим окружением, стараясь таким образом узнавать людей. Ты выделялась из толпы… Молчаливо, тихо, но ярко, в какой-то момент я понял, что не могу отвести взгляда. Смотрел на тебя во все глаза и думал: «…Кажется, я влюбился в девушку своего друга…» — он качает головой, будто признавая, что ситуация тогда сложилась откровенно дурацкая. А взгляд у него искренний, ясный, восхищенный, полный безграничного любования. — Ты просто невероятно восхитительная, знаешь… Я чуть улыбаюсь, глядя на свое отражение. Эрвин продолжает говорить, он много говорит о том, какая я потрясающая и удивительная, а я задумчиво смотрю в зеркало на подбородок с ямочкой, на мягкую линию скул, на четкие темные дугообразные брови, плавно сужающиеся ближе к вискам… На выразительные губы, на профиль, что друзья называли аристократичным, на округлые тепло-карие глаза с приподнятыми острыми внешними уголками… Я скольжу взглядом задумчиво в глубину своих зрачков, пытаясь отыскать в их черноте что-то… На какой-то миг мне кажется, что я ищу там ответ на слова Эрвина. Ищу то, что могла бы ему сказать. Но это не так. Я не хочу ничего говорить. Я думаю, думаю, думаю… И снова прихожу к выводу, что я не умею разбираться в своих эмоциях так качественно, как мне бы хотелось. Я не знаю… Да чтоб его, я не знаю, что я чувствую к Эрвину! Не знаю и не могу разобраться сейчас, а его искренность захлестывает с головой, но не вызывает чувства вины. Я чувствую, что он делает все, что может, чтобы я не испытывала сейчас угрызений совести за свое молчание. Я бы, наверное, не молчала, Эрвин… Если бы я могла хоть как-то описать словами то, что чувствую… — Ты такая… — Эрвин говорит мягким голосом, этот голос успокаивает, окутывая, я снова легонько улыбаюсь, аккуратно облизывая губы и неслышно хмыкая. — Ты безумно красива, ты потрясающе мудра, ты — это что-то удивительно прекрасное… Знаешь, я все же очень счастливый человек, — он улыбается чуть загадочно и смотрит на меня исподлобья. — Это действительно счастье — тебя любить… — Эрвин Смит… — я вдыхаю полной грудью и с шумом выпускаю воздух через нос. — Прекращай уже болтать. Следующий вдох получается коротким, воздух застревает где-то под разлетом ребер. Он и правда счастлив… Я это чувствую всей душой, и это как удар под дых. Я качаю головой, выдыхая вместе с воздухом колючую горечь. Почему-то сейчас больно чувствовать себя палачом… Я снова облизываю губы и заворачиваю волосы двумя свободными жгутами по обеим сторонам головы, собирая на затылке в пучок и закалывая шпильками. А затем оборачиваюсь к Эрвину, растягивая в пальцах голубую шелковую ткань: — И помоги мне завязать ленту.